Кулаковский Алексей

Невестка

Алексей Николаевич Кулаковский

Невестка

Повесть

Перевод с белорусского Владимира Жиженко и Романа Ерохина.

Данила наклонился над трухлявым подоконником и через оттаявший уголок стекла увидел Ларису. Шла она по улице в белом коротком полушубке - овчинки местной, крушниковской, выделки. Небольшой воротничок и манжеты - серые. Лариса промелькнула и исчезла, и Данила снова увидел то, что можно было видеть отсюда каждый божий день: низкую покривившуюся изгородь, чуть не до самой верхней жерди занесенную снегом, старую, протянувшую к небу голые ветви рябину у левого, если смотреть на улицу, угла хаты.

Старик с натугой выпрямился - болела поясница - и подошел к печке. Лезть на печь не хотелось: сегодня и там холодно. Присел на чечетковую колодку, иссеченную со всех сторон топором.

В хате была еще широкая скамья одному богу ведомо какого дерева. Чтобы определить это, ее нужно было бы дня два скрести и чистить. Стояла она и не падала потому только, что боком прислонилась к стене. Были еще стол и скамейка поменьше, а кровати у Данилы не было. Уже несколько лет кроватью Даниле служит печь. На печи он спит и зимой и летом, и не нужно ему думать, что там подостлать да чем застлать. Поэтому прошлой зимой, когда ударили холода, а дрова как раз вышли, Данила порубил кровать и добрую неделю топил ею печь.

Нынче тоже зима холодная, а дров, как и тогда, нет, и рубить возле дома уже нечего. Разве что вот эту рябину под окном?

Подумал Данила о рябине, и на душе стало еще тоскливее.

Посадил ее, когда был еще молодым, аккурат в тот год женился. Состарились они оба: и он, и рябина... Так разве рука на нее подымется? Возьмешь топор - все равно что на душу самому себе наступишь. Лучше уж запрячься завтра в саночки да податься в лес. Либо там и останешься, либо привезешь хоть немного хворосту...

Будто в поисках чего-нибудь на растопку, Данила обвел взглядом хату. Нигде ничего. Под лавкой лежало немного рыжей пеньки - это Данила вынес под полой из колхозной риги, где вчера вил веревки. У порога валялось несколько мотков сухой лозы: летом Данила, когда еще так-сяк крепился, плел корзины. На припечке - семейная миска с оббитыми краями и одна-единственная ложка. Мусор на глиняном, уже сколько лет не мазанном полу.

Старику вспомнилось, что он только что видел Ларису. Пришла уже, видно, домой. Там у нее в хате тепленько, уютно и, наверно, чем-нибудь вкусным пахнет. Родители у нее еще не старые, ходят на колхозную работу, да если б и не ходили - она одна все хозяйство потянет. Дает же бог людям счастье!

Когда-то они вместе бегали в школу: Лариса, ее брат Павел и Витька, Данилин сын. Хиленькая была девчонка, и говорили, что учение ей туго давалось. Из школы бежала всегда первой и чуть ли не каждый день забегала к Даниле во двор, жаловалась на Витьку. То он, этот негодный мальчишка, ей репьев в волосы насажал, то зернышек от шиповника насыпал за шиворот, то нарисовал что-нибудь этакое в ее тетради. Данила каждый раз обещал надрать Витьке уши, иногда чувствовал, что и впрямь не мешало бы это сделать, но когда румянощекий озорник прибегал домой, у отца пропадала всякая злость. Хотелось скорее дать пополдничать сыну да позаботиться, чтоб ему не было скучно.

Теперь Виктор и Павел служат в армии, на сверхсрочной. Криницкие, родители Ларисы, по этому поводу особенно не горюют: за ними Лариса присмотрит. Они даже гордятся, что сын остался служить сверх срока. Гордится, конечно, своим сыном и Данила, но все-таки трудно ему жить одному.

Ночь Данила прокоротал, натянув на себя все, что нашлось в хате из одежды и старого тряпья. На рассвете сполз с печи, принялся ходить из угла в угол - разминать ноги. Захотелось выпить глоток воды. Взял тяжелую, из снарядной гильзы, кружку, сунул в ведро. Кружка коротко звякнула, словно ударившись о тонкое стекло. Вода в ведре замерзла. Данила грустно покачал головой, потом подпоясался потуже и стал поправлять на ногах валенки с желтыми бахилами. Нужно было ехать в лес.

