– Да уж, – кивает Дос, на всякий случай глядя под ноги.

Череп вдруг настороженно замирает и делает нам знак не шуметь. Спустя минуту говорит:

– А ведь это не лес. Скорее парк… Парк посреди большого города.

И впрямь откуда-то издалека доносятся неясные звуки, совершенно посторонние для девственной природы. Вроде бы автомобильные гудки… музыка.

– Я схожу на разведку, – вызывается Жирдяй, которому, вероятно, неловко за недавнюю слабость.

– Погоди, я с тобой, – догоняет его Дос.

Толстяк и рецидивист скрываются за кустами. Ждем. В течение минут десяти ничего не происходит. Падла начинает обсуждать с Маньяком особенности работы „Клозета-2000“. Череп откровенно скучает. Я сажусь, прислонившись спиной к стволу дуба.

Отчаянный вопль подбрасывает меня на ноги. Маньяк и Падла с окаменевшими лицами замерли у кабинки. Они тоже узнали голос Жирдяя.

Секундой спустя, через заросли боярышника напрямик проламывается толстяк, следом – Дос. Гремят выстрелы. Рядом с нами пули сбивают веточки, царапают стволы деревьев. Скоро показываются и преследователи. Более странной компании я в жизни не видывал!

Две симпатичные медсестры-близняшки с одинаково свирепым блеском в глазах и окровавленными скальпелями в руках. Два хлипких пенсионера с граблями наперевес – похожие друг на друга как две ксерокопии старой газеты. Два неряшливо одетых, упитанных молодых человека – оба небритые, оба с идентичными запойными физиономиями и пустыми пивными бутылками в руках. Ну и наконец, двое мальчишек с одинаковыми невинными лицами и здоровенными пистолетами в тонких детских ручках: ба-бах! Бах! Патронов им явно не жалко.

Жирдяй пригибается, петляет, как заяц и орет на ходу:

– Да отвяжитесь, идиоты! Никакой я не Посланец Переедания! Просто люблю поесть!

Дос катится по земле, сцепившись с каким-то полковником, выскочившим из-за кустов наперерез. Полковник хрипло ругается и обзывает краснокожего Доса „перекрасившимся москалем“. Пока всё внимание погони сосредоточено на толстяке, я бросаюсь рецидивисту на выручку.

В этот момент один из запойных близнецов метает пустую бутылку в Жирдяя и промахивается. В результате бутылка оказывается у меня под рукой.

И я немедленно использую против полковника тот самый прием, который Штирлиц когда-то с блеском применил против Холтова. У меня это получается не столь блестяще. Или головы украинских полковников намного крепче, чем у хлипких гестаповцев?… Только вдвоем с Досом нам кое-как удается одолеть противника.

Тем временем, Жирдяй прячется в кабинку, а Падла, Маньяк и Череп грудью встают на его защиту. У воинственных близняшек, похоже, кончились патроны.

– Отдайте нам Посланника! – доносится злой детский голосок.

– Какого еще посланника? – удивляется Падла.

– С дороги! – свирепо цедит хрупкая медсестра, поигрывая скальпелем. Вторая – пытается обойти бородача справа. Старички угрожающе надвигаются, явно собираясь „причесать“ Маньяка и Черепа граблями. И только запойные молодые люди лениво стоят в сторонке, прислонясь к дереву и поплевывая себе под ноги.

– Я понял! – вдруг шепчет Дос, с безмятежно счастливым выражением на уголовной физиономии. Чему это он интересно радуется? Ситуация-то аховая.

– Эй вы! – орет рецидивист, – В мире существуют намного более страшные вещи, чем Переедание!

Пенсионеры опускают грабли и оборачиваются. Оглядывается и одна из медсестер. И только упорные мальчишки, не спускают глаз с кабинки. Надо же, какие целеустремленные стервецы!

– Ты пытаешься заговаривать нам зубы? – хищно усмехается медсестра, подравнивая маникюр скальпелем. Поднимает пристальные глаза на Доса и мягко добавляет:

– Зря ты за него заступаешься. Переедание – это плохо. Очень плохо! Но мы не желаем ему зла. Мы всем желаем только Добра. Мы просто сделаем ему ма-а-аленькую, – показывает она тонкими пальчиками, – и совсем безобидную операцию. Лоботомию!

Несмотря на сентябрьскую прохладу, меня почему-то прошибает пот. А краснорожему рецидивисту хоть бы что. Дос широко улыбается и спокойно так говорит:

– Ты, куколка, наверно не знаешь, с кем имеешь дело… Я – Посланник Полового Воздержания!

