- У меня дел полно, пойду. Данька взял палочку и стал со злостью кромсать ее ножом. Что за черт с ним случился? Видели бы его Мстители обсмеяли б похуже Насти. Вместо того, чтоб дело делать, он за какой-то девчонкой чипляется. И чем она ему нравится? И не нравится вовсе: нос курносый, весь в веснушках, а характер, как у змеи. Так и жалит. То барчуком обзовет, то хохочет, как он самовар атаману раздувает. Морока с ней одна. Угораздило же Бурнаша встать на постой в хате, где хозяйской дочкой оказалась такая заноза. Между прочим, сама она не бедняцкого рода, Данькина родная хата в половину этой будет. В первые дни, когда явился Данька под видом Григория Кандыбы к атаману Бурнашу, Настька сама с вопросами лезла. Даньке не до девчонки, нужно было и самому атаману понравиться, и с казачками дружбу свести. Постепенно Данька освоился, вник в дела Бурнаша. Тот его, как сына старого товарища по сражениям, взял к себе в штаб казачком. Он и ординарец тебе, и писарь. Хорошая должность, теперь Данька про всех все знал и даже расспросами подозрения не вызывал. Может, это через казачка сам атаман интересуется! А Гнат его любил, секретов не таил, работой не перегружал, от себя не отсылал. Так что даже записки для Ксанки в условленном месте оставлять было не просто. В любой момент атаман Бурнаш мог хватиться дорогого "Гриню", которому гады красные всю спину нагайкой исполосовали!

Вот тут и приметил Данька курносую веселую девчонку. С казаками ему из себя фигуру представлять надо было, а с Настей можно поболтать по-свойски. Только теперь она все больше насмехаться стала, с чего это? И чем больше Данька ломал голову, тем больше хотелось поговорить с ней, чтоб разобраться...

Данька сам не заметил, как достругал палочку до самых пальцев. Бросил огрызок и про себя решил так, что негоже красному мстителю раскисать квашней из-за какой-то девчонки, тем более, когда он находится в тылу врага на разведке.

Размышления Даньки прервало появление на улице десятка пустых тарахтящих телег и полусотни бывшего хорунжего Славкина. Сам он ехал впереди на чалом жеребце и неловко держал кое-как перевязанную правую руку. Его люди едва тащились, свесив головы, чуяли, должно быть, что сейчас будет.

Из дома выскочил Бурнаш в расстегнутой рубахе и с бешено горящими глазами.

- Что? Опять?.. Молчать! Сопляк ты! - атаман ткнул пальцем в Славкина. - Где хлеб? Вошь, а не казак! Почему не выполнил приказ? Сейчас каждого второго - к стенке! - Бурнаш схватился за бок, где должен висеть маузер, но оружия при себе не оказалось. - Гринька - маузер!

Данька бодро забежал в сени и остановился, прислушиваясь.

- Я тебя спрашиваю!

- Не виноваты, мы, батька, - пробормотал Славкин. - Как есть - не виноваты. Нету в той Медянке хлеба.

- А разведка что, врет?

- Разведка не врет, атаман, но только когда мы приехали, амбары пустыми стояли.

- Как же вы ехали, что они хлеб у вас перед носом спрятали? В трактире усы мочили, бисово отродье?

- Никак нет, затемно выехали, - вскинул голову Славкин, - вот те крест, атаман! На зорьке уже к околице подъехали, а хлеба уже нема.

- Да то обратно красные Мстители предупредили, - встрял в разговор Пасюк. - А нас глянь, батька, вилами встречают! - казак указал на раненого хорунжего.

- Мстители? Опять Мстители! - Бурнаш забегал перед строем казаков, снова вскипая яростью. - Видели их? Воевали? Они вас вилами испужали?

- Да то баба сумасшедша была, - усмехнулся Пасюк, - бешеной собакой кусанная!

- Баба!? Сами как бабы стали! Гриня - маузер! Данька, решив, что дальше тянуть не стоит, принес оружие.