Снегу за ночь намело много. Данила прокладывал по крушниковской улице первый след. Брел он согнувшись, тяжело сопел, хотя санки ползли за ним легко. Остановившись дух перевести, Данила услышал, что впереди него тоже кто-то сопит и даже время от времени не то стонет, не то бормочет. Пригляделся к снегу вокруг - нет, следов никаких не видно. Значит, навстречу человек идет. Еще несколько шагов, и Данила увидел, что встречный не идет, а лежит в снегу. "Что ж это? - забеспокоился он. - Может, нес что-нибудь на себе да из сил выбился, упал, а может, несчастье какое?.."

Но вот человек завозился в снегу, зло покрякивая, с трудом поднялся на ноги, выпрямился. Вкривь и вкось зашагал поперек улицы, едва-едва вытягивая из снега ноги и прикрываясь руками так, чтобы уберечь нос при очередном падении. Заметил Данилу.

- Кто тут такой? - спросил громко и властно. - Кого черт носит?

По голосу Данила угадал бригадира крушниковской бригады Шандыбовича.

- Что, не узнаешь? - отозвался.

- Куда едешь среди ночи? Воровать что-нибудь?

- Дура ты бородатая! - не вытерпел Данила. - Сам пил всю ночь - уж не на краденое ли? - а на людей брешешь. В лес еду. Чуть не одубел сегодня по твоей милости.

- А-а-а, в лес? - Шандыбович широко расставил ноги и тряхнул вывалянной в снегу бородой. - Это ты, Бирюк? Ну, езжай, езжай! Газуй!

Идти Даниле стало еще труднее, защемило в груди. Мало того что дома ох как трудно живется, так еще и в бригаде творится такое, что дальше некуда.

Пока добрался до леса, почти совсем рассвело. Присел на пень отдохнуть. Показалось, что и мороз полегчал. Не поднимаясь, начал прикидывать, что тут можно взять на скорую руку, чтобы не возиться долго. С тревогой увидел, что хоть лес и настоящий, а дров ладных нету. Если и было что сухое на земле, так теперь снегом завалено, а сухостой давно люди вырубили. Придется ездить с санками по лесу да ломать сучья.

Уже к полудню Данила почувствовал, что если он еще немного походит, так ноги совсем откажут, не захотят слушаться. Все чаще и чаще он присаживался на пни, но сил не прибывало. Когда наконец выехал в поле и взял путь на Крушники, идти стало легче, ветер подгонял в спину. Но стариковская легкость ненадежная. Через какие-нибудь полверсты Данила вдруг подумал, что до Крушников ему ни за что не дотянуть. Он изо всех сил старался отогнать эту мысль, звал на помощь сына, своего Витю, который все-таки должен приехать домой, должен уступить настойчивым просьбам отца. Но как ни силился Данила совладать с собой, жуткая мысль не уходила, а все глубже и глубже забиралась в душу, вызывала какой-то страх.

Бирюк остановился, протер, будто спросонья, глаза и, ступив шаг назад, сел на санки. Он верил, что, немного отдохнув, сможет встать, пройти сотню-другую шагов, а там должна быть дорога, какой-нибудь след, и идти станет легче.

Ветер заметно покрепчал, зашумел лес, и Данила невольно пожалел, что он уже не в лесу, а тут, среди голого поля. Затишней там было, теплей и не так одиноко среди деревьев. А тут - голо, ни тропки, ни следа, только ветер гуляет - вон как расходился! Позовешь на помощь, так и голоса твоего никто не услышит.

"Ничего, Данила, ничего... Отдохнем и поедем... Да еще так поедем, что только полозья запоют. А дома натопим печь, наварим бульбы... Вот еще немножко посидим и поедем... Главное, как бы колени не застудить... Вот если бы чуточку вздремнуть..."

Эта мысль болью отдалась под сердцем. Беда, если вот так, на морозе, свалит сон! И тут же успокоение: почему вдруг беда? Целую ночь не спал, поехал без завтрака... Устал, да и все тут.

...Проснулся Данила, когда почувствовал, что кто-то крепко взял его за плечи и встряхнул. Испугался, едва не закричал, а глаза открыть все равно не мог.

- Что, папаша, отдыхаем? - словно издалека донесся до него голос.

Что-то твердое и шероховатое проворно пробежало по его ушам, по носу, по подбородку, упрятанному в воротник старого полушубка, потом вцепилось в сосульки на усах, бровях, на ресницах. Тогда Данила почувствовал, что это руки и притом без рукавиц. Больно было пошевелить веками, но он сделал усилие и слегка приоткрыл глаза. Перед ним стоял высокий немолодой человек в армяке с капюшоном, в новых белых валенках.

- Этак тут и заночевать недолго, - с упреком, а больше с тревогой заговорил он. - Как, встать можете? Нет? Ноги не отморозили? Давайте берите меня за плечи.

Человек довел Данилу до своего возка, усадил, прикрыл ноги сеном, потом вернулся, забрал санки с дровами и привязал их сзади к возку.

