Магия слова

— И коллеги не прикалывают?

— Уж коллеги в этом смысле абсолютно толерантны.

— Припомни переводческие казусы из чужого опыта.

- Известна история, когда Путин, отвечая в Швейцарии корреспонденту на вопрос о положении мусульман в России, сказал: приезжайте, мы вам тоже сделаем обрезание, мало не покажется. А переводчик, не зная или не вспомнив слово обрезание (circumcision), перевел его как отрезание. И неправильный перевод стал информационным поводом. Или другой случай, когда Путин сказал Тони Блэру о том, что «чеченские боевики считают нас козлами». А в английском слово «козел» (goat) не несет никакой оскорбительной семантики, и эта фраза не вызвала ожидаемой реакции. Или когда представитель Кувейта на конференции, посвященной помощи Ираку, пообещал выделить 5 миллионов долларов, а перевели «5 миллиардов», сквозь всеобщие овации он пытался объяснить, что имелись в виду millions, а не billions, но уже никто не слушал, и его чуть не на руках начали качать. Такие ситуации бывают.

— Я тут, кстати, маленькое досье подобрал о казусах перевода — и письменного, и последовательного, и синхронного. Процитирую тебе колумниста «Известий» Максима Соколова, который вспоминает скандал с французским банком «Сосьетэ Женераль», где Жером Кревье благодаря спекуляциям нанес урон финансовому институту почти в 5 млрд. евро: «В России банковский казус «Всякий Еремей про себя разумей» оказался особо поучительным. Поскольку новостники нашего телевидения пали жертвой друзей нашего переводчика. Переведя термин птичьего языка «Plain vanilla contract» (т. е. «контракт простейший») буквальным образом, они рассказали публике увлекательную историю про то, как Еремей спекулировал не существовавшими в природе стручками ванили, поназаключив бакалейных фьючерсов на огромную сумму. С бакалейными товарами, — пишет Макс, — так часто бывает. Переводя «Мертвые души нафранцузский, Проспер Мериме истолковал обращение Коробочки к Чичикову по поводу его дорожной шкатулки: «Ящик у тебя хороший, чай, в Москве купил его?» в том смысле, что исключительный трейдер П.И. Чичиков торгует не только мертвыми душами, но и чаем».

Если помнишь, твое большое интервью в тех же «Известиях» сопровождали забавные рассказы других переводчиков.

Вот что поведал Михаил Визель из издательства «Иностранка»: «Экскурсия по Оружейной палате для итальянских туристов. Экскурсовод: «Это — кулон Екатерины Великой». Переводчик: «Questo e… il culone di Caterina la Grande». Группа итальянцев в корчах падает на пол. Дело в том, что переводчик забыл итальянское слово pendaglio и понадеялся, что слово кулон пришло к нам из романских языков. Предположение справедливое: оно и правда происходит от французскогоcoulant. Однако с итальянского culone переводится как большая попа: culo + увеличительный суффикс «-one».

А синхронист из Хельсинки и вовсе надхвалился над бедной русской девушкой: «Однажды на стажировку в финскую компанию приехала специалистка Катя Куликова — нежная молоденькая барышня. В первый день работы она заметила, что коллеги краснеют и улыбаются, слыша ее фамилию. Под конец дня некоторые стали даже звонить знакомым и, посмеиваясь, что-то рассказывать. Девушке не повезло со страной стажировки. Дело в том, что в финском языке слово kulle неприлично: оно означает то же, что и русское существительное из трех букв, которое часто пишут на заборах. Так что смущение финнов можно понять, особенно если учесть, что kova переводится на финский язык как крепкий, твердый.

— У меня есть старый товарищ и коллега, который работал и, по-моему, до сих пор работает представителем ИТАР-ТАСС в Нью-Йорке. И в ходе своего пребывания в Соединенных Штатах он был вынужден несколько видоизменить свою фамилию — Шитов: в американских медиа он фигурирует как Sitov. Понятно, по каким причинам: shit off, shit трактуются однозначно. Но интересно отметить следующее. Могу приоткрыть завесу тайны. Я наблюдал некую — в статистическом даже плане — разбивку критики и комплиментов в адрес синхронных переводчиков.

