Проект "Гамаюн"

«Старый болван, – думал Пшимановский, повернувшись и шагая к двери – Мне даже жаль тебя... Как бы ни пошли дела, ты уже сегодня будешь корм червям. Вот и все твои приятные открытия...».

Генерал провожал его улыбкой до самых дверей. Как только Пшимановский вышел, улыбка опала как ненужный увядший лист с зимнего дерева.

***

Его имя было Абу-л-Фатх Абдульхафиз ибн Taймулла ибн Имадуддин ибн Убай Aарифи. Это был не самый полный вариант. Его он использовал в официальных документах, при соблюдении формальностей. Если бы потребовалось, он мог накручивать имена предков вглубь истории до двадцатого колена, и далее. Но для краткости, особенно когда приходилось общаться с неверными, он представлялся просто – Абдульхафиз.

Аллах не рекомендовал своим последователям затуманивать разум вином. К счастью, пророк Мухаммад – мир ему, – поведал об этом миру в слишком велеречивой форме, отчего по смыслу получилось что все беды связанные с вином, происходят именно от первой капли. Абдульхафиз аккуратно макнул край салфетки в бокал, вытащил ее, и подождал, пока красная капля с пропитавшейся ткани, не упала вниз. После этого он отложил салфетку, сделал небольшой глоток, и застыл, согревая бокал в руках.

Дверь ведущая к кабине пилота открылась, и в салон заглянул смуглый мужчина с умными, узко посаженными глазами.

– Пилот говорит, мы прибудем примерно через двадцать минут. Скоро начнем снижаться, господин.

– Спасибо, Хусам. Иди.

Мужчина приложил руку к сердцу и вышел.

Он откинулся, рассеянно осмотрев роскошный салон, и темноту за прямоугольным, со скругленными краями иллюминатором. Мыслями он был далеко. Он попытался вспомнить, – когда же он стал Абдульхафизом? Но это был сложный вопрос. Это случилось очень давно, а превращение происходило постепенно. Наверно все-таки отправной точкой было время, когда подыхающий от голода мальчишка-сирота, не имевший ни одного родственника, окончательно уверился, что этом мире существует только один закон – выживает сильнейший. И выживает он на крови и костях убитых им слабых. Только набросав груду тел, по ним можно залезть наверх... Или все-таки отправной точкой нужно считать момент, когда ему сделали предложение, от которого невозможно было отказаться? Его не обманули, со временем он получил все что было обещано. Деньги обретали материальную приятность в виде машин, яхт, самолетов, и женщин, рядом с которыми наверно бледнели и райские гурии... И плата пока была приемлемой. Своей смертью платили другие, в тех местах куда ее приносили люди с нездоровым блеском в глазах, и застывшим на устах криком «Алла Акбар!». Этих людей часто называли фанатиками... Он был согласен. Но собственно, – что есть фанатизм? Это всего лишь пиковое проявление веры. А вера свойственна любым людям, где бы они ни жили. И совсем неважно, что одни верят в необходимость создания всемирного мусульманского халифата, а другие, скажем, что одна страна на земле вправе решать, куда сегодня нести на крыльях бомбардировщиков свои представления о демократии. Вера воспитывается обстоятельствами и окружением. Вера лишь инструмент, которым лидеры направляют людей в нужную им сторону. Важна лишь степень силы веры.

Абдульхафиз давно составил в себе своеобразную шкалу: Самые сильные готовы за свою веру убивать других, и умирать сами. Мусульманские фанатики обвязанные поясами шахидов входили в переполненные людьми магазины. Советские фанатики со связками гранат кидались под немецкие танки. Японские фанатики направляли свои самолеты в американские авианосцы... И везде, где врагу противостояли фанатики, тот рано или поздно начинал терять уверенность в победе. Гораздо меньше по шкале силы стоили те, кто готов был ради своей веры убивать, но не был готов умирать. В самом же низу были те, кто ради своей веры не был готов ни убить, ни умереть сам. Таких в последнее время расплодилось очень много, особенно в западных разжиревших странах. Свое жалкое состояние они привыкли оправдывать словами, «цивилизованность» и «гуманизм». И предпочитали не замечать, что сами их рассуждения возможны лишь до тех пор, пока их охраняют хорошо тренированные государственные убийцы. Впрочем, – это ведь тоже вера, и ее тоже кто-то воспитывал. Одного учат, что если он войдет с килограммом пластида в детский сад и нажмет кнопку, то сразу попадет в рай. А другого, что он попадет в рай, если будет исправно платить налоги, и слегка возмущаться за сытым безопасным обедом жестокостью охраняющей его армии...