- Только вы, батька-атаман, не стреляйте казаков, - попросил хлопец, подавая маузер.

- Все жалеешь, Гриня? Пороть их надо, да рук не хватает, - сказал Бурнаш, чуть успокоившись. - Запрягай экипаж! Вторая сотня - на конь! Ты, Григорий, со мной поедешь.

- Господин атаман, кони пали, - сказал хорунжий. - Я потому полусотню и взял, что...

- Проклятье! Почему не доложили?

- Думали - оклемаются...

- Дурак ты, хорунжий, - в сердцах сказал Бурнаш, - ровно в салочки играешь.

- Вот, на конюшне нашли, - Пасюк подал атаману бумагу.

"Мстители", - прочитал Гнат и побагровел.

- Собрать здоровых коней! Вторая сотня - на конь! А ты, хорунжий, лечись, с тебя спрос впереди будет.

Данька принес атаману пиджак, они сели в поданый экипаж: автомобиль-ландо, запряженный четверкой цугом. Металлические части авто и сбруи сверкали на солнце, а сидения были укрыты дорогим турецким ковром.

- Вперед! - скомандовал Бурнаш, одновременно давя на автомобильный клаксон.

Всадники, чьи ряды пополнились новыми товарищами, быстро двинулись в обратный путь. С одной стороны, их ободрило присутствие самого атамана, с другой - они старались скрыть перед ним страх, внушаемый таинственными мстителями. Последнее время бурнаши постоянно натыкаются на ловушки и неприятности, приготовленные этими неуловимыми врагами. Не исключено, что в станице их ждет новый сюрприз, и от этого делается как-то зябко даже под палящим солнцем.

Всю дорогу Бурнаш проповедовал что-то об идейном анархизме, а Данька мучительно размышлял: догадались ли ребята, что бандиты могут вернуться в станицу? До сих пор повторных налетов атаман не устраивал, но, видно, его терпение лопнуло. Теперь он не оставит без внимания ни малейшей вылазки Мстителей. Значит, следует быть еще осторожней.

Сотня настороженно вступила в притихшее село. Даже ребятишек не было видно на улицах. Бурнаши озирались, опасаясь засады. Данька старался разглядеть хоть кого-то из друзей, но тщетно. Атаман сигналом клаксона остановил свое войско на деревенской площади.

- Слушай мою команду: всю станицу согнать сюда! Тех, кто вилами махал, особливо ту бабу - взять под арест и приволочь на площадь. Пускай другие знают, как не слухать батьку Бурнаша. Все амбары спалить, а помощничкам "мстителей" всяких - и хаты заодно. Кто драться будет - стреляй не глядя, я так велю! Ясно?

Бандиты рассыпались по станице собирать народ. Загорелись амбары, заголосили бабы...

Данька прошелся вокруг площади, но никакого знака Мстителей не услышал, никто не прокукарекал. Значит ушли друзья в лес на базу.

Вокруг машины собралась порядочная толпа селян: старики, бабы да ребятишки. Цепь казаков огораживала их - чтоб не разбежались. Отдельно, при карауле, стояли шесть арестованных - уже в кровоподтеках и царапинах, видимых сквозь разорванную одежду.

- Братья станичники! - громко сказал Бурнаш, встав в автомобиле. - Да, братья! Потому что верю вам и прощаю все! Не могли вы, станичники, сами додуматься батьке Бурнашу мешать в справедливом бою с красными собаками! То злые люди подбили вас на нехорошее дело! Правильно?.. - толпа промолчала. Вот стоят шестеро - они тоже братья мои и сестры. Только еще сильнее обманутые красными "мстителями". Этого я простить не могу... Если каждая баба на казаков с вилами бросаться станет - куда это годится?

- Ничего, мужья наши вернутся - они вам не вилами пригрозят! крикнула одна из арестованных.

- Тебя как зовут? - спросил атаман.

- Анисья.

