Князь света (Lord of Light) [пер. В.Лапицкого]

Оба, однако, не ослабили захвата и покатились по склону. Кромка расселины придвинулась к ним, надвинулась, исчезла у них за спиной.

Когда они вынырнули на поверхность, судорожно глотая воздух широко открытыми ртами, в их стиснутых руках не осталось ничего, кроме воды.

– Кончишь крещением, – сказал Яма и ударил левой.

Противник блокировал удар и нанес ответный. Течение сносило их влево, пока они не ощутили наконец под ногами каменистое ложе реки, и далее они бились, бредя вдоль по течению.

Река постепенно расширялась, стало мельче, вода теперь бурлила где-то у пояса. Местами берега подступали к воде уже не так отвесно.

Яма наносил удар за ударом, и кулаками, и ребром ладони; но с таким же успехом можно было колошматить статую, ибо тот, кто был когда-то святым палачом Кали, принимал все удары с полнейшим равнодушием, ничуть не меняясь в лице, и возвращал их назад с силой, способной раздробить кости. Большинство ударов замедлялось противодействием воды или блокировалось Ямой, но один пришелся прямо под ребра, а другой, скользнув по левому плечу, угодил ему точнехонько в скулу.

Яма откинулся назад, словно стартовал в заплыве на спине, чтобы выбраться на более мелкое место. Не отставая, ринулся за ним и противник – и тут же наткнулся неуязвимым своим животом на красный сапог Ямы; одновременно схватил его бог смерти спереди за одежду и изо всех сил рванул на себя. Перелетев по инерции через голову Ямы, он с размаху упал спиной на выступающий из воды пласт твердой как камень ископаемой глины.

Яма привстал на колени и обернулся – как раз вовремя, ибо соперник его уже поднялся на ноги и выхватил из-за пояса кинжал. Лицо его по-прежнему оставалось невозмутимым, когда замер он в низкой стойке.

На миг глаза их встретились, но на сей раз человек в черном не дрогнул.

– Теперь, Яма, могу я встретить смертоносный твой взгляд, – сказал он, – и не отшатнуться. Ты слишком многому научил меня!

Но когда ринулся он вперед, руки Ямы соскользнули с пояса, захлестнув влажный кушак, как хлыст, вокруг бедер соперника.

Пошатнувшись, тот выронил кинжал, и Яма, дотянувшись, обхватил и изо всех сил прижал его, пока оба они падали, к себе, отталкиваясь при этом ногами, чтобы выбраться на глубокое место.

– Никто не слагает гимнов дыханию, – пробормотал Яма, – но увы тому, кому его не хватает!

И он нырнул вглубь, и точно стальные петли, сжимали соперника его руки.

Позже, много позже, когда поднялась у самого потока промокшая насквозь фигура, говорил он ласково, но с трудом переводя дыхание:

– Ты был – величайшим – кто восстал против меня – за все века, что я могу припомнить… До чего же жаль…

Затем, перейдя поток, продолжил он свой путь через скалистые холмы – неспешным шагом.

В Алундиле путник остановился в первой попавшейся таверне. Он снял комнату и заказал ванну. Пока он мылся, слуга вычистил его одежду.

Перед тем, как пообедать, он подошел к окну и выглянул на улицу. Воздух был пропитан запахом ящеров, снизу доносился нестройный гам множества голосов.

Люди покидали город. Во дворе у него за спиной готовился поутру отправиться в путь один из караванов. Сегодня кончался весенний фестиваль. Внизу, на улице распродавали остатки своих товаров коммерсанты, матери успокаивали уставших детишек, а местный князек возвращался со своими людьми с охоты, к резвому ящеру были приторочены трофеи: два огнекочета. Он смотрел, как усталая проститутка торгуется о чем-то с еще более усталым жрецом, как тот трясет головой и в конце концов, не сговорившись, уходит прочь. Одна из лун стояла уже высоко в небе – и казалась сквозь Мост Богов золотой, – а вторая, меньшая, только появилась над горизонтом. В вечернем воздухе потянуло прохладой, и к нему сквозь все городские запахи донесся сложный аромат весеннего произрастания: робких побегов и нежной травы, зелено-голубой озими, влажной почвы, мутных паводковых ручьев. Высунувшись из окна, ему удалось разглядеть на вершине холма Храм.

Он приказал слуге подать обед в комнату и сходить за местным торговцем.

Из принесенных им образцов он в конце концов выбрал длинный изогнутый клинок и короткий прямой кинжал; и то, и другое засунул он за пояс.