- Нате быстрей глотните! - велел он и поднес к губам Данилы солдатскую флягу с отвинченной пробкой.

Бирюка мучила жажда, и он готов был выпить все, что попадется, однако алюминиевая фляжка на миг насторожила его.

- Пейте, пейте! - подгонял человек.

Данила медленно протянул руку к доброжелательному рукаву, из которого торчало горлышко фляги, слегка толкнул его и сделал жадный глоток. Почувствовал, как приятно запекло внутри, а в нос отдало запахом спирта.

- Еще, еще пейте!

Данила приложился еще раз.

- Ну, как самочувствие? - начал расспрашивать человек, когда они выехали на дорогу. - Болит где-нибудь, щиплет?

- Да вроде нигде особенно не болит, - благодарно ответил Данила, колени только словно муравьи покусывают, да ничего, отойдут. Я вот их еще потру, своими руками.

- Хорошо, что мы с вами вовремя встретились, - подхлестнув вожжами коня, сказал человек, - а то мороз такой да и ветер... Откуда вы сами?

- Из Крушников, - ответил Данила.

- А-а, так мы с вами, считай, соседи. Я из Поддубовской МТС, инструктор по зоне. Какой же это у вас там колхоз, дайте вспомнить?

- "Свобода", - подсказал Данила.

- Вот-вот! "Свобода"! Хочу работаю, не хочу - нет! Известный колхоз, известный! Только не с лучшей стороны, к сожалению. Ну что ж, всему свое время. Так как же это вы? На саночках за дровами да еще в такой мороз?

- Мороз и выгнал из хаты, - сказал Бирюк.

Первач на пустой желудок разогрел старика, разбудил мысли в голове и даже начал клонить к шутливому разговору, чего давно с Данилой не бывало.

- Как там дрова мои, едут за нами? - спросил он.

- Едут, - оглянувшись, сказал инструктор. - Так и подскакивают.

- Теперь несколько дней буду жить, как пан, - сказал Данила и засмеялся.

- А потом снова в лес?

- А потом снова поеду. Может, опять какой-нибудь начальник подберет на дороге и даст первача на обогрев.

- Нет, вы уж лучше не рискуйте, - посоветовал инструктор. - Попросите бригадира, пусть даст коня, возьмите еще кого-нибудь в помощь и навозите дров на всю зиму.

- Допросишься у нашего бригадира! Жди! Теперь-то хоть на санках, а летом я ведь на себе таскал дрова. Сколько их на себе принесешь!

- С председателем поговорите, - не отступал инструктор.

- С председателем? - Данила искоса взглянул на инструктора и в усмешке повел белыми от инея усами. - А я уж, пожалуй, с год не видел наших председателей. Ни старых, ни новых. Говорят, еще какого-то привезли недавно-Без нас ставят, без нас снимают. Мы далеко от правления - считай, полсотни километров, если летней дорогой ехать. Камчаткой нас зовут.

- Так-так, - печально покачал инструктор головой. - Тут, кажется, сенокос колхоза "Свобода"?

- Да какой там сенокос! - возразил Данила. - Гектаров десять болота. Его колхоз и не косил с тех пор, как укрупнились.

- Жаль, что вы не в нашей зоне, - заметил, вздохнув, инструктор, - а то нужно бы поинтересоваться, что там у вас за порядки. Ну ничего, я в райкоме поговорю. А какая у вас семья? - добавил он, немного помолчав.

- Сын еще у меня, - с гордостью ответил Данила.

- Так что ж он?.. Пусть бы сын ехал в лес.

- Он у меня в армии, командиром!

- Вот оно что. И старухи нет?

- Нет и старухи. - Данила грустно опустил голову.

Когда до Крушников осталось каких-нибудь полкилометра, Данила поблагодарил инструктора, вылез из возка и отцепил свои санки.

- Я к вам как-нибудь заеду, - пообещал инструктор. - Не прогоните?

- Рады вам будем, - приветливо сказал Данила...

И вот наконец он дома.

Втащил санки прямо в хату, порубил хворост на своей колодке и затопил печь. Потом проломал лед в ведре и в той воде намыл картошки. Ужин получился отменный, давно такого не было. Спал Данила в эту ночь тоже хорошо и видел во сне свою жену Ульяну, молодую, белолицую, с серыми ласковыми глазами. Проснулся, так даже жалко стало, что сон был такой короткий.

Перед самой весной Данила получил письмо: Виктор скоро демобилизуется и приедет домой. Старика обуяла такая радость, что в тот день он не мог усидеть в хате. Положив письмо за пазуху, направился в колхозную ригу к своему "веревочному комбайну", как тут шутили, хотя сегодня "комбайн" бездействовал - не было пеньки. Даниле просто хотелось пройтись по улице, чтобы кого-нибудь встретить и поделиться своей радостью. Попался навстречу глухонемой конюх Мефодий. Данила остановил его за рукав, показал знаками, что его сын - ну вот, звездочки на фуражке и с погонами - приезжает оттуда махнул рукою на север - домой. Насовсем приезжает. И он достал из-за пазухи синий конверт со штемпелями.

Мефодий с полным пониманием дела радостно выдавил тот единственный звук, который произносил во всех случаях жизни, тряхнул головой и зашагал дальше.

Дома Бирюк до боли в спине гнулся, все наводил порядок, прихорашивал хату. Повыносил в чулан рыжую пеньку, что валялась под скамьей, сухую лозу и разную ненужную рухлядь. Два дня мозолил ладони лопатой - равнял глиняный пол.

Беспокоило только то, что в хате снова не было дров. А привезти нелегкое дело. На санках не поедешь, дорогу уже развезло, да и сколько возьмешь-то на санки. К бригадиру пойти? Так попробуй подойди к нему! Прогонит, бородатый, слова не даст сказать.

И решил тут Данила пойти на хитрость, хоть, может, после и боком она выйдет, эта хитрость. Да ведь сын приедет, не страшно!

Всем было известно, что Шандыбовичиха, жена бригадира, гонит самогонку, и много гонит, больше всех в Крушниках. И купить у нее всегда можно, только за что же купишь? Попробовать разве уговорить, чтобы взаймы уступила поллитровку? Пообещать ей хоть все свое имущество, движимое и недвижимое.

Долго Бирюк ожидал такой минуты, чтобы бригадирова жена была одна дома. Наконец дождался - Шандыбовича позвали куда-то на ужин. Лучшего случая и не придумаешь. Подошел к их хате, тихонько постучал в окно (он слышал - вот так стучат люди, когда приходят сюда за самогонкой).

Хозяйка отворила дверь и всплеснула руками от удивления:

- Что это? Не иначе волк в лесу издох! Никогда же вы к нам не заглядывали! Проходите в хату, садитесь. Если к старику моему, так нету, знаете, его дома. Но я передам, если что нужно.

- Нет, я к вам, - остановившись у порога, сказал Данила. - Сын мой днями приезжает... так сами понимаете... Надо бы встретить по-человечески, да вот нету, как говорится... - Старик бросил взгляд на шеренгу пустых бутылок, которые выстроились на полке.

- Приезжает Виктор? - удивленно переспросила хозяйка. - Вот это новость! Слышишь там? Виктор Бирюков приезжает!

- У меня вот и письмо за пазухой, - похлопал себя по груди Данила.

- Пускай его приезжает, - донесся безразличный голос из боковушки, которая служила бригадиру и конторой.

Данила знал, что это, конечно, Ольга сказала, бригадирова дочь. Она не то учетчица, не то счетовод в бригаде - никто этого толком не мог разобрать.

- Не очень мы богаты насчет того, что вы просите, - мягко заговорила хозяйка, - да уж ради такого праздника нужно поделиться.

- Спасибо вам, спасибо! - принялся повторять Данила, чуть не кланяясь хозяйке в пояс. - Мы заплатим, как приедет сын, а если хотите, я вам отработаю - корзину могу сплести или там еще что-нибудь...

- Да уж как-нибудь помиримся, - доброжелательно сказала хозяйка.

Раздобыв поллитровку у бригадирши, Данила стал подстерегать на улице самого бригадира. Вообще-то поймать его было нетрудно, он часто прохаживался взад-вперед по улице, но вот улучить момент, чтобы встретить начальство трезвым, - было почти невозможно. А говорить с Шандыбовичем пьяным - пустое дело, нарвешься на ругань, и только.

Все-таки Даниле повезло и на этот раз. Вышел он на другой день чуть свет на улицу, видит - идет Шандыбович с какой-то папкой в руках. А главное - ровно идет и шаг твердый, значит, еще не успел нигде клюкнуть. Данила ему наперерез.

- Помоги, Адам, старику, дай коня в лес съездить. В хате ни щепочки нету.

- Никому сейчас не даю лошадей! - начал отмахиваться бригадир. Отдыхают перед посевной.

- Сын у меня приезжает, Адам!

- Приедет - вот и сходите вместе, принесете хворосту.

- Так я ж не так себе... Послушай! - Данила извлек из-за пазухи бутылку.

Шандыбович остановился, делая вид, что на бутылку не обращает никакого внимания.

- Так, говоришь, сын приезжает? Тэ-эк. Ладно! Знай мою доброту! - Он привычным движением сгреб бутылку и сунул себе в карман. - Иди скажи конюху!

- Да как же ему скажешь?