Цена Рассвета

Арья терпела бестактные (и, надо было отдать Инге должное, весьма проницательные) вопросы минут пять. Парни были куда менее любопытны, они быстро отстали, а зануда Инга шла рядом с Арьей до самого плаца. Наконец Арья остановилась, развернулась к будущей сослуживице, взглянула на нее в упор и медленно, едва ли не по слогам, произнесла:

— Послушайте, подпоручик Эспин, если вы хотите начинать службу с лазарета, то я с гауптвахты — не собираюсь!

— Ка-акие страсти! — восхитилась мерзавка, и, пока Арья искала достойный ответ, убежала к своей казарме. Девушка сплюнула ей вслед и отправилась к себе.

Ночью она сидела на подоконнике, свесив ноги наружу и любуясь чистым небом. На территории училища происходили безобразия, которые могут производить только выпускники, получившие назначения. Остальные курсы давно убыли на каникулы, но и четырех рот хватало, чтобы шуметь, мельтешить в темноте, звенеть бутылками и мелочью, ругаться шепотом и в полный голос, планировать и осуществлять шутки и розыгрыши. По обычаю командование закрыло на все это глаза — существовала неписаная традиция «позволить выпускникам побеситься вволю в училище, чтобы выветрилась последняя дурь». Арье все это не светило — только полчаса назад она закончила собирать вещи; к счастью, командир курса выдал ей уже заполненный обходной лист, теперь не было нужды тратить на него два утренних часа.

Огонек сигареты был виден в темноте издалека. Девушка вздохнула, не видя, но сердцем угадывая, кто именно к ней идет. Дорогой и любимый в очередной раз затянулся уже под самым окном, вспышка на мгновение подсветила улыбающиеся губы — до невозможного знакомая Арье ироничная улыбка.

— Прыгай, — предложил он.

— Ага, с третьего этажа, — фыркнула Арья. — Спасибо, дорогой!

— Не бойся, прыгай…

Арья нарочно метила мимо, уже не опасаясь сломать руку или ногу — «Я боюсь? Я?!» — но когда она почти коснулась ступнями земли, в воздухе вдруг вспыхнуло и погасло яркое голубое свечение. Девушка ступила не на землю, а будто бы на слой упругого и плотного геля, он погасил ускорение и только потом исчез. В руке у Кантора было что-то, похожее на пульт дистанционного управления.

— Что за…?! — изумленно вскрикнула она.

— Тише, девочка, тише, это тоже секретная техника…

— Я-то думала — тебе влетело за меня, а ты, гляди-ка, весь в секретной технике, — зло сказала Арья.

— Ах, вот в чем дело, — задумчиво заметил Анджей, потом усмехнулся. — Ну, прости.

— Да не за что…

Руки легли ей на плечи, Арья коротко дернулась, чтобы вырваться, но через мгновение уже сама вцеплялась пальцами ему в спину, позволяла стащить с себя майку, лишалась остатков разума от прикосновений. Все обиды были мгновенно забыты — на него нельзя было обижаться, невозможно было не любить, не прощать… Девушка не слишком понимала, как, почему оказалась перед ним на коленях.

Свет фонарика, бьющий по глазам, голоса, чей-то изумленный возглас.

— Вы изумительно начинаете службу, подпоручик Новак, — голос начальника училища. — Давно у нас не происходило ничего подобного.

Поднимаясь, Арья искала взглядом Кантора и надеялась, что он скажет хоть слово в ее защиту, но обнаружила, что он уже куда-то делся. Девушка стояла в кольце высших чинов училища, полураздетая, испуганная и униженная.

10

— Я? Третий круг? — Фархад споткнулся на ровном месте и замер.

Наставник, шедший на полшага сзади, тоже остановился. Разговор был затеян не в самом подходящем месте. В коридорах Гуманитарного Университета всегда царила толчея. Преподаватели, студенты, жрецы-наставники, абитуриенты, лаборанты и обслуживающий персонал — все передвигались быстрым шагом; медлительность почиталась за примету бездеятельности, а это осуждалось. Даже седовласые старцы с длинными бородами торопились, пусть и опираясь на палку или руку младшекурсника. Провожать преподавателей в летах считалось делом почетным.

Вокруг Фархада, в какой толпе он ни шел бы, всегда образовывался конус пустого пространства — так, словно он нес перед собой длинную палку, указку или швабру рукоятью вперед. Сам он не обращал внимания на такую ерунду: обычно на ходу был погружен в размышления. Подсказали приятели, шутившие, что рядом с ним удобно ходить даже по платформам подземки.

— Если ты Фархад Наби, то да, ты. — Наставник улыбался, глядя на растерянного юношу; уже не юношу даже, а молодого мужчину.

— Но чем я заслужил?.. — голос дрогнул, выдавая смущение.

— Коллегия наставников сочла, что ты заслужил. Будешь спорить?

— Нет, конечно же, нет…

— На подготовку тебе дается семь дней. Ты будешь проходить ее в центральном храме. Явись туда завтра и передай вот это, — в руку Фархаду лег лист золотистого пластика, тонкий, с причудливо вырезанными краями. Знаки на нем были неизвестны кандидату в посвященные третьего круга.

— А нельзя…

— Нет, — не дослушав, покачал головой наставник.

Фархад покорно кивнул, прикусывая губу. Новости обрушились на него снежной лавиной. Третий круг — уровень посвящения его отца. Радость и честь. Но — чужой храм, да еще и центральный, самый главный на Синрин… должно быть, тоже повод для гордости, только отчего-то под ложечкой легкий мятный холодок тревоги. Незнакомые наставники, все непривычное, другое. Нельзя было отказываться от невиданной чести, волнение необходимо было унять, изгнать из души прочь, но Фархад никак не мог взять себя в руки.

Наставник смотрел сочувственно и радостно: первый из его воспитанников достиг такого уровня так рано. Еще год назад он ходатайствовал в главный храм. Необыкновенно талантливый ученик, проявивший изумительное для его возраста рвение и прилежание в изучении законов Мана. Семья из «золотых десяти тысяч», безупречная, с первого дня колонизации Синрин верой и правдой служившая обществу и храму. Год спустя пришло приглашение — высокая милость, уникальный случай. Двенадцатилетних посвященных третьего круга на планете было лишь двое. Фархад мог стать третьим — за три месяца до защиты дипломной работы в Университете.

В подготовке, как обнаружил вскоре Фархад, не было ничего необычного. Он уже проходил через нечто подобное. Крошечная келья глубоко под землей. Толстые стены не пропускают звуков, каменная плита двери опускается беззвучно, достаточно лишь приложить руку к выступу на камне. На день — кувшин с водой, горсть сушеных фруктов да помятая масляная лампа, судя по ее виду, времен заселения планеты. Жиденький, хоть и свежий матрас, набитый, если доверять обонянию, сухими травами. Вот и вся обстановка. Полумрак, тишина, гладкий темно-серый камень. Идеальные условия для сосредоточения. Ничего иного от кандидата в посвященные и не требовалось — только очистить разум от суетных мыслей, отвлечься от бега времени и тщетных мирских забот.

В келью его провожал парнишка-послушник, по виду лет семи. Фархад проводил его взглядом с привычной легкой тоской. Такие мальчики, воспитанники храмов, всегда вызывали у него ноющую зависть, смешанную с печальным осознанием неотвратимости судьбы. Никогда, ни при каких условиях он не смог бы стать храмовым воспитанником, а потом и жрецом. Он знал это с самого детства. И все же так хотелось изменить свой жребий, променять бело-лазурную форму студента на лиловое облачение послушника…

Семь дней то летели камнем, сброшенным в лестничный пролет, то тянулись патокой из начинки пирожка. Юноша выспался так, как не мог уже многие месяцы, вспомнил все, чему его учил наставник — три способа сосредоточить ум на одном изречении или одном слове из свода законов; три способа рассредоточить сознание и полностью заглушить шепот мыслей; три способа рассказать наизусть главу законов — прямо, в обратном порядке и назидания отдельно, рассуждения отдельно.

Наконец настал день испытания. Фархад ожидал, что его просто проводят в зал, но на этот раз все оказалось иначе. Сначала — ритуальное омовение в узком бассейне с темной водой, пахшей причудливо и горько. Вода оказалась солона на вкус и больше походила на настой неведомых трав. От нее кожа разгорелась, по мышцам разлилось пьянящее острое тепло, словно юноша вернулся с заснеженной поверхности планеты в теплый шлюз родительского дома.

Потом все тот же молчаливый парнишка, что половину декады приносил Фархаду воду и пищу, жестом велел ему выбираться из воды, подал одежду. Она оказалась не той, в которой кандидат явился в храм, другой, безупречно чистой, хотя и явно не новой. Тонкая широкая рубаха из светлого материала, внутренний шов на рукаве застрочен лишь до локтя. Такие же легкие и широкие штаны чуть пониже колена. Обуви ему не предложили, но каменный пол был на удивление теплым.

Узкие коридоры, прорубленные в скальной породе, освещались едва-едва. Фархад не мог разглядеть, что является источником зеленовато-голубоватого света, сочившегося из ниш под самым потолком. Насекомые? Грибы? Он быстрым шагом шел за послушником и удивлялся тому, о какой ерунде думает в подобный момент. Будущий психолог, он прекрасно понимал, что это — один из способов отгородиться от тревоги ожидания, но способ оказался столь забавным, что юноша не заметил, как начал улыбаться. Наблюдение за собой, как за учебным материалом, всегда его развлекало.

Его ждали двое в коротких балахонах с отметками храмовых техников, третий — почтенный патриарх, посвященный седьмого круга, стоял чуть поодаль от невысокого ложа, застеленного тонким полотном. Фархад с опаской покосился на прибор, стоявший в изголовье. Тот больше всего походил на доисторический энцефалограф, которые показывали в учебных фильмах по истории психологии. Техники не собирались давать никаких объяснений. Ему жестами велели лечь, налепили на голову электроды, нахлобучили поверх глухой шлем и оставили в покое.

Электроды на висках едва заметно завибрировали, слегка нагрелись. Фархад точно знал, что веки его плотно закрыты, да еще и прижаты дисками датчиков, но вдруг начал ясно видеть через них, через глухое черное забрало шлема. Невысокий потолок — полированный камень, черно-белый узор, переплетение снежинок по верхнему краю стены. Бесстрастное лицо седого старика с длинной белой бородой, пронзительный взгляд глаза в глаза…

Дальнейшее было чередой путаных и бессвязных видений, сменявшихся слишком быстро для того, чтобы Фархад полностью запомнил хотя бы один сюжет. Ему казалось, что с ним сразу происходит несколько никак не связанных между собой событий. Одни были забавными и казались сюжетами коллективных компьютерных игр, где цитаты из книги законов служили пропусками на следующий уровень. Другие заставляли кричать от ужаса и боли, биться в судороге страха — и параллельно бежать, бежать, бежать по коридорам за какой-нибудь пустячной безделушкой.

Сколько длился этот морок, Фархад не знал. Может быть, полчаса, может быть, полгода. Кажется, кто-то давал ему напиться, а может быть, вода, стекающая по губам в пересохшую глотку, была лишь частью очередного сюжета, как и умелые, но слишком равнодушные пальцы, разминавшие ему плечи и кисти рук. Он очнулся внезапно, вынырнув из недолгого сна, как со дна бассейна. Сознание еще беспокойно трепыхалось, не в силах избавиться от отголосков чужеродного влияния, но Фархаду подали кружку с крепким травяным чаем, потом полотенце — отереть пот с лица. Реальность оказалась солнечно-светлой, невзирая на полумрак зала испытаний.

Напротив на трехногом табурете сидел белобородый удивительно прямой старик. Одеяние из тонкого шелка складками ниспадало с костлявых плеч. Глаза у жреца оказались молодыми, слишком яркими для его лет. Прозрачная теплая голубизна не поблекла и не выцвела.

— Конечно, ты понимаешь суть этого испытания, — голос тоже оказался на диво звучным, без старческой хрипотцы. — Мы проверяем, способен ли ты принимать верные решения интуитивно, без рассуждений, способен ли ты действовать при неполной активности мозга… В этом больше науки, чем веры, хочешь сказать ты?

Фархад неловко кивнул, досадуя, что его удивление слишком явно проступило на лице. По правде сказать, он был весьма неприятно удивлен и процедурой испытания, и наукообразными рассуждениями жреца.

— Это еще не само испытание, но проверка, — покачал старик головой. — Впрочем, и ритуал испытания тебя удивит. Пойдем!

Жрец легко поднялся со своего табурета. Фархад сейчас не мог блеснуть той же плавной величавостью движений: голова все еще шла кругом. Идти оказалось недалеко, всего лишь к дальней стене зала, где за занавесью из плотной ткани пряталась крохотная комнатка. В ней стояли только два кресла — настоящее дерево, отполированное задами и спинами многих поколений, с удивлением понял Фархад, прикоснувшись к изголовью.

— Скажи, в Университете и поныне изучают обычаи наших врагов? — усаживаясь в кресло, спросил жрец.

— Да, конечно.

— Что больше всего в них удивило тебя?

Фархад помедлил, подбирая нужное слово. Хотелось ответить коротко и точно, как учили его до сих пор. Собеседник не торопил, глядя прямо перед собой. Взгляд упирался в грудь юноши, но не тревожил, не заставлял волноваться или суетиться. Должно быть, в выпитом чае содержался хороший транквилизатор: он успокаивал, но не лишал сознание ясности. Одна из многочисленных храмовых тайн. В курс фармакологии сведения о подобном препарате не входили.

— Бессмыслица, — подумав, сказал он. — Весь этот хаос без установлений и обычаев…

— У них есть свои обычаи, — не принял ответ жрец. — Они кажутся менее строгими, чем наши, но они существуют.

— Отсутствие почтения к старшим? — спросил Фархад, вспоминая недавно просмотренный фильм о вольнинских домах престарелых.

— Иногда правильный ответ кроется не в размышлении, а в его отсутствии.

— Женщины, — ляпнул наобум Фархад и слегка покраснел.

— На третий раз ты оказался удивительно близок к тому, о чем я хотел бы тебе поведать. Должно быть, изучая историю колонизации, ты не раз задавался вопросом, в чем причина разделения наших миров. В школьном курсе об этом говорится лишь вскользь. О, это поистине интригующая история…

Фархад машинально подтянул колени к подбородку, потом покраснел и попытался сесть приличным образом, но жрец коротким взмахом кисти велел ему сидеть, как угодно.

— Некогда двенадцать стран… ты знаком с этим понятием — страна?

— Да. Примерно как наши полисы. Территории, разделенные границами.

— Не только. Территории, на которых говорят на разных языках, пользуются разными деньгами, на них живут разные народности… Так вот, двенадцать таких территорий Терры, нашей прародины, снарядили два корабля для заселения пригодной к этому планеты. Одной планеты. Вторая должна была стать колонией, полезные ископаемые добывали бы роботы. Да, Фархад, изначально никто не планировал заселять Синрин. Корабли летели долгих шесть лет, и по дороге вспыхнул бунт. К нему было много причин, культурных и религиозных. Наши прародители стали жертвой несправедливости при распределении благ и не согласились ее терпеть. Далее восставшие, их была лишь шестая часть от общего числа, потребовали отдельный корабль и долю в имуществе. Изначально планировалось, что они заселят второй из континентов Вольны, но капитан первого корабля предал их повторно. Им не дали совершить посадку. Десять тысяч человек, с долей оборудования, худшей и меньшей, оказались принуждены высадиться на Синрин. Они надеялись на эвакуацию, но буквально через две декады произошла катастрофа — связь между колонистами и Террой прервалась, и, как оказалось, навсегда…

Фархад с интересом слушал жреца, еще не слишком понимая, какое отношение эта история, не слишком-то отличающаяся от школьной, имеет к его ответу.

— Чтобы выжить на планете, которая казалась непригодной к этому, нам нужно было все мужество и помощь высших сил. По счастью, на корабле нашлись двое, посвященных в истинную веру.

Юноша насторожился. На этом моменте история пошла вразрез с изученным прежде. По канонической общеупотребительной версии все колонисты изначально поклонялись Ману, но часть, увлекшаяся ересью маздакизма, восстала против правоверных.

— Мы создали наш мир, не слишком похожий на мир предков. По сути дела, мы отвергли обычаи Терры, все и сразу. Одна из тайн, которые не сообщают посвященным первого и второго круга, состоит в том, что традиции наших прародителей были близки к тем, что существуют на Вольне. Равноправие полов в том числе. Нам пришлось отказаться практически от всего…

— Я правильно понял, что предки на Терре жили так, как эти еретики? — стараясь говорить спокойно, поинтересовался Фархад. Последнее известие произвело эффект ведра ледяной воды.

— Совершенно верно. Но мудрые среди первых поселенцев сразу поняли, что эти обычаи для нас будут подобны смерти. Взгляни на мужчин Вольны, на этих презренных, лишь обликом подобных мужчинам, расслабленных и безвольных выродков. Зато женщины их мужеподобны и распущенны, по сути, не нуждаются в мужчинах. Как быстро они вымерли бы среди наших бесплодных снегов?

Фархад погрыз кончик косы, представил себе вольнинцев, оказавшихся в том же положении, что и предки, презрительно фыркнул.

— Маскулинизация женщин, феминизация мужчин — путь к вырождению общества. Мы делаем наших женщин покорными и связанными сетью обычаев, чтобы ни одному из мужчин не пришло в голову, что он может снять с себя бремя ответственности. Представляешь ли ты себе, как твоя мать состоит на службе, а твой отец прохлаждается в безделье? Как ты сам бездельничаешь, в то время как твоя супруга, забыв о деторождении и управлении домом, занимает начальственный пост?

— Глупость какая… ох, простите, господин жрец!

— Не стоит просить прощения за верные слова, — усмехнулся тот. — Каждая пятая семья на Вольне живет примерно так. Оттого уже второй век они стоят на пороге вырождения. Женщины не хотят рожать, ибо помощь государства ничтожна, а мужчина имеет возможность покинуть их в любой момент. Мужчины не приспособлены ни к труду, ни к умственным упражнениям, зато женщины преуспевают во всем. Если ты думаешь, что женщины не пригодны к этому по своей природе, то ошибаешься, Фархад. Мы заставляем всех думать так, но одна из главных наших тайн состоит в том, что они могли бы стать равными нам, мужчинам. Увы, тогда бы мы стали жалкими и беспомощными… В теплом климате Вольны эта роскошь убивает медленно. Нас бы она убила быстро. Подумай об этом, завтра я пришлю за тобой.

В келье Фархада ждал все тот же скудный ужин, но сейчас его не волновал вкус пищи и воды. Общественная система, основанная на учении Мана, вдруг засияла в новом свете, обрела безупречную стройность. Он хотел нести ее людям, служить ей всеми силами души…

11

Через три месяца самостоятельной жизни в столице Аларья научилась «свистеть» по полной программе. Она быстро разобралась, что этим загадочным словом обозначается умение жить, ни перед кем не отчитываясь, нигде официально не работая — словно поперек движения всего мира. Аларье это удавалось лучше прочих, и скоро компания стала называться не «спевкой Левы», а «спевкой Аларьи и Левы», причем Леву все чаще забывали упомянуть. Она пока что была несовершеннолетней, и потому милиционеры, проверив документы, отпускали ее: по законам Вольны на задержание несовершеннолетних требовалось пригласить социального работника, и они предпочитали не связываться. Шансы нарваться на патруль с «соцрабом» были минимальны, да и человека без формы в сопровождении двух милиционеров можно было заметить издалека.

К тому же из всей компании только Аларья умела делать что-то толковое. Пусть она и рисовала, по словам Михала, в стиле «деревенской школы», но именно это устраивало директоров яслей и детских садов, столовых и продуктовых магазинов. Ей можно было заплатить втрое меньше, чем любому государственному художнику, оформить заказ на кого-то из родственников и положить разницу в карман. Работать за гроши было обидно, но все лучше, чем вкалывать с девяти до шести на какой-нибудь дурацкой должности типа помощника продавца.

Деньги требовались постоянно. Михал каждый день требовал по десятку злотых на компоненты «дымки», но после нее по утрам невозможно было проснуться, и Аларья быстро привыкла перед работой выпивать по паре стаканов травяного чая, заварку для которого где-то покупал белобрысый. После него мир казался медленным, простым и понятным, работа спорилась сама собой — кисти так и летали по бумаге или пластику, идеи рождались быстро. Получалось не отвлекаться, рисовать, не отходя от витрины или стены по пять-шесть часов подряд. Потом болела голова и немели мышцы, но можно было надышаться «дымки» или пожевать горько-соленую коричневую жвачку, которая отлично расслабляла. А ведь еще нужно было есть, пить…

Аларья знала, что все это — и чай, и жвачка, и «дымка» — запрещено, но ей было все равно, точнее, даже нравилось это понимать. Официальное, разрешенное накрепко связывалось с милиционерами, гонявшими спевку из парков, арестовывавшими старших; с родителями, их грошовой зарплатой, нудным трудом, тупым восхищением сестрицей, безмозглой военщиной; с директорами детских садов и школ, через раз платившими половину от обещанного.

За месяц до ее совершеннолетия всю спевку арестовали: уже не за нарушение режима проживания, а за сбыт наркотиков. Аларью отпустили на месте, но на возвращение приятелей рассчитывать смысла не было. С нее самой взяли обязательство не покидать город и явиться к указанной дате для дачи показаний. Девушка, конечно же, наплевала на все подписанные документы, тем более что адрес она указала фальшивый — одну из давно покинутых «полян» в нежилом квартале. Тем не менее, через пару дней оказалось, что самые главные проблемы состоят вовсе не в конфликте с властями.

Без чая еще как-то можно было выжить: пока что подрабатывать было негде. Раньше заказы для нее находили Лева или бритая налысо Кшися, дочь каких-то чинов из министерства культуры. Отсутствие «дымки» и жвачки оказалось куда более серьезной проблемой. На третий день Аларья проснулась в холодном поту, ее тошнило, но она едва смогла доковылять до унитаза: суставы распухли и болели. Что такое ломка, она пока что знала лишь понаслышке и сначала подумала, что просто отравилась. Рука, полезшая в карман за жвачкой, натолкнулась на пустоту.

Аларья в панике обшарила карманы куртки, рюкзак, поискала под подушкой, потом по всей квартире заброшенного дома, где ночевала. Все кончилось, а это означало, что нажеваться и отоспаться, пока кишки не перестанет крутить, не выйдет. Смешивать компоненты для «дымки» она тоже не умела. Михал показывал, но у девушки вышло плохо, и тот сказал, что не судьба, таланта нет — значит, и соваться не стоит, только продукт переводить.

В аптеке она попросила обезболивающее. Провизор посмотрел на бледную и трясущуюся Аларью косо, долго расспрашивал о симптомах, предлагал обратиться в больницу. Девушка врала что-то связное и сама удивлялась тому, как хорошо и достоверно у нее получается. К счастью, проверять документы провизор не стал, а то имел бы право задержать ее и вызвать «Экстренную помощь».

Лекарства помогли лишь отчасти. Теперь суставы сгибались и разгибались без скрипучего ощущения попавшего под кожу песка, но ни боли, ни отека таблетки не сняли. К вечеру Аларья поняла, что придется идти на поклон к другим спевкам. Думать об этом было противно. За пять месяцев она успела перессориться почти со всеми лидерами, которых знала. Хваленая столичная молодежь оказалась плохо образованной, бездарной и не по уму амбициозной. Большинство спевщиков не представляли из себя ровным счетом ничего. Ни мозгов, ни вкуса, что уж там говорить о талантах. Природа не наделила. Да, конечно, они являлись лучшим из того, что породила Надежда, но, по правде сказать, до настоящих «свистков» им было, как до Синрин на вертолете…

Приходилось забыть об этом и отправиться в гости к кому-нибудь из «бакланов занудных». Деньги у нее пока что оставались. Достаточно вложиться в общий сбор, чтобы получить свою порцию счастья. Поблизости как раз обитала спевка Кирилла, или Кирю, как он предпочитал зваться на синринский манер, — вполне симпатичного парнишки, который давно уже подбивал к Аларье клинья.

В спевке Кирю Аларья продержалась недолго. Все там промышляли игрой на музыкальных инструментах, а ее учили только электронным клавикорду и органу, оба и весили, и стоили дорого, а потому найти их было негде. Вдобавок девицы в спевке оказались как на подбор ревнивыми и завистливыми ничтожествами, они постоянно интриговали против Аларьи и быстро начали цепляться к ней, найдя повод: не приносит денег, живет за их счет. Девушка скрипела зубами — ей дважды обещали заплатить, но указали на дверь, рисунки, которые она пыталась продавать, отобрала милиция, пообещав в следующий раз арестовать ее за нарушение правил торговли, ни одна художественная галерея разговаривать с ней не захотела.

Кирю тоже оказался тем еще бакланом занудным. Надышавшись «дымки», он первым делом лез к Аларье под юбку, впрочем, тогда еще его можно было терпеть, но по утрам оказывалось, что кувыркаться — это одна мелодия, а деньги в общий сбор — совсем другая. Через неделю Аларья окончательно рассорилась со всеми, и тут «вдруг» обнаружилось, что у двух девиц пропала дневная выручка. Часть денег нашли в кармане куртки Аларьи. Девушка прекрасно понимала, что ее подставили, но как выпутаться из этой ситуации, не представляла.

— Ты, значит, думаешь — я взяла? — спросила она Кирю, которого позвала покурить на кухне очередной поляны.

Парень покачал головой, пожал плечами и отвел глаза.

— Нет, ты все-таки ответь? — равнодушно спросила Аларья. Доказывать что-то она полагала ниже своего достоинства, но ей было интересно, достанет ли у собеседника подлости в открытую назвать ее воровкой.

— До тебя у нас ничего не пропадало. Уходи, Аларья…

Вместе с подкинутыми деньгами доблестные сыщицы забрали и остатки ее собственных. Спорить с ними означало опуститься до их уровня и расписаться в том, что она — такое же подлое быдло, и девушка предпочла уйти, гордо хлопнув на прощанье дверью.

В очередной раз ночуя в заброшенном пустом доме, Аларья осознала, что список ее имущества предельно короток — одежда, что на ней надета, пяток серебряных «памяток» на шее, набор кистей и огрызки гелевых мелков, которые она привезла с собой из родного города. Ни гроша, ни порции жвачки или заварки. Она пошла по гостям, но ее нигде не хотели принимать. Видимо, паршивки из спевки Кирю поведали свою ложь всем, до кого смогли дотянуться, и сплетня пошла гулять по «свисткам» Надежды, как пожар по осеннему лесу.

Неделя ломки — и она с удовольствием согласилась примкнуть к спевке Эмиля, хотя раньше и считала, что скорее сиганет с моста Свободы в Вислу. Пару дней Эмиль позволял ей отоспаться, жвачки, тут ее звали «зудой», было навалом — подходи да бери со стола, сколько хочешь, еды тоже хватало, хотя в последние месяцы Аларья ела раз в два-три дня: не было аппетита. Он вернулся вместе с «зудой», спокойным сном и вниманием, с которым Эмиль и прочие выслушивали рассказы девушки о подлом коварстве дряней из спевки Кирю.

Расплата за дармовщину оказалась весьма неожиданной. В один весьма не прекрасный день Эмиль вежливо попросил Аларью сопроводить на выставку в галерею «Тонкий свет» некоего знакомого.

— И потом погуляй с ним, ну и это… поласковее. Все, что заработаешь — твое…

— Как заработаешь? — тупо вопросила Аларья, хотя и прекрасно знала, откуда в спевке деньги.

— Да как все, — ухмыльнулся Эмиль. — Не боись, он тебе понравится, я тебя абы с кем не сведу, не дурак. А то беги лесом, белочка…

Спутник — Аларья не хотела называть его клиентом, пытаясь уговорить себя, что не занимается проституцией, — действительно нравился ей. Высокий, прекрасно сложенный и стильно одетый, судя по всему, сынок каких-то деятелей государственной культуры с другого континента. Он отлично разбирался в живописи, от его ядовитых комментариев Аларья смеялась до слез — выставка оказалась убогой. Потом катались по Висле на катере, Ференц сам нанюхался мелкой зеленой пудры и научил делать это девушку. Пудра приятно пахла сеном, от нее слегка зудело в носу, но чай по сравнению с этим веществом оказался ерундой.

Четкий, яркий, подвластный любому желанию мир. Ветер в дельте реки хлестал по лицу, прозрачная ночь, насквозь пропахшая полетом и солью, обнимала за плечи, жизнь казалась восхитительной и прекрасной, спутник — нежданным подарком судьбы. Не нужно было вспоминать о наказе Эмиля, чтобы вести себя с ним ласково, все получалось само собой. Катер качался в такт движениям тел, и Аларья понимала, что все предыдущие испытания были не напрасны…

Идиллия кончилась резко и неприятно.

К рассвету Ференц накатался и вдоволь накувыркался с Аларьей — сначала на катере, потом на темной пустынной набережной, на каменных ступенях у воды; зеленая пыль делала его неутомимым. Наигравшись, он отвез ее в свой гостиничный номер, и там девушка обнаружила пару приятелей Ференца, тоже молодых и симпатичных, но она устала и хотела спать.

— Я оплатил тебя до утра, — с милейшей улыбкой сообщил Ференц, когда Аларья попыталась заявить что-то из серии «мы так не договаривались, и я вообще тебе не какая-то там…». — Пей, гуляй, веселись, только не выделывайся, душа моя.