Тут уж вся банда близнецов оборачивается в его сторону и в глазах у них – нескрываемый ужас. Даже у мальчишек и старичков. А уж запойные молодые люди – те, вообще, приобретают сероватый оттенок.

– Хва…тайте его, – синхронно роняя скальпели из дрожащих рук, шепчут медсестры, ставшие одного цвета со своими халатами.

Хватайте! Как же! Дос – не из тех, кому понравилась бы лоботомия! Рецидивиста уже и след простыл. Вся банда близнецов, забыв о Жирдяе, мчится в погоню.

Я бросаюсь было за ними – надо же Доса выручать! Но кто-то крепко ловит меня за рукав. Оглядываюсь – Череп. Смотрит с каким-то странным просительным выражением:

– Леонид! Не надо…

– Он прав, – кивает Падла, – Дос справится. Еще и не из таких переделок выбирался. А нам необходимо срочно менять дислокацию. Пока Дибенко не стянул сюда основные силы.

Жирдяй выглядывает из кабинки:

– Они убрались?

– А ты как, уже успел в штаны наложить? – криво усмехаюсь.

Толстяк хмурится и отводит взгляд.

– Ладно тебе, – машет мне рукой Маньяк, – Не доставай человека. Подумаешь, нервы не выдержали. С кем не бывает.

– Нервы надо лечить, – замечаю я, – Лоботомией…

– Посмотрел бы я на тебя, на моем месте, – морщится Жирдяй, – Хорошо тебе болтать. Ты ведь дайвер! Ты в любую секунду можешь удрать! А нам… после того, что случилось с Падлой и Маньяком… Мы ведь, может, и жизнью рискуем!

Я вдруг замечаю кровь на рукаве толстяка – медсестра успела таки разок его полоснуть. Череп отрывает кусок рубахи и перевязывает ему рану. А я вздыхаю и отворачиваюсь. Жирдяй прав. Я – действительно, дайвер. Дайвер с дип-склерозом… Вовремя удрать – это, пожалуй, единственное, что у меня иногда получается…

Бородач бесцеремонно заталкивает всех в кабинку. Дверца захлопывается и Шурка, наш отважный пилот, дергает за цепочку слива, словно заправский машинист паровоза за рукоятку гудка. С шумом и свистом вода проносится в несуществующую канализацию… Падла распахивает дверцу – и нет больше осеннего леса.

Низкое, затянутое тучами небо. Бурное море, катящее раз за разом темные валы на скалистый берег. Ледяной, пронизывающий до костей ветер.

Дрожа от холода, выбираемся из кабинки.

Падла смеется, глядя на меня и Жирдяя:

– Что в пустыне было приятнее?

Интересно, почему ему не холодно? Он ведь вообще в одних трусах, словно фанатичный последователь Порфирия Иванова.

– Никаких признаков Дибенко, – вздыхает Маньяк, ежась на ветру, – Честно говоря, немного странно, что он до сих пор не засёк „Клозет-2000“.

– Не накаркай. Кабинка нам еще пригодится, – замечает Падла, – Идем на разведку. Череп и Жирдяй – вдоль берега на… не знаю, что это, но пускай будет север, мы с Леонидом – вон там попробуем пройти. Шурик остается сторожить „лимузин“!

– Но… – пытается возразить Маньяк.

– И никаких „но“,– по-командирски сурово отрезает бородач.

Обхватив плечи руками, ковыляю вслед за Падлой.

Мы не успеваем отойти и на двадцать шагов – душераздирающий вопль Шурки заставляет нас вернуться.

– Стой, гад, стой! – отчаянно орет Маньяк. И пытается догнать незнакомца, с обезьяньей ловкостью карабкающегося на практически отвесный утес. Куда там! Взобраться следом Шурке явно не под силу. Да и нам тоже.

– Что случилось? – встревоженно уточняем.

На бедного Маньяка жалко смотреть.

– Цепочку от сливного бачка упёр! Гад! – объясняет он, едва не рыдая.

– Ну и подумаешь, – утешает его Падла, – Обычная вещь…

Шурка кривится раздраженно:

– Без цепочки – оно не работает! Понимаете?! Это необходимый элемент!

Мы запрокидываем головы и смотрим вверх, туда где на плоской макушке утеса, сидит, свесив ноги, наглый незнакомец.

– Придурок! Верни цепочку! – орет Маньяк, – Верни, я все прощу!

– Я – не придурок! Я – Ильмар-вор! – горделиво заявляет похититель.

– А, тогда ясно, – кивает подоспевший Жирдяй, – Тогда нам повезло, что он ещё и бачок не упёр!

– Может договоримся? – спрашивает Падла, рассматривая человека на утесе, – На кой хрен тебе сдалась эта ржавая железка?