Потом он вышел из харчевни и отправился вдоль по немощеной главной улице, наслаждаясь вечерней прохладой. В подворотнях и дверях обнимались влюбленные. Он миновал дом, где над умершим причитали плакальщики. Какой-то нищий увязался за ним и не отставал с полквартала, пока, наконец, он не оглянулся и не посмотрел ему в глаза со словами: «Ты не калека», и тот бросился прочь и затерялся в толпе прохожих. В небе вспыхнули первые огни фейерверка, спадая до самой земли длинными, вишневого цвета лентами призрачного света. Из Храма доносились пронзительные звуки нагасварамов и комбу. Какой-то человек, споткнувшись о порог дома, чуть задел его, и он одним движением сломал ему запястье, почувствовал его руку на своем кошельке. Человек грязно выругался и позвал на помощь, но он отшвырнул его в сточную канаву и пошел дальше, одним мрачным взглядом отогнав еще двух сообщников.

Наконец пришел он ко Храму, мгновение поколебался и вошел внутрь.

Во внутренний двор он вступил следом за жрецом, переносившим внутрь из наружной ниши маленькую статую, почти статуэтку.

Оглядев двор, он стремительно направился прямо к статуе богини Кали. Долго изучал он ее, вынув свой клинок и положив его у ног богини. Когда же наконец поднял его и повернулся, чтобы уйти, то увидел, что за ним наблюдает жрец. Он кивнул ему, и тот немедленно подошел и пожелал ему доброго вечера.

– Добрый вечер, жрец, – ответил Яма. – Да освятит Кали твой клинок, воин.

– Спасибо. Уже сделано.

Жрец улыбнулся.

– Ты говоришь, будто знаешь это наверняка.

– А это с моей стороны самонадеянно, да?

– Ну, это производит не самое, скажем, лучшее впечатление.

– И тем не менее, я чувствую, как сила богини снисходит на меня, когда я созерцаю ее святилище.

Жрец пожал плечами.

– Несмотря на мою службу, – заявил он, – я могу обойтись без подобного чувства силы.

– Ты боишься силы?

– Признаем, – сказал жрец, – что несмотря на все его величие, святилище Кали посещается много реже, чем святилища Лакшми, Шакти, Шиталы, Ратри и других не столь ужасных богинь.

– Но она же не чета им всем.

– Она ужаснее их.

– Ну и? Несмотря на свою силу, она же справедливая богиня.

Жрец улыбнулся.

– Неужто человек, проживший больше двух десятков лет, желает справедливости? Что касается меня, например, я нахожу бесконечно более привлекательным милосердие. Ни дня не прожить мне без всепрощающего божества.

– Здорово сказано, – признал Яма, – но я-то, как ты сказал, воин. Моя собственная природа близка ее натуре. Мы думаем схоже, богиня и я. Мы обычно приходим к согласию по большинству вопросов. А когда нет – я вспоминаю, что она к тому же и женщина.

– Хоть я живу здесь, – заметил жрец, – однако не говорю так по-свойски о своих подопечных, о богах.

– На публике, конечно, – откликнулся его собеседник. – Не рассказывай мне басен о жрецах. Я пивал с многими из вашей братии и знаю, что вы такие же богохульники, как и все остальные.

– Всему найдется время и место, – пробормотал, косясь на статую Кали, жрец.

– Ну да, ну да. А теперь скажи мне, почему не чищен цоколь святилища Ямы? Он весь в пыли.

– Его подметали только вчера, но с тех пор столько людей прошло перед ним… и вот результат.

Яма улыбнулся.

– А почему нет у его ног никаких приношений?

– Никто не преподносит Смерти цветы, – сказал жрец. – Приходят только посмотреть – и уходят назад. Мы, жрецы, живо ощущаем, как удачно расположены две эти статуи. Жуткую пару они составляют, не так ли? Смерть и мастерица разрушения?

– Команда что надо, – был ответ. – Но не имеешь ли ты в виду, что никто не совершает Яме жертвоприношений? Вообще никто?

– Если не считать нас, жрецов, когда нас подталкивает церковный календарь, да случайных горожан, когда кто-то из их любимых находится на смертном одре, а ему отказали в прямой инкарнации, – если не считать подобных случаев, нет, я никогда не видел совершаемого Яме жертвоприношения – совершаемого просто, искренне, по доброй воле или из приязни.

– Он должен чувствовать себя обиженным.

– Отнюдь, воин. Ибо разве все живое – само по себе – не есть жертва Смерти?

– В самом деле, правду говоришь ты. Какая ему надобность в доброй воле или приязни? К чему дары, ежели он берет, что захочет?