Была еще интересная категория людей, которую Абдульхафиз так и не понимал до конца. Те кто не был готов убить за свою веру, но был готов умереть... Священники и муллы... Скорее всего это тоже была сила, но из-за какой-то ошибки перевернувшая вверх ногами.

Установив шкалу силы, Абдульхафиз нашел в ней место и для себя. Он легко был готов убивать за свою веру, и посылать на смерть других. Вот умереть самому, – да, пожалуй, не был. Ведь его вера как раз и состояла в том, что жить нужно хорошо, богато, и всласть, компенсируя нищету и голод, которых он досыта нахлебался в детстве. Со смертью все эти условия становились невыполнимыми. Положа руку на сердце, Абдульхафиз скорее всего не верил ни в Аллаха ни Джанну, ни в джаханнам, хотя и происходил из очень религиозной семьи. В аду он жил в детстве. В чем-то гораздо более близком к раю, он жил сейчас. Сегодняшнее положение его полностью устраивало. Кстати именно по этой причине он никогда не пытался обмануть своих хозяев... Организация Абульхафиза «зеленый фронт мучеников Ислама» была достаточно известной среди радикальных мусульманских течений. На ее счету было несколько весьма громких терактов, а так же поддержка людьми деньгами и оружием «джихада меча» против неверных, в различных регионах. Для кого-то вопрос веры, для кого-то – Абдульхафиз отсалютовал самому себе, чуть приподняв бокал, – просто бизнес.

В дверь снова заглянул Хуссам.

– Господин. Пилот говорит, сейчас будем садиться. Лучше пристегнуться.

Абдульхафиз кивнул. Когда Хуссам исчез и самолет начал снижаться, он забормотал – Бисмилляхи Рахмани Рахим...

Любой шпион, да и не только шпион, вообще всякий, кому очень долго приходится носить маску, знает, что с годами она пускает корни, и человеку уже невозможно точно провести грань между собой и придуманной личиной. Абдульхафиз считал, что не верит, но перед посадкой он уже почти рефлекторно забормотал молитву, которую произносит перед началом любого важного дела каждый мусульманин, прося у Аллаха послать удачу его делам. То что Абдульхафиз сейчас просил удачи в деле, которое при благоприятном для него окончании должно было погубить несколько десятков человек, а позднее возможно и многие миллионы, его не смущало. В его кругах такие просьбы к Аллаху считали вполне нормальными.

***

Голова не болела. Голова разваливалась на куски. Не то что от движения, даже от попытки мыслить. Хотелось снова забиться, убежать обратно в вязкую темноту где небытие обещало полную свободу от всего. В том числе и от боли.

...На то чекисту и наган... – Всплыл откуда-то в голове, звонкий мальчишеский голосок. Голосок раздражал самим фактом своего появления, и он попытался спрятаться от него, чтобы снова наступило великое ничто. Бесцветное безмолвие.

На то чекисту и наган

Дан трудовым народом.

Чтоб защищал он свой народ

Во всякую погоду!..

Голосок снова заныл надоедливый, как писк комара в ночной комнате. Он опять сделал попытку спрятаться, представить, что голоса не существует, равно как не существует и остальной мир. Вакуум. Безвременье до семи дней, когда кто-то начал творить...

Враги крадутся там и тут

Подлы и вредоносны.

Но бережет чекист наш труд!

Колхозный и совхозный!..

Сгинь, пропади! До него дошло, чем его так раздражал голосок. Этот мальчишеский фальцетик читал стихи в лучших традициях застойного советского официоза. В таком замедленном торжественном темпе, что декламатора хотелось подогнать пинком пониже спины, и с настолько преувеличенным выражением, что начинало подташнивать. Сразу вспоминался какой-то маленький выступленец, распевавший патриотические песни вместе с хором мальчиков-зайчиков...

Голосок не унимался.

Чекист от партии родной,

Имеет чудо-книжку.

Взмахнет багровой книжкой он –

Злодей кладет в штанишки!

Ну точно, голос лауреата многочисленных детских премий конкурсов и фестивалей, – Бори Пупенчикова. Или как там его звали... Куда же от него спрятаться? А тот уже заполнил собой все, и становился все громче, набирая победную силу.

Пылает сердце как костер!

А голова – как льдина.

Руками чист, как Мойдодыр.-

Отрадная картина!

Чекист, – еще и коммунист!

Иначе не бывает.

Слова-близняшки, как Ильич,

И Партия родная!

Он понял, что больше не может этого выносить. Голосок раздражал, а от раздражения рождались воспоминания о советском официозе, мохнатых бровях дорогого Леонида Ильича... Или наоборот, мохнатые брови были у Бори Пупенчикова, а фальцет у Брежнева? Да нет, все точно. Бровастый генсек сидел в первом ряду, а тонкоголосый пионер Боря воспевал, стоя на сцене... Эта картинка внезапно оделась в рамку старого телевизора, с лупоглазым ламповым кинескопом... И все эти воспоминания рушили Великое Ничто, мир начинал расти мыслями и образами, а голова болела и он... Стоп.. А кто – он?

Артем застонал и медленно разлепил веки. Мир был шершавым и плоским как картон. Над ним по потолку оставляя за собой долгий хвост послесвечения хаотично плавали три круглых белых плафона. Он несколько раз моргнул, и неудержимая сила притяжения стянула все плафоны в одну точку. Плафоны произвели антипочкование и превратились в один.

Он медленно повернул голову вправо, и увидел обшарпанный некрашеный бетон. Тогда он попробовал подняться, что бы оглянется и тут в голову снова дало. На этот раз боль была не вообще, а с левой стороны головы. Точнее слева и сзади. Он протянул руку к затылку, и нащупал источник боли, который при прикосновении тут же выстрелил сигналом по нервам. На затылке вздувалась немалых размеров «гуля». И что-то было прилипшее к волосам. Артем поднес пальцы к глазам и увидел на них уже запекшуюся кровь.

Он вспомнил как бежал по коридору, и... Значит не убежал. Только не паниковать...

Начал аккуратно подниматься, чтобы не расплескать кипяток боли. Вот так, хорошо... Прижался к стене, правой стороной затылка. Тошнило.

Это была совсем небольшая комнатка. Или скорее камера. Без окон, что впрочем было естественно, если он находился там же, где и попался. Он сидел на железной двухярусной койке, принайтованной петлями к стене. Слева от него, в углу был туалет, представлявший собой вмонтированную в бетон чугунную воронку с дырой величиной в кулак. Справа в стене была железная дверь основательного вида, с окошком выше уровня груди, которое сейчас наглухо было задвинуто с противоположной стороной, задвижкой.

Артем шевельнул рукой и запястье отдало болью, не такой как голова, но все равно ощутимой. Он посмотрел на руки. На запястьях виднелись посиневшие следы от связки. Видимо когда его сюда притащили, развязали. Иначе у него бы ужа руки отвалились. Кто бы ни развязал – спасибо на этом...

Он дал себе десять секунд передышки. Закрыть глаза и посидеть привалившись к стене. Потом попробовал подняться и подойти к двери. Шаг успел сделать только один. Повело. Мотнуло так, что он рухнул на колени рядом с койкой, и упал бы совсем, если бы не успел ухватиться за нее руками. Вновь начала засасывать тьма, мир снова отодвинулся, и Артем почувствовал что теряет себя. Но тут из ничего опять возник голос. Другой. Совсем немелодичный, он задекларировал, скороговоркой. Артем почему-то подумал что будь у голоса тело, он бы сейчас приплясывал, топыря в разные стороны пальцы.

Никогда не туплю

ФСБ люблю!

Вошли сразу,

Нашли заразу.

Где был лучший «порошок»?

– У нас в клубе!

Где все схлопотали срок?

– У нас в клубе, аха! У нас в клубе!

Артем снова «всплыл», и скривил физиономию. На фоне этого, Боря Пупенчиков показался милым и родным. Но он понял, что впасть в беспамятство ему не дадут. Голоса в голове создавала психопрограмма «звонок», вживленная в мозг психотехниками конторы. В экстремальных ситуациях этот триггер активировал раздражители и не давал оперативнику терять сознание. Как психопрограмма определяла когда именно ситуация критическая, а когда оперативник хочет просто спать, для Артема было загадкой. Равно как и тексты вкупе с их исполнителями. Мало верилось, что их сочиняли те архисерьезные ученые мужи, которых ему приходилось видеть. Скорее всего, это уже шутки его собственного подсознания...

