Война среди осени

— Просто люди любят сплетничать, — успокоил ее Маати. — От скуки, наверное.

— А что было бы, если бы Данат умер?

— Твоему отцу пришлось бы жениться снова, теперь уже на молодой женщине, которая родила бы ему еще одного сына. Или несколько, если получится. Отчасти поэтому знать и волнуется за Даната. Если он умрет, а других сыновей у хая не будет, в городе наступят трудные времена. Самые могущественные дома начнут борьбу за трон. Погибнут люди.

— Ну, Данат же не умрет, — сказала Эя. — Значит, бояться нечего. А ты его знал?

— Кого?

— Моего настоящего дядю, в честь которого назвали нашего Даната.

— Нет, — покачал головой Маати. — Совсем не знал. Я всего раз его видел.

— Он тебе понравился?

Маати постарался вспомнить, как это было. Столько лет прошло с тех пор… Его вызвал дай-кво. Старый дай-кво, Тахи. Нового Маати никогда не встречал. Тахи-кво представил его хайским сыновьям и дал одно задание. Кончилось все тем, что Ота взошел на трон, а Маати остался жить при дворе. Сейчас казалось, что это произошло в другой жизни.

— Не то чтобы он какое-то особое впечатление произвел, — ответил Маати. — Для меня он был просто человек, один из многих.

Эя нетерпеливо вздохнула.

— Расскажи еще про поэтов.

— Ладно, слушай. Во времена Первой Империи, когда никто еще не понял, как тяжело вернуть упущенного андата, жил один поэт. Он попытался заново пленить Мягкость с помощью того же стиха. Конечно же, у него ничего не вышло.

— Новое пленение должно отличаться от старого, — уточнила Эя.

— Но он-то этого не знал.

— И что с ним стало?

— У него срослись все суставы. Он не умер. Просто превратился в статую. Совсем не мог двигаться.

— А как он ел?

— Он не мог есть. Его пытались поить водой через ноздри, и он захлебнулся. Когда тело вскрыли, оказалось, что все кости у него спаяны. Они стали единым целым, как будто суставов никогда и не было.

— Гадость, — поморщилась Эя. Она это часто повторяла. Маати улыбнулся во весь рот.

Еще пол-ладони он рассказывал ей о неудачных пленениях, о том, какой ценой расплачивались поэты прошлого за то, что отважились на величайшую в мире уловку и потерпели поражение. Эя слушала и уверенно выносила собственный приговор. Уничтожив последние лепешки, они позвали служанку, чтобы та убрала посуду.

Когда Эя ушла, между кромкой низких туч и горными пиками на западе показалось солнце. Ослепительное золото на долгое мгновение затопило город, а затем улицы медленно погрузились в сумерки. Оставшись один, Маати постарался уверить себя, что ему темно потому, что еще недавно светило солнце, а вовсе не потому, что его покинул маленький друг.

Он до сих пор помнил, как в первый раз увидел Эю у матери на руках — удивительную, крошечную, беспомощную. Сам он в то время попал в большую немилость у дая-кво и был сослан в Мати за излишнее увлечение придворными интригами. Поэты служили хайему, оставаясь подданными дая-кво, а тот никогда не принимал участия в драмах братоубийства, которые век за веком разыгрывались в семьях правителей. Хаи поддерживали дая-кво и его селение, посылали лишних сыновей в школу, где они могли удостоиться бурой мантии, и правили городами, чьи названия принимали вместо имени. Хай Мати, хай Ялакета, хай Тан-Садара. Все они были другими людьми, пока их отцы оставались в живых и еще находили силы, чтобы удерживать власть. Всем им пришлось убить своих братьев в борьбе за престол. Всем, кроме Оты.

Оты, единственного исключения.

Кто-то царапнул по двери. Пыхтя, Маати поднялся из кресла и пошел открывать. Уже почти стемнело. В сумраке брызгами рассыпались пылающие точки факелов. До Маати донеслись музыка и смех: в одной из беседок неподалеку от библиотеки пировали молодые утхайемцы. Они радовались приходу весны, и дождь, холод или тоска им были нипочем. Сначала на пороге появились две знакомые фигуры. Семай, поэт Мати, держал в каждой руке по бутылке вина. За спиной у него возвышался могучий, нечеловечески спокойный андат, Размягченный Камень. Его широкий подбородок поднялся и опустился в приветственном кивке. Третьего гостя Маати не знал, но ожидал увидеть. Это был стройный молодой мужчина в такой же коричневой мантии, как у Семая и Маати. Атай Вауудун, посланник дая-кво.

— Никогда не встречал такой самонадеянности, — сказал он Семаю, продолжая разговор. — У него нет союзников, только один сын, и при этом он без колебаний отделяется от остальных городов Хайема. По-моему, он гордится тем, что попирает традицию.