Ильмар-вор ухмыляется:

– Можем и договориться. Цепочка – в обмен на Слово!

– Какое еще слово?

– Известно какое – самое главное!

– …! – орет запрокинув голову Маньяк.

– Это и есть – Слово? – с искренним удивлением смотрит вниз Ильмар.

– Это самое мягкое слово, какое я смог для тебя подобрать! – свирепо машет кулаком Шурик.

– Нет, пожалуй я передумал, – вздыхает вор и вешает цепочку на шею, вместо ожерелья, – Я оставлю её себе. С таким прикидом меня на „ура“ примут в лучших домах Парижа и Рима!

Из низких облаков выныривает планер. Оттуда бросают конец веревки и в следующий миг Ильмар-вор уносится в туманную даль. Вместе с нашей цепочкой. На прощанье – воздушный поцелуй:

– Спасибо за Слово! Обязательно испробую его в Версале!

– Ничего не скажешь, изящно сработано, – вздыхает Падла, провожая планер взглядом, – Выбора не остается. Идем пешком.

В удрученном настроении карабкаемся к проходу между скалами. Оказавшись наверху, оцениваем обстановку. По ту сторону прибрежной гряды начинается лес, которому во все стороны не видно конца и края. Разглядеть получше мешает туманная дымка, скрывающая от нас горизонт.

После недолгих колебаний спускаемся вниз, в лесную чащу. Хорошо хоть, здесь теплее и нет пронизывающего ветра. Плохо, что нет ни малейшего намека на дорогу или какие-нибудь ориентиры.

Мы молча топаем, продираясь через заросли молодого ельника. Наконец у Жирдяя не выдерживают нервы и он хрипло орет:

– Дима! Дибенко! Ау-у!

Падла хмыкает, но не пытается препятствовать.

– Дима! Друг! Покажись! – не унимается толстяк.

Кто-то сзади кладет руку на мое плечо… Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Тьфу-ты! Конечно, это не Дибенко. Череп указывает куда-то в сторону:

– Дорога!

Радостно проламываемся в этом направлении.

Дорога – это сильно сказано. Скорее – тропа. И всё же, это лучше, чем ничего!

Ободренные, мы ускоренным маршем движемся вперед, пока не упираемся в здоровенный камень, установленный там, где тропа разделяется на три ответвления. Падла смахивает зеленоватый мох с поверхности камня и вслух читает проступившую надпись:

– „Налево пойдешь – вечный покой найдешь, направо – совесть потеряешь, прямо пойдешь – тоже плохо кончишь.“

Бородач в задумчивости сдвигает ушанку на лоб и чешет бритый затылок:

– Какое, однако, богатство выбора.

– Типичный сказочный алгоритм, – констатирует Маньяк, – Чем дальше, тем страшнее…

– Знаете, – вздыхает Жирдяй, – Мне кажется, стоит повернуть направо…

Шурка язвительно острит – „кое-кто не боится утратить то, чего отродясь не имел“. Толстяк хмурится и советует отправить Маньяка на разведку левой тропинкой.

Падла пожимает плечами. В конце-концов достигаем компромисса – идём прямо. Метров через двести обнаруживаем рядом с тропинкой прикрепленный к сосновому стволу, чуть выгоревший на солнце плакат: „ВЕРНОЙ ДОРОГОЙ ИДЕТЕ, ТОВАРИЩИ!“.

Хрипло выругавшись, Жирдяй пытается сорвать фанерный стенд. При этом раздается странный треск, сыплются искры, а толстяка колотит дрожь. В конце концов он падает на землю – с оторванным плакатом намертво зажатым в скрюченных пальцах.

– Жирдяйчик, ты как? – озабоченно склоняется над ним Падла.

– Нормально… – выдавливает из себя толстяк и свирепо таращится на фанерный стенд. Дело в том, что под оторванным плакатом оказывается второй: „СОБЛЮДАЙТЕ ПРАВИЛА ЭЛЕКТРОБЕЗОПАСНОСТИ!“

Раздосадованный Жирдяй швыряет в надпись камнем, промахивается и, ни на кого ни оглядываясь, уходит по тропинке далеко вперед. Маньяк нагоняет его, пытаясь дружески ободрить. Однако во всех шуркиных увещеваниях содержится опасно большая доля иронии. В результате, толстяк кратко, но выразительно дает понять, какое безрадостное будущее ждет Шурку, если он немедленно не отвяжется.

Тут, в свою очередь, обижается Маньяк. Он заявляет, что не желает иметь ничего общего с этим „жирным обормотом“. Разворачивается и шагает назад, собираясь вернуться к развилке дорог.