Нужно было решать что делать. Вломили ему по голове – ой как. Не боец. Значит, нужно было говорить лечебное Слово. Медицинский транс требовал времени. А его могло и не быть. Кто знает, когда к нему в камеру придут для серьезного разговора... Но альтернативы не было. Если бы кто-то вошел сейчас, то что он в сознании не дало бы ему никаких преимуществ. Его сейчас мог и детсадовец с совочком забороть...

Накатило.

...А чеченских сепаратистов,

Мы в сортире, – руками чекистов...

Он снова всплыл, сконцентрировался. И сказал Лечебное слово.

Мир изменился. Не так как в боевом режиме, а очень красиво и мягко, потому что лечить человека может только гармония. И главное, не было никаких голосов. Здесь им просто не было места.

***

Домиан Пшимановский стоял рядом с ответвлением от взлетной полосы, на которое только что вырулил приземлившийся самолет. Самолет был намного меньше его собственного, но Домиан подозревал, что стоит он, минимум столько же, а возможно и больше. Турбины уже сбавляли свой рев, заглушая обороты, и вскоре на поле наступила тишина.

Люк в борту самолета открылся. Из него выглянул смуглый мужчина восточной внешности, и закрепил за порог люка небольшой трап-лесенку. Через некоторое время на трап вышел другой человек. Возраст его трудно читался на загорелом лице. С равным успехом ему могло быть и тридцать, и сорок пять... Осанка, спокойный взгляд, вкупе с сединой в черной бороде обрамлявшей лицо, придавали ему благородный вид. Он был одет на восточный манер, в широкие свободные шаровары и длинную до колен неподпоясанную рубаху. Одежда была очень простой на вид, но подойдя ближе можно было увидеть что сшита она из тонкой дорогой ткани. Образ дополнял головной платок, с обручем фиксировавшим его на голове.

Человек остановился на верхней ступеньке трапа и осмотрелся вокруг. Потом он увидел Домиана, спустился вниз и пошел к нему. За спиной у человека появились еще двое, эти были тоже в головных платах, но одеты во вполне европейские черные костюмы, правда с рубашками без галстуков, с воротниками-стоечками. В них, несмотря на присутствие восточного колорита можно было без труда опознать охранников. Один нес в руке маленький плоский чемоданчик.

Пшимановский двинулся им навстречу.

– Приветствую тебя, Абдульхафиз. – Сказал он подходя к человеку.

– Мир тебе, Домиан. – Улыбнулся мужчина. – И да увеличит твои дни Аллах, милостивый и милосердный.

– Мы ждали тебя, – Домиан улыбнулся, хотя давалось ему это нелегко. Он был напряжен как пружина. – У нас все готово. Пойдем.

– Это Сейф и Хусам, – сказал Абдульхафиз показав на своих спутников. – Ты не возражаешь, если они пойдут со мной?

– Конечно. – Согласился Пшимановский. Про себя он удивился, почему с Абдульхафизом вообще так мало охраны, но потом подумал, – в данном случае, покупатель рассчитывал, что охрану от возможный сюрпризов ему обеспечит сам Домиан. Так бы и было, если бы... Пшимановский хорошо владел собой, но на всякий случай запретил себе думать об этом. Для него не было секретом, что многие тайно приговоренные к смерти партнерами или соратниками умудрялись чувствовать это даже за фасадом фальшивых улыбок и слов, которые до поры должны были отвести в сторону подозрения. Он не собирался выяснять, насколько развита интуиция Абдульхафиза.

Они вошли в ангар и подошли к лифту. Там их встречал командир наемников. Яцлав стоял с совершенно непроницаемым лицом.

– Внизу та самая лаборатория? – Спросил Абдульхафиз, с любопытством оглядывая ангар.

– Да, и не только. Там целый подземный городок. – Пшимановский подошел к пульту управления лифтом и снял телефонную трубку, что бы попросить опустить лифт. – Сейчас сам увидишь.

Абдульхафиз со своими людьми зашли на платформу. Яцлав сделал то же самое.