Великий Моурави 5

почувствовало, кто дороже заплатит. Не

опоздать бы! И неудержимо ринулось вперед, не разбирая троп и дорог.

Что-то дрогнуло, закачалось!

Тревога! Она растет, ширится от долин до вершин!

Уже никто не помнит того времени, когда от вершин до долин разливалась

веселая песня птиц, слышалось в чаще

довольное урчание зверей и кругом звенел торжествующий над жизнью голос

человека...

Решено! В один из дней Саакадзе направил в Тушети гонца, дабы

предупредить Анта Девдрис о близящемся уходе

из Картли персидских войск Иса-хана и Хосро-мирзы. Пусть Анта Девдрис, помня

уговор с Моурави, будет непоколебим и

не поддается никаким требованиям. Благодатный час неизбежен, но пока Иса и Хосро

не покинут Кахети, пусть тушины не

спускаются по тропе Баубан-билик и не завязывают битву с Исмаил-ханом.

Круто обрывалась над бездной взлетевшая на вершину тропа. Саакадзе,

вопреки своей неизменной недоверчивости,

решил упрочить сговор с князьями и охотно пошел на переговоры со всеми, кто

обещал дать войско.

Итак, все началось сызнова, хотя в повторении уже много раз пройденного

мало пользы...

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Подолгу взирал князь Газнели на белесоватые облака, проносящиеся к

Шави-згва - к Черному морю. Они

заполняли громадные пространства, сами превращаясь в клубящееся море,

поглощающее горы, и лишь отдельные вершины

торчали, как острова, сопротивляясь свирепой стихии. И внезапно не стало неба,

прокатились подземные гулы, готовые вот-

вот вырваться из раскаленных глубин и разметать Бенари. И это буйство воздуха и

огня усилило чувство беспокойства,

охватившее старого князя, ибо он твердо верил, что на отуреченной земле, где

нашел приют маленький Дато, в едином

союзе действуют все нечистые силы.

"Почему медлят? Почему?" - встречал Газнели каждое утро тревожным

вопросом. Ведь решено увезти его внука,

надежду рода, в Абхазети. Но утро оставалось глухим и бесстрастно тащило за

собой влажный плащ тумана, окутывая им

продрогшие леса на угрюмых склонах.

Газнели прикладывал ко лбу, покрытому испариной, шелковый платок и в

смятении закрывал узкое окно, за резьбу

которого цеплялись серые пряди тумана. Шагая по пустынным каменным переходам,

князь не переставал ужасаться: как

мог сам он так беспечно пребывать в Тбилиси, в этой пасти дракона?

Теребя свисающие седые усы, он старался унять дрожь и то нервно снимал,

то вновь надевал на пальцы перстни с

зловеще мерцающими рубинами, то вдруг сурово останавливался перед Хорешани и

вслух продолжал свои мысли:

- А разве здесь, под крылом ястреба, именуемого Сафар-пашой, более

безопасно? Каждый день, как горячий уголь

в мангале, опасен. Мир рушится, боги беспомощны, а глупцы блаженны - ничего не

замечают!

- Конечно, в том царстве, где властвует зеленый черт, где, обняв ведьм,

под звон тимпанов пляшут козлы, веселее, -

вздыхала Хорешани и все-таки мягко настаивала: - Подождем, пока из

Константинополя вернется Дато, ведь воздух

насыщен тревогой, и, увы, неизвестно, когда еще удастся ему повидать сына. Пусть

полюбуется и убедится, что маленький

Дато растет таким же беспутным, каким вырос большой.

Хмурился, сопел Газнели, но приходилось покоряться.

Внезапно, к удивлению садовника, князь перенес свои утренние прогулки в

конюшенный двор. Прохаживаясь

вдоль стен, он прислушивался к шуму, доносившемуся из конюшни: ему ли не знать,

к чему ведет перемена в поведении

коней! Разве жеребцы не похожи на своих хозяев? В обычное время они спокойно

жуют, вкусно хрустя ячменем, фыркают

при чистке, с удовольствием купаются в реке, косятся на соперников и горделиво

вскидывают головы при встрече с

кобылицами. Но вот старший конюх начинает озабоченно осматривать подковы.

Повеяло грозой. Вмиг кони, навострив

уши, задергают ноздрями, обнюхивая воздух, нетерпеливо забьют копытами, заржут

так, что эхо в горах отзовется, и,

встряхнув гривой, начнут рваться из конюшни, будто оса ужалила их. Тогда

наверняка можно определить: хозяин снял со

стены щит и опоясывается мечом.

И разве князь не был прав?

Сначала в полном испуге прискакал какой-то посланец, потом Моурави

озабоченно послал куда-то своих гонцов - и

началось!.. Даже щиты уже были сняты со стен. Но на рассвете, как ветер с высот,

нагрянул Бежан с двумя монастырскими

дружинниками. Конюх, сдвинув брови, ворчал, расседлывая взмыленных коней:

"Добротные скакуны! Но не следует

божьему человеку так безбожно их загонять. Видно, по ласке матери соскучился,

близких повидать захотел... Э-эх!.."

Но нет, не ради материнской ласки, не ради встречи с близкими проделал

опасный путь отважный монах Бежан,

сын Георгия Саакадзе.

Не успели смолкнуть приветствия, не успели застольники опорожнить чаши

с вином, как Бежан нетерпеливо

попросил отца уделить ему внимание. Оказывается, прогулка по саду не

способствует серьезной беседе - шипы помехой, и

охотничий зал тоже - чучела птиц мешают. Раскатисто захохотал Саакадзе и по

каменной лесенке направился в свою

башенку. Бежан, войдя следом, поспешно затворил на задвижку кованую дверь и,

волнуясь, зашагал от ниши до тахты.

"Совсем как я", - с усмешкой подумал Саакадзе и умышленно не нарушал

молчание.

- Отец, - не выдержав, заговорил Бежан, - неужто ты по моей тревоге не