— По каким поводам?

— По каким их хвалят и ругают. Никогда не звучит следующая оценка: «Вы очень хорошо и правильно переводили». Чаще говорят: «Какой у вас приятный голос», «Как вас приятно слушать», «Как вы хорошо подаете информацию». А критика такого рода: «Переводчик мычит или бубнит, у него неприятная интонация, монотонный голос». То есть, все эти оценки связаны не с содержанием, а с формой. Поэтому, обучая синхронных переводчиков, я подчеркиваю важность владения родным языком. Если ты глубоко в теме, знаешь терминологию, сохраняешь всю информацию при переводе, но при этом коряво выражаешься по-русски — твой перевод никто не оценит. А то, что форма подачи информации была неправильной, неприятной — это заметят все.

— Почему ты стал именно синхронным переводчиком, а не, скажем, письменным?

— Есть люди, которые склонны к офисной работе с 9 до 6, их устраивает стабильность, предсказуемость. Это не вопрос, хорошо или плохо, — это вопрос темперамента. А есть люди, которые привыкли трудиться аккордно: навалиться, сделать проект — и потом расслабиться. В обществе, в экономике нужны и те, и другие. Наверное, синхронный перевод — аналог второго, аккордного варианта. Ты готовишься, собираешься с силами, качаешься интеллектуально, знакомишься с информацией, входя в новую тему, о которой ещё вчера ничего не знал, овладеваешь базовыми понятиями, словарем, терминологией — и входишь в совершенно стрессовое состояние синхронного перевода, которое, говорят, сопоставимо с состоянием космонавта. Проходишь через него — и, получив удовлетворение, отдыхаешь.

— Тебе приходилось переводить с языка на язык, ни один из которых не является русским?

— Бывают такие пары: с английского на испанский или с итальянского на английский.

— И тебе приходится работать без партнера?

— Найти его не всегда легко.

— Как же ты выкручиваешься?

— Расскажу конкретную ситуацию. В начале 2000-х приезжает в Москву президент Итальянской республики Карло Адзелио Чампи. Встречается с правительством. Там всё нормально — итальяно-русский перевод. Вдруг срочно возникает потребность в англо-итальянском переводе, поскольку ему предстоит встреча с дипломатическим корпусом, аккредитованном в Москве, а он по-английски не говорит. И переводчика соответствующего у него нет. В итальянском посольстве открывают базу данных, а там первым номером — ваш покорный слуга. Естественно, зовут. И я с президентом перед послами час работаю без напарника.

— С какой физической нагрузкой это можно сравнить?

— С нагрузкой автогонщика: очень высокая скорость, очень резкие повороты, очень быстрая реакция. Бывают мероприятия, где говорят на нескольких языках, и моё знание их нередко выручало. Например, идет конференция в Москве, выходит представитель Франции и начинает говорить по-французски. Это не запланировано, к этому никто не готовился. А он имеет право: французский — мировой язык. Тут же вспоминают, что я его знаю, и меня за холку из курилки — в кабину синхрониста. Или — приезжает принц датский, муж датской королевы, но сам он французский граф, и родной его язык — соответственно. И заявляет: с английским у меня проблем нет, но если будут интервью или официальные выступления — я из принципа буду говорить только по-французски. Потому что я француз!

— Не припомню ни одного литературного или кинематографического произведения о синхронных переводчиках, за исключением «The Interpreter» с Николь Кидман в главной роли.

