«Если», 2012 № 04

— Ты тоже меня ненавидишь.

— Да.

— Я чувствую это. Ты бы убил меня, если бы тебе представилась такая возможность.

— Да, — подтвердил я. К чему отрицать очевидное?

Диск опустился ниже, и его обладатель посмотрел мне прямо в глаза.

— Послушай меня, помощник капеллана. Уничтожение твоего вида планирую не я и не мои коллеги. Старейшины Кворума видят в вас зверей. Заразу, распространение которой необходимо пресечь. Они рассматривают вас как сущность, подлежащую уничтожению. Но есть и другие, очень немногие, кто думает иначе. Мы в школах полагаем, что в вас есть нечто большее. Чувства… недоступные нам.

— Не понимаю, — сказал я, все еще желая отыскать оружие.

— Это место, — богомол широко взмахнул крыльями и конечностями, — есть концепция, которая кажется нам совершенно абсурдной. Дом для вашего Бога. Вы приходите сюда, чтобы услышать, как он говорит с вами без слов. Это безумие. Но мы помним птиц и амфибий, помним их культуры. Мы совершили большую ошибку, когда уничтожили их, не попытавшись понять, в чем их отличие, что ими движет.

— Наша вера пугает вас, — понял я, испытав крошечный прилив гордости.

— Да, — признался профессор.

— Это хорошо.

— Ты отказываешься мне помогать?

— А чего мне терять?

Профессор молчал с минуту, а после развернулся и улетел. Капелла к тому времени полностью опустела.

* * *

Прошла неделя, но богомол так и не вернулся. Я по-прежнему молчал о нашем приговоре, считая, что эта новость принесет больше вреда, чем пользы. Мы ведь не можем проникнуть сквозь Стену, и у нас не осталось машин, способных перенести нас через нее. Будет лучше, если все останется как есть, чтобы конец пришел неожиданно.

В капеллу несколько раз заходили бывшие офицеры, желавшие выяснить, о чем я говорил с богомолом. Многие давно уже плюнули на все эти звания и должности, но не все. Оставались стойкие духом, уверявшие, что флот освободителей уже на подходе и нужно лишь набраться терпения и сохранять дисциплину. К счастью, их не хватало, чтобы подчинять себе всех остальных, поэтому я просто рассказал им, что мог, стараясь изъясняться односложно, и они ушли, решив, что ничего важного не произошло.

Как-то ночью меня разбудил звук голосов — двух человеческих и одного механического, смутно знакомого. Я поднялся с койки, тихо подошел к двери и выглянул. Профессор разговаривал с двумя незнакомцами: мужчиной и женщиной.

— И что же дает крещение? — спрашивал богомол.

— Оно смывает грех, — ответила женщина.

— А что есть грех?

— Неправильный выбор, — ответил мужчина.

— Ошибки, — произнес профессор.

— Да, — подтвердила женщина. — Все мы допускаем ошибки. Все мы — дети Бога. Вот почему всем нам нужно Его прощение.

— И для этого служит крещение в воде? — уточнил профессор.

— Да, чтобы начать с чистого листа. Тогда человек становится частью общины.

Профессор неожиданно развернулся и посмотрел на дверь.

— Помощник капеллана, присоединись к нам.

Я вышел на свет, ежась от холода и пытаясь понять, сколько же сейчас времени. Собеседники богомола улыбнулись мне и вернулись к разговору.

— Как видите, никто не лишен Его любви. Даже вы.

Усики профессора иронически изогнулись.

— Ваш Бог любит меня?

— Он не только наш Бог, — пояснил мужчина. — Он Бог для всех: и для нас, и для вас.

— Прошу прощения, но капелла ночью закрыта, — мягко заметил я.

— Мы знаем, — ответила женщина. — Мы разговаривали с профессором в своем доме, но он привел нас сюда, чтобы поговорить с вами.

— Помощник капеллана, почему ты не сказал мне, что у вашего Бога есть множество разновидностей?

— Разновидностей? — переспросил я зевая.

— И форм. Одно божество, много форм. Бог этих людей сделан из золота и прижимает к губам трубу.

— Это не Небесный Отец, — напомнила женщина. — Это ангел Мороний.

Ах, вот в чем дело. Я понял. Профессор добрался до мормонов.

— Так вот где вы провели эту неделю? — спросил я. — Общались со «Святыми последнего дня»?

— Я посетил каждую религиозную общину в этой долине, — ответил профессор. — Похоже, они служат различным божествам. Сегодня вечером я посетил мормонов. Они вам не нравятся?

— Скажем так, я не могу сказать, что они мне симпатичны.

Прежний капеллан до самой смерти оставался ярым баптистом и никогда особенно не задумывался об идеях Джозефа Смита. Может, он и любил людей, но разговоры о так называемом «пророке» — полная чушь. Сам я с мормонами почти не пересекался: у них имелась своя церковь, у меня — своя, мы жили на противоположных концах долины, и всех это устраивало. Так зачем же профессор притащил их сюда?

— Нам лучше уйти, — заметил мужчина, почувствовавший мои настроения.

Я проводил их и вернулся к освещенному лампами алтарю.

— Я выяснил многое, — сказал профессор, указывая на алтарь. — Здесь изображены различные религиозные символы. Звезда — для иудеев. Крест используется многими разновидностями христианства. Звезда поменьше рядом с полумесяцем — для мусульман. Смеющийся толстый человек — божество буддистов.

— У буддистов нет Бога в том смысле, в каком его понимают христиане, мусульмане или иудеи.

— Но в стенах этого здания вы являетесь представителем их всех, так?

— Так поступал капеллан. А я просто содержу здание в чистоте, чтобы каждый желающий мог прийти сюда днем. Это называется, простите за длинное слово, многоконфессиональность.

— Мормоны не приходят сюда?

— Обычно — нет.

— Вы боретесь с ними за последователей?

— Что?

— Борьба за приверженцев той или иной религии являлась важной частью общественной жизни для птиц и амфибий.

Я вспомнил о кровопролитных религиозных войнах, некогда сотрясавших Землю, и задумался, «очистили» ли уже богомолы наш мир так же, как миры наших предшественников.

— Это случалось, — подтвердил я. — Но не здесь. Нас слишком мало, и бороться практически не за что.

— Когда я заглянул в мечеть, мусульмане назвали меня дьяволом.

Я слегка улыбнулся.

— Бывает. Они считают порождением зла всех, кроме мусульман. А иногда и других мусульман.

— Тогда почему в твоем доме есть их символ?

— Не все мусульмане ходят в мечеть. Некоторые порой заходят сюда.

— А мормоны не заходят?

— Послушайте, я не знаю, кому поклоняются люди, посещающие эту капеллу. Не вывешиваю табличек с приглашением для сторонников какой-то веры. Если человек заглядывает ко мне несколько раз подряд, я обычно заговариваю с ним и узнаю, кому он верит. Но некоторые люди просто молчат. Они заходят, садятся, а происходящее в их умах и сердцах — не мое дело.

— Тогда как же люди присоединяются к твоей церкви?

— У меня нет никакой церкви. Само здание, оно… это еще не вера. Просто так получилось, что моя капелла служит нескольким религиям сразу. Другие — мечеть, синагога, буддийский храм — предназначены только для одной «разновидности».

— Великолепно, — промолвил профессор.

— Какая же срочность заставила вас протащить парочку мормонов через всю долину посреди ночи, чтобы поговорить со мной?

— Завтра я приведу сюда своих студентов. Я уже получил разрешение от мормонов и буддистов. Поскольку в мечеть меня не пустили, я прошу разрешить моим студентам бывать здесь, чтобы они смогли изучить мусульманство и иудаизм. И любые другие виды религий, которые вы сможете им показать.

— Как насчет индуизма? — предложил я.

— Я не видел зданий, посвященных индуизму.

— Здесь есть и сторонники этой религии, хотя их немного.

— В таком случае мы хотели бы познакомиться с ними.

Черт, где же капеллан, когда он так нужен? Ему бы понравилась такая возможность: принести свет врагу, проповедовать Закон Божий инопланетным варварам. Но капеллан умер, а я застрял на этой планете. До сих пор мне хватало моих скромных познаний об основных религиях Земли, но этим все ограничивалось. Я подозревал, что рассказывать богомолам о конфессиях, в которых я сам едва разбираюсь, — плохая идея.

В любом случае, сначала я хотел услышать ответ на свой собственный вопрос:

— Почему я должен помогать вам, если ваш народ собирается уничтожить нас?

Профессор задумался.

— Хороший вопрос, помощник капеллана.

— Итак?

— Если рассуждать логически, то ответ следующий: у тебя нет причин нам помогать.

— А что если я скажу: иди к своим богомолам — к этому вашему Кворуму — и убеди их пощадить нашу долину. Даже не так: убеди их отложить Четвертую экспансию. Только тогда мы будем сотрудничать — и точка.

Судя по жестам профессора, мои слова застали его врасплох.

— Я ученый, а не политик, — сказал богомол. — Ты просишь о том, что я не могу обещать и, возможно, не сумею даже попытаться исполнить.

— Ты говорил, что многие богомолы хотели избежать этой вашей распространенной «ошибки», когда вы сначала всех убиваете, а только потом пытаетесь понять. Может, стоит попробовать убедить их? Насколько сильно их влияние?

— Ты просишь невозможного.

— Но у тебя и твоих единомышленников наверняка должно быть достаточно рычагов, чтобы по крайней мере заставить Кворум подумать дважды, не так ли?

Профессор загрохотал конечностями по диску.

— Нет, помощник капеллана, я не могу этого сделать.

— Тогда я не буду тебе помогать. Обращусь к представителям всех церквей и расскажу им о ваших планах. Тогда вы ничего больше не узнаете о религии.

— Ты снова отказываешься мне помогать, — констатировал он.

— И снова должен напомнить, что терять мне нечего. А ты можешь сказать о себе то же самое?

Богомол пялился на меня, слегка раскрыв рот. Судя по усиленной циркуляции голубой влаги под его панцирем, я заставил его здорово понервничать. Он думал, я буду подчиняться, а не торговаться.

— Это потребует времени, человек, — наконец произнес он.

— У меня сколько угодно времени. Прямо до смерти.

Профессор повернулся к алтарю и долго смотрел на него, пока отблески затухающих ламп плясали по диску.

— Задача не из легких, — сказал он, колеблясь. — Если я вернусь со своими студентами, ты поймешь, каков наш ответ.

— А если ты не вернешься? — спросил я.

— Тогда и это послужит ответом.

Когда последняя лампа погасла, он улетел, оставив меня в холодной тьме.

* * *