- Вот, Анисья, грозишь ты мне вилами из-за угла, коварно, хорунжего моего ранила - а я на тебя не обижаюсь. Мне жаль тебя - такая ты обманутая! Что тебе красные дали? Ничего! А я тебе, хоть ты и преступница, жизнь дарю! И другим таким же врагам батьки Бурнаша - тоже. Но не запросто так. Слышите, станичники?! Если к завтрашнему полдню доставите мне в Липатовскую двадцать подвод с пшеницей - отпущу я их на все четыре стороны. А нет - не обессудьте! - атаман развел руками.

Бурнаш сел и клаксоном дал сигнал к отправлению.

- Будь ты проклят, ирод! - крикнула Анисья.

Пораженная толпа станичников молчала. Арестованных связали, посадили на две телеги и повезли в Липатовскую. Впереди колонны, как обычно, двигался экипаж атамана, довольные бурнаши ехали следом. Ух и голова у батьки, вот голова! И простил всех, и так дело повернул, что сами крестьяне ему пшеницу к штабу доставят. Голова!

18

В Липатовскую Бурнаш вернулся уже в приподнятом духе и сразу позвал Даньку с собой в штаб.

- Батька, а этих-то куда? - спросил Пасюк, кивая на телеги с арестованными. Гнат приостановился на пороге.

- Хаты свободные есть?

- Нет.

- Тогда в церкви запри, - распорядился атаман. - У каждого входа - по караулу. В хате Бурнаш показал Даньке на стол.

- Садись, пиши приказ.

- Слушаю, батька, - отозвался казачок и взялся за перо.

Через полчаса лже-Григорий уже читал бурнашам перед штабом свиток приказа:

- Народ великой радостью и любовью встречает своих освободителей вольную армию батьки Бурнаша. В бессильной злобе красные комиссары подсылают своих наймитов, чтобы мутить народ. А посему объявляю за поимку главарей банды красных "мстителей" из самоличных сумм батьки будет выдано: деньгами...

Данька сделал паузу и посмотрел на одобрительно слушающих казаков.

- Никак Сидор приехал, - услыхал он, перевел взгляд дальше к коновязи и... Тут уж язык просто отнялся. Данька увидел, как покойный Сидор Лютый спешился с коня и привязал повод. Сейчас хлопец сам стал ни жив ни мертв. Значит, не достала бандита его пуля! Как бы теперь не вышло наоборот, а Лютый стреляет метко, то Даниил из-за бати хорошо помнит... Он же красный мститель! Данька сосредоточился и стал читать прыгающие перед глазами буквы дальше.

- Деньгами: царской "катенькой" - сто рублей, "керенками" - полтора метра, советскими рублями - две тыщи и пять тыщ расписками от самого батьки. Объявить по всем хуторам и станицам в течение двух суток. Атаман Гнат Бурнаш. Год 1920, месяц май.

Лютый перебросил повод и повернулся к штабу, где мальчишеский голос читал приказ атамана. Ладный казачок в белой черкеске старательно-громко произносил слова... Казачок... Не веря еще глазам своим, Сидор подошел вплотную к подростку. Тот смотрел только в свиток, а Лютый - в упор на него. Потом Сидор развернулся и быстро вошел в хату.

Атаман Бурнаш встретил помощника благодушно.

- Здорово, Сидор, присаживайся, сейчас казачок чай подаст. Расскажи, как удалось с самим батькой Махно погутарить?

Лютый к столу не сел, а выглянул в окно, где на крыльце все еще стоял Данька.

- Об том после поговорим, - сказал Лютый, - я о другом. Знаком мне этот хлопец - твой казачок. И отца его знавал - красного командира Ивана Ларионова!

- Да ты что?!

- Я вот этой рукой старшого пристрелил, а ты мальца на груди, как змею, пригрел!

- Да померещилось тебе, Сидор. Я с его батькой, добрым казаком Семкой Кандыбой лет десять знаюсь.

Данька тем временем вернулся в хату и встал под дверью.