— Наш гость встречался с правителем, — обвалом пророкотал андат. — Похоже, они друг другу не понравились.

— Атай-кво, — Семай неловко повел бутылкой, — это Маати Ваупатай. Маати-кво, познакомьтесь с нашим новым другом.

Атай изобразил позу приветствия. Маати ответил позой радушного приглашения, менее формальной, чем у молодого поэта.

— Кво? — удивился Атай. — Не знал, что вы были учителем Семая-тя.

— Он так говорит из уважения к моим сединам, — ответил Маати. — Входите. На улице холодно.

Маати повел их по коридорам и комнатам библиотеки. По дороге, как того требовала учтивость, они вели простую беседу: дай-кво пребывал в добром здравии, нескольким талантливым ученикам пожаловали черные одежды, в следующем году собирались пленить нового андата. Маати играл положенную роль. Размягченный Камень молчал, рассматривая толстые каменные стены с легким, отстраненным интересом. В комнате, которую Маати приготовил для встречи, не было окон. Внутри стоял полумрак; за железными дверцами камина жарко пылал огонь. На широком низеньком столе лежали книги и свитки. Маати взял лучину, открыл дверцы камина и подержал ее над пламенем, а затем прошелся по комнате, зажигая светильники и свечи. Ровный теплый свет разлился вокруг. Посланник и Семай придвинули кресла поближе к очагу, а Маати опустился на скамью.

— Это мой личный кабинет, — сказал он. — Мне обещали, что здесь подслушать нас будет непросто.

Посланник принял позу согласия, однако с подозрением покосился на андата.

— Я ничего не скажу, — пообещал Размягченный Камень, и осклабился, обнажив неестественно ровные, белые, как мрамор, зубы. — Даю слово.

— Наш друг пока что повинуется мне, — вставил Семай. — А если я потеряю власть над ним, то у нас будут неприятности похуже, чем разглашение сегодняшнего разговора.

Это немного успокоило посланника. Маати подумалось, что у молодого поэта чересчур маленькая голова. А может, все дело было в неприязни, которую он уже испытывал к Атаю.

— Семай рассказал мне о ваших планах, — сказал тот, сложив руки на коленях. — Вы изучаете последствия неудачных пленений, верно?

— Все немного сложнее, — ответил Маати. — Меня, скорее, интересует соответствие формы пленения форме расплаты. Что именно в работе поэта приводит к такому результату, когда в его жилах пересыхает кровь или, скажем, в легких заводятся черви.

— Для начала неплохо бы задуматься, стоит ли нас вызывать, — посоветовал Размягченный Камень. — При таких-то опасностях.

Маати не обратил на его слова никакого внимания.

— Мне кажется, если мы как следует изучим ошибки прошлого, то сможем определить, ждет ли поэта успех или же пленение обречено на провал. На эту мысль меня натолкнул труд Хешая Антабури. Он описывает пленение Исторгающего Зерно Грядущего Поколения. Как вы знаете, Хешай удерживал Бессемянного много лет. У него было достаточно времени, чтобы изучить результат, а значит, он мог лучше понять недостатки первоначального текста. Вот, взгляните…

Маати, кряхтя, поднялся и выудил из кипы бумаг старую, потрепанную книгу в кожаном переплете. За долгие годы обложка стала похожа на тряпку, страницы пожелтели, запачкались. Посланник взял книгу, склонился к свече и погрузился в чтение.

— Но ведь почти ничего нового тут нет, — заметил он, перелистывая страницы. — Это нельзя использовать второй раз.

— Конечно, нельзя, — согласился Маати. — Однако Хешай попытался исследовать форму пленения, надеясь, что в будущем поэты смогут учиться на его ошибках. Хешай-кво был одним из моих первых наставников.

— Это его убили в Сарайкете? — спросил Атай, не отрываясь от книги.

— Да, — сказал Маати.

Атай взглянул на него, изобразив одной рукой жест дружелюбного раскаяния.

— Я не хотел причинить вам боль. Просто пытался вспомнить.

Маати выдавил из себя улыбку и кивнул.

— Я написал даю-кво, потому что хотел обсудить план Маати-кво, — сказал Семай.

— План?

— Пока еще и обсуждать нечего, — смутился Маати. Он понял, что краснеет, и от этой мысли его щеки загорелись еще сильнее. — Слишком рано говорить о каких-либо результатах.

— Расскажите ему все, — мягко попросил Семай.

Посланник отложил книгу. Все его внимание теперь было сосредоточено только на Маати.