– Как и Кали, – согласился жрец. – И в казусе этих двух божеств часто нахожу я оправдание атеизму. К сожалению, слишком сильно проявляют себя они в этом мире, чтобы удалось всерьез отрицать их существование. Жаль.

Воин рассмеялся.

– Жрец, который верит наперекор желанию! Мне это по душе. Ты рассмешил меня до упаду. Вот, купи себе бочонок сомы – на нужды жертвоприношений.

– Спасибо, воин. Я так и поступлю. Не присоединишься ли ты ко мне в маленьком возлиянии – за Храм – прямо сейчас?

– Клянусь Кали, да! – воскликнул тот. – Но только чуть-чуть.

Он отправился следом за жрецом в центральное здание и там по ступенькам в погреб, где тут же был вскрыт бочонок сомы, вынуты два кубка.

– За твое здоровье и долгую жизнь, – сказал Яма, поднимая один из них.

– За твоих жутких покровителей – Яму и Кали, – сказал жрец.

– Спасибо.

Они проглотили крепкий напиток, и жрец налил еще по одной.

– Чтобы ты не замерз по ночной прохладе.

– Отлично.

– Хорошо, что эти путешественники наконец разъезжаются, – промолвил жрец. – Их набожность обогащает Храм, но они так утомляют всю прислугу.

– За отбытие пилигримов!

– За отбытие пилигримов!

И они опять выпили.

– Я думал, большинство из них приходит поглазеть на Будду, – сказал Яма.

– Так оно и есть, – ответил жрец, – но с другой стороны, они не хотят перечить и богам. И вот перед тем как посетить пурпурную рощу, они обычно совершают жертвоприношения или дарения в Храме.

– А что тебе известно о так называемом Татхагате и его учении?

Тот отвел взгляд в сторону.

– Я жрец богов и брамин, воин. Я не хочу говорить об этом.

– Значит, он достал и тебя?

– Хватит! Я же сказал тебе, что это не та тема, которую я буду обсуждать.

– Это не имеет значения – и вскоре будет иметь еще меньше. Благодарю тебя за сому. Добрый тебе вечер, жрец.

– Добрый вечер и тебе, воин. Пусть с улыбкой взирают боги на твой путь.

– И на твой тоже.

И поднявшись по ступенькам, покинул он Храм и продолжил свой путь через город – неспешным шагом.

Когда пришел он в пурпурную рощу, в небесах стояло уже три луны, за деревьями колебалось пламя маленьких костров, в небе над городом светился бледный цветок призрачного огня, влажный ветерок пошевеливал листву у него над головой.

Бесшумно вступил он в рощу.

Когда вышел он на освещенную поляну, оказалось, что лицом к нему сидели там ряд за рядом одинаковые фигуры. Каждый облачен был в желтую рясу с желтым капюшоном, скрывавшим лицо. Сотни их сидели там, и ни один не издал ни звука.

Он подошел к ближайшему.

– Я пришел повидать Татхагату, Будду, – сказал он.

Тот, казалось, его не услышал.

– Где он? Никакого ответа.

Он нагнулся и заглянул в полузакрытые глаза монаха. Он попытался было пронзить его взглядом, но похоже было, что монах спал, ибо ему не удалось даже встретиться с ним глазами. Тогда возвысил он голос, чтобы все в пурпурной роще могли его услышать.

– Я пришел повидать Татхагату, Будду, – сказал он. – Где он?

Казалось, что обращался он к полю камней.

– Вы что, думаете так спрятать его от меня? – воззвал он. – Вы думаете, что коли вас много и одеты вы все одинаково – и если вы не будете мне отвечать, – я из-за этого не смогу отыскать его среди вас?

Лишь ветер вздохнул в ответ ему, пришел из-за рощи. Заколебались огни, зашевелились пурпурные листья. Он рассмеялся.

– В этом вы может быть и правы, – признал он. – Но вам же когда-нибудь придется пошевелиться – если вы намереваетесь жить, – а я могу подождать ничуть не хуже любого другого. И он тоже уселся на землю, прислонившись к голубому стволу высокого дерева, положив на колени обнаженный клинок.

И сразу его охватила сонливость. Он клевал носом и тут же вздергивал голову – и так раз за разом. Затем, наконец, его подбородок устроился поудобнее на груди, и он засопел.

Шел через зелено-голубую равнину, травы пригибались перед ним, прочерчивая тропинку. В конце этой тропы высилось огромное, кряжистое дерево, дерево не выросшее в этом мире, а скорее скрепившее его воедино своими корнями, простиравшее листья свои между звезд.