- А ты документ какой-нибудь спросил у сына дружка своего? поинтересовался Лютый.

- Спросил. Ты рубаху у него задери да сам почитай! У него вся спина красной плеткой расписана. Он этот документ при себе долго держать будет.

- Так то же я, Гнат, слышишь, то ж я...

Дверь распахнулась и Лютый оборвал себя. Данька вошел с подносом, на котором, не дрожа, стояли два стакана в ажурных серебряных подстаканниках. Он спокойно поставил чай на стол.

- А захотите еще, батька, так у меня самовар горячий стоит.

- Ну ладно... Гриня!

- Чего, батьк? - оглянулся от дверей казачок.

- А ничего, ступай. - Бурнаш прикрыл за ним дверь и повернулся к Лютому. - А ежели другой документ надо, то имеется бумага - письмо от батьки его - Семки Кандыбы. Мнительный ты стал, Сидор, ой мнительный, атаман похлопал казака по плечу. - Уже и мне не веришь.

- Я глазам своим верю.

- Сидор!

- Сколько у тебя этот казачок? Как я уехал - недели две? А теперь прикинь, что за это время было!

- Ну?

- Сотня Илюхи Косого в Волчьей балке на засаду напоролась, случайно? Меж коней мор пошел - водой отравленной поили! А сегодня за хлебом посылал - ни зернышка! Как по уговору. Засланный к тебе казачок - лазутчик.

- Устал ты с дороги, вот тебе и мерещатся всюду враги, - сказал Бурнаш. - Иди, отдыхай.

- Добро... добро, атаман.

Данька успел отскочить от дверей и взяться за сапог, которым раздувал самовар, прежде чем Лютый распахнул дверь. Бандит задержался рядом с казачком.

- А ты, щусенок, поди и панихидку по мне справил.

Данька как ни в чем не бывало работал сапогом, словно кузнец мехами.

- О чем это вы, дядя Сидор? Спутали с кем-то?

- А может, и спутал.

Лютый зашел к себе в хату и зло швырнул маузер с саблей на койку. Сел к столу и выпил стакан горилки.

- Игнат!

Из сеней прибежал бородатый мужик, исполнявший роль денщика, и принес новый штоф с самогоном.

- Жеребца седлай, - приказал Сидор, - ас казачка глаз не спущай. Пропадет - шкуру с тебя спущу!

- А чего ему пропадать-то? - удивился Игнат. Лютый сгреб мужика за грудки и притянул к себе.

- Выкрасть могут Гриню нашего.

- Это кто же?

- Сволочи красные. Понял, Игнат?

- О, Господи, о, Господи, - запричитал, крестясь, мужик.

- Ну давай, ступай, - отпустил Сидор. Сам схватил штоф и хлебнул прямо из горла.

* * *

Данька уже почти час бродил по станице. Он заметил, что за ним всюду тенью следует Игнат - денщик Сидора. Значит, не поверил атаман до конца в легенду о Григории Кандыбе. Это не самое страшное. Данькину руку жгла записка, которую надо было срочно передать в условленном месте Ксанке. В ней говорилось, что воскрес Лютый, а самое главное, Бурнаш захватил в станице Медянке заложников, и если их не спасти, то завтра будет поздно. Данька разрывался: если Игнат увидит передачу записки, то хлопец рассекретит не только себя, но и сестру, а если переждать время, то погибнут ни в чем не повинные заложники.

Данька кружил по улицам, здоровался с казаками, перекидывался репликами, а сам думал только о том, на что решиться. Он опять вышел к штабу, на завалинке которого сидела компания бурнашей с Савелием во главе. Данька поздоровался и устроился рядом.

- ... Да я поначалу и сам не поверил, - рассказывает казачок, - а вот глянул в стороны: гроб с покойничком летает над крестами! А вдоль дороги мертвые с косами стоят, - Савелий даже показал как. - И-и... тишина!

- Ну да! - заржали казаки. - С косами.