— Дело в том, что существуют… закономерности, — начал тот. — Подозреваю, что форма пленения и его худшие последствия, то есть расплата, взаимосвязаны. Форма расплаты лишь кажется случайной, потому что связь между ними очень сложна. Я читал рассуждения Катдзи — поэта Второй Империи, а не Катдзи Сано, — и он касается этого вопроса, когда пишет о природе языка и грамматике.

— Маати-кво нашел способ защитить поэтов от расплаты, — подытожил Семай.

— Я далеко не уверен, — поспешил возразить Маати.

— Но это не исключено, — настаивал Семай.

Посланник и андат оба подались вперед в своих креслах.

Выглядело жутковато.

— Я подумал, если первая попытка пленить андата не будет последней, если неудача не будет означать смерть…

Маати не смог подобрать слова и только рукой махнул. Он провел столько времени, размышляя, что может означать его открытие, к чему оно приведет и какую пользу принесет людям! Если бы поэты получили возможность исправлять ошибки, совершенствовать свою работу, подобно тому, как это делал Хешай… Сколько андатов, которые считались безвозвратно потерянными, можно вернуть! Мягкость. Ниспадающая Влага. Мысли в Словах. Все духи, вошедшие в историю, труды поэтов, которые сделали Империю великой. Возможно, им еще предстоит возродиться.

Он посмотрел на Атая, но молодой поэт не замечал ничего вокруг.

— Можно мне взглянуть на ваши записи, Маати-кво? — спросил он с таким воодушевлением, что Маати на время позабыл о своей неприязни. Вместе они шагнули к столу: три человека и существо иной природы.

2

Лиат Чокави в жизни не видела такой воды, как в заливах Амнат-Тана. В Сарайкете море у берега всегда принимало цвет неба — серый, голубой, белый, желтый, багровый, розовый. Здесь, далеко на севере, оно было совсем другим, зеленым, будто трава, и обжигающе холодным. Увидеть в нем рыб или разглядеть, что творится на дне, было так же непросто, как прочесть закрытую книгу. Волны надежно хранили свою тайну.

Над заливом стлался туман. Окутанные им белые и серые башни предместья словно бы плыли вдоль берега. Вдали сиял шпиль хайского дворца. Казалось, в его сапфировой игле таится звезда, упавшая с неба. Лиат заметила, что даже матросы приостанавливали работу, чтобы полюбоваться этим зрелищем. Дворец Амнат-Тана, одно из чудес света наравне с башнями Мати, считался символом зимних городов. До него было несколько дней пути: порты и предместья располагались далеко от города, ниже по реке.

Теперь в воздухе появилась дымная горечь — ветер приносил запах человеческого жилья. К нему примешивались запахи соли, рыбы, крабов, нечистот. К полудню корабль должен был войти в гавань. Лиат развернулась и пошла вниз, в каюту.

В гамаке, чуть слышно похрапывая, качался Найит. Лиат присела на корзину с вещами и стала смотреть на сына, медленно обвела взглядом узкое лицо, взъерошенные волосы, изящные руки, сложенные на животе. В Ялакете он попробовал отпустить бороду, однако она так не шла ему, что пришлось избавиться от нее с помощью бритвы и холодной морской воды. Лиат слушала его дыхание, а сердце у нее щемило. В Доме Кяан все было благополучно, постоянное присутствие там не требовалось, но ей не хотелось, чтобы Найит надолго покидал семью, которой обзавелся так недавно.

Вести достигли Сарайкета прошлым летом, почти год назад. В городе заговорили о гальтском корабле, который спешно отплыл из Нантани, не дожидаясь, пока доставят груз, о скандале в селении дая-кво, о том, что ищут какого-то поэта. Конечно, это были только сплетни, и все же, слушая рассказы посыльных, Лиат все сильнее чувствовала, как в сердце ворочается тревога. Немногим было известно, что дом, которым она управляла, основали, чтобы присматривать за темными делами гальтов. Еще меньше посвященных знали о том, что она продолжает работу Амат Кяан, своей покровительницы. Лиат собирала сведения обо всем, что касалось гальтских домов Хайема, и не хотела доверять свои тайны чужим ушам. Вот почему, когда ей стало ясно, что слухи о пропавшем поэте слишком уж хорошо сходятся с историями о гальтском заговоре в Нантани, Лиат поняла: лучше нее с делом никто не справится. Десять лет она прожила в Сарайкете, а теперь, когда ее внук, Тай, научился ходить, пришло время снова покинуть город.

Лиат задумалась, почему Найит с такой легкостью оставил семью. Ей-то казалось, что он счастлив. У него был прекрасный малыш, хорошая должность в Доме. Когда Найит захотел поехать с ней, она и виду не подала, что обрадовалась, даже немного поворчала для приличия. На самом деле в глубине души она всегда грустила по тем временам, когда, расставшись с Маати Ваупатаем, скиталась по дорогам Хайема вместе со своим мальчиком. Одна в целом мире, с ребенком на руках, она не ждала ничего, кроме лишений, отчаяния, горя — единственной доли, которая, как она считала, выпадает женщине без мужа.

В жизни все оказалось иначе. Да, ей приходилось бороться, терпеть, страдать. Не раз они с Найитом засыпали под куском навощенного холста, прижимаясь друг к дружке и слушая дробь дождя. Они питались дешевой пищей, купленной в предместьях у огнедержцев. Лиат заново научилась чинить башмаки и штопать одежду. Но зато она открыла в себе то, о чем даже не подозревала. Раньше она всегда оценивала себя по мужчине, который был рядом. Когда у нее появился сын, Лиат поняла, что она гораздо сильнее, умнее, самостоятельнее, чем пыталась казаться раньше.

Поездка в Нантани дала ей возможность пережить все это снова, в последний раз. Теперь Найит возмужал и сам стал отцом. Когда еще им доведется поколесить по свету вот так, вдвоем? Лиат, не раздумывая, приняла предложение сына. Вместе они отправились в путь, чтобы выведать все, что можно, про Риаана Ваудатата, отпрыска знатной семьи из Нантани, пропавшего поэта. Лиат предполагала, что на все про все потребуется не больше сезона. К осени они должны были вернуться в Дом Кяан, к своим договорам и спорам о ценах на перевозку грузов.

Однако пришла весна, а Лиат по-прежнему не знала, когда сможет выспаться в своей постели. Когда оказалось, что им придется ехать в селение поэтов, Найит не стал спорить. Лиат не пустили бы дальше предместий, и, чтобы расспросить обитателей дворца дая-кво, ей нужна была помощь мужчины. Они добрались до Ялакета, затем отправились вверх по реке. В селение дая-кво прибыли к середине осени и едва успели закончить расследование к Ночи свечей. Назад, в Сарайкет суда уже не ходили, и на зиму Лиат сняла для себя и сына жилье на одной из узких, перегороженных воротами улочек Ялакета.

Ей было о чем подумать в долгие ночные часы. С оттепелью, когда на север отправились первые корабли, Лиат приняла решение. Она собралась в Амнат-Тан, потом — в Сетани, а оттуда — хотя от этой мысли у нее мурашки шли по коже — в Мати.

С верхней палубы послышались крики: матросы дружно взялись за работу. Судно со скрипом накренилось. Найит открыл глаза, увидел мать и улыбнулся. Его улыбки всегда согревали душу.

— Что я проспал? — поинтересовался он, зевая.

— Мы в предместьях Амнат-Тана, — ответила Лиат. — Скоро причалим.

Найит уперся ногами в палубу, обвел тесную каюту печальным взглядом и вздохнул.

— Пора собираться.

— Мои вещи положи отдельно. Дальше я поеду одна, а ты возвращайся в Сарайкет.

Он принял позу отказа. Лиат сжала губы.

— Мы ведь уже решили, мама. Одну на Северный тракт я тебя не отпущу.

— Я куплю себе место в какой-нибудь повозке. Весна только началась. Наверняка до Сетани и обратно ходит полно караванов. Да и дорога не такая уж длинная.

— Вот и хорошо. Значит, быстрее доберемся.

— Возвращайся домой.

Найит вздохнул. Сдаваться он явно не собирался.

— Ладно. Давай, уговори меня.

Лиат опустила глаза. Вот о чем она думала всю зиму напролет. Каждый раз, когда она была готова рассказать сыну правду, что-то удерживало ее. Вечные недомолвки. Ей все время нужно было что-то скрывать. Ведь если бы она рассказала Найиту о своих опасениях, пришлось бы открыть ему тайны, которые она надеялась унести с собой в могилу.

— Это из-за отца? — спросил он так ласково, что у Лиат на глаза навернулись слезы.

— Отчасти — да.

— Я знаю, он живет при дворе, в Мати. Мне ведь незачем его бояться, правда? Ты говорила…

— Маати никогда не обидел бы ни тебя, ни меня. Просто… слишком давно все было. Не знаю, какой он теперь.

Найит взял ее за руки.

— Я хочу с ним встретиться. Неважно, как ты к нему относишься или каким он стал. Он мой отец. С тех пор, как родился Тай, я все время пытаюсь представить, как бы я жил, если бы навсегда его оставил. Если бы для меня важнее семьи было что-то другое.

— Все было совсем не так. Мы с Маати…

— Я столько сюда добирался. Неужели ты отправишь меня назад?

— Ничего ты не понимаешь.

— Вот и объясни, пока я буду собирать вещи.