— Я не знаю о таком произведении. Но в исторических хрониках есть разбросанные, как крупицы, ситуации, связанные с переводчиками. Я с детства помню одну историю из «Повести временных лет». Когда печенеги осадили Киев, припасы оказались на исходе, киевлянам приходилось туго, и надо было кого-то послать за подмогой. Но как послать, когда город обложен? «И въстужиша людье в городъ и ркоша: «Не ли кого, иже бы на ону страну моглъ доити и речи имъ: аще не приступите утро подъ городъ, предатися имамъ печенегом?» И рече одинъ отрокъ: «Азъ могу преити». Горожани же, ради бывше, ркоша отроку: «Аще можеши, како ити — иди». Онъ же изыде изъ града съ уздою и хожаше сквозъ печенегы, глаголя: «Не виде ли коня никтоже?» Бе бо умея печенежскы, и нь мняхуть из своихъ. И яко приближися к реце, свергъ порты съ себе, сунуся въ Днепръ, и побреде. И видевше, печенези устремишася на нь, стреляюще его, и не могоша ему ничтоже створити». («И стали тужить люди в городе и сказали: «Нет ли кого, кто бы смог перебраться на ту сторону и сказать им: если не подступите утром к городу, — сдадимся печенегам». И сказал один отрок: «Я смогу пройти». Горожане же обрадовались и сказали отроку: «Если знаешь, как пройти, — иди». Он же вышел из города, держа уздечку, и прошел через стоянку печенегов, спрашивая их: «Не видел ли кто-нибудь коня?» Ибо знал он по-печенежски, и его принимали за своего. И когда приблизился он к реке, то, скинув с себя одежду, бросился в Днепр и поплыл. Увидев это, печенеги кинулись за ним, стреляли в него, но не смогли ему ничего сделать»).

То есть, это Штирлиц Киевской Руси.

Есть еще знаменитая Septuaginta, когда собрали в III в. до н. э. 70 переводчиков, чтобы перевести Ветхий Завет с древнееврейского на древнегреческий. Не нам судить, насколько это реально, но Божественным провидением всё было переведено в высшей степени точно, причём всеми «толковниками» одновременно.

— Какие еще есть исторические упоминания от переводчиках?

— В древнем Китае существовали школы переводчиков с санскрита и пали на китайский, которые занимались переводом буддийских текстов. В XII–XIV веках в Ганзейских городах и примкнувшим к ним Великом Новгороде и Пскове существовали школы толмачей. В этом случае формальное изучение языков друг друга было вызвано потребностями торговли. В то время уже активно применялись разные формы контрактного права. Нужны были письменные договоры для «купил — продал».

— Мы им исстари поставляли пеньку, мед, пушнину…

— …А они нам — серебряные монеты. И вина. Так называемые ромейские.

— Вот кто нас споил!

— Немец нас и споил. До этого же пили мед да пиво. Ни в одной сказке ты не прочтешь: «Я там был, коньяк-водку пил».

— Не только в мирное время, но и на войне без переводчиков не обойтись…

— Все завоевательные походы с древности предусматривали наличие в армии необходимого количества толмачей — людей той местности, которую предстояло захватить. Не случайно вплоть до наших дней дожило выражение «взять языка» — то есть, поймать человека с той территории, которую надлежит завоевать, и владеющего языком той местности. Человека, который может послужить связующим звеном — проводником, переводчиком, парламентером. Это не просто пленный, источник информации, а изначально — носитель языка.

— Дмитрий, у тебя немалый опыт общения с крупными политическими деятелями. Расскажи о наиболее памятных встречах.

— В 1991 году, в последний год существования Советского Союза, время настолько сгустилось, что не то что каждый день — едва ли не каждый час приносил какую-то новость. И, находясь в гуще этой информационно-политической среды, я, естественно, многое наблюдал. Драма была шекспировского накала. Напряженная атмосфера сказывалась на каждом. В какие-то моменты переводчик во мне вступал в конфликт с человеком и гражданином. В августе 1991-го, когда Ельцин выступал с галереи Белого дома, обращаясь к народу, мне хотелось быть гражданином, а не толмачом, раствориться в толпе, поддаться эйфории. Но в то же время рядом находился оператор, и я должен был передавать информацию на АВС News.

— То есть ты был и русским, и американцем одновременно.

— Да. Нечто подобное происходило и в ночь, когда ожидали штурма Белого дома. Я был внутри него со съемочной группой. Мы тогда «допросили» всех абсолютно, кроме Ельцина, который, как нам сказали, нездоров и спит. И тогда я тоже поймал себя на противоречии. С одной стороны — эмоциональная вовлеченность в событие. А когда ты увлечен, часто это отвлекает. Но в момент, когда рушится империя, оставаться просто сухой функцией очень сложно. Тем не менее, старался совмещать то и другое.

— И все-таки вернемся к встречам с политиками.

— Я переводил Михаила Горбачёва в прямом эфире вскоре после Беловежской пущи, когда он фактически объявил о роспуске Союза. Дело в том, что бюро американской телекомпании, на которую я тогда работал, находилось на метро «Кропоткинская», в нескольких сотнях метров от Кремля. Начиная с 1989 года, со съездов народных депутатов, у нас появилась возможность работать в режиме live, передавая репортажи обо всех событиях, которые тогда происходили. Причем приходилось сочетать перевод с аналитикой. Потому что американцы, да и вообще западные люди, включая советологов и кремленологов, не понимали, что у нас происходит и чего ожидать… Любой русский человек, который владел английским языком и с ними взаимодействовал, был для них источником информации. Их запрос был не «переведи, что тот-то сказал», а скорее — «что он имел в виду?» В те дни не было такого пафосного ощущения, что распадается великая держава — просто череда быстро меняющихся событий. Не было предчувствия, что отныне всё будет по-другому. Вот почему, когда Горбачев говорил фактически о распаде великой страны (еще до объявления о своей отставке!), этому не придавалось такое уж судьбоносное значение. Был просто прямой эфир, и мне сказали: «Он что-то увлекся, эмоциональные всплески даёт, так что ты быстренько сам подытожь и сворачивай, а то, может, он еще полчаса будет говорить».

— Что ж ты такое сказал в переводе?

— Не помню дословно, но нечто вроде: «Как это ни трагично, и, вероятно, впоследствии история рассудит по-другому, но мы сейчас говорим об окончании эпохи Советского Союза. Будем надеяться, что это не приведёт ни к каким трагическим последствиям и т. д.»

— Ну, наконец-то мир узнает, кто именно стал могильщиком Советского Союза. Сухая функция и жёсткие эфирные рамки ABC News и вывели на эту роль синхронного переводчика Дмитрия Петрова. А вдруг, поговори Михаил Сергеевич еще полчаса, история иначе бы повернулась. С Борисом Николаевичем тебе доводилось работать?

— Я на нём пари выиграл. Начинались какие-то переговоры, и я поспорил с коллегами на ящик пива, что Ельцин сейчас покачает головой. Сел в кабинке, надел наушники и говорю в микрофон: «Борис Николаевич, с вами на связи синхронный переводчик. Если вы меня хорошо слышите, покачайте головой из стороны в сторону». И он сделал такое движение, как будто шею разминает. Пиво я выспорил.

— Слышал я, ты и Путина своим полиглотством поразил…

— Приехал как-то в Россию президент Исландии. С подругой. В Георгиевском зале Кремля — прием у Владимира Путина. Сначала — встреча с глазу на глаз. Я — переводчик исландского президента, у Путина — свой: по протоколу положено, что на встречи такого уровня каждый приходит со своим толмачом. Но так как путинский переводчик — мой однокурсник — извинился и, доверившись мне, ушёл, то фактически это была встреча втроём. Беседа шла на английском. После того, как обсудили несколько вопросов, настало время банкета. Всё по тому же протоколу каждый глава государства должен держать речь на родном языке. И, естественно, президент островного государства говорит на исландском — гортанном языке викингов, который не менялся последнюю тысячу лет, в котором практически нет заимствований из других языков (заимствования даже запрещены конституцией). А я начинаю переводить на русский. Народ на меня косится: вот это да, чувак запросто и красиво с исландского переводит. Он говорит, а я перевожу — дословно, чётко, правильно, не поступившись ни единым словом. Затем садимся по местам. Владимир Владимирович с официальной подругой исландского президента беседуют о горных лыжах. А она сама родом из Нидерландов, голландская еврейка. С Путиным говорит по-немецки, а со мной — по-английски. И время от времени спрашивает у меня немецкие слова. Путин удивлённо оборачивается ко мне: «Вы и по-немецки можете?» — «Да, Владимир Владимирович. И не только». А фокус с переводом речи с исландского был вот в чём. Заранее заготовили профессиональный перевод со всей разметкой — где исландский президент будет делать паузы, смысловые ударения и т. д. А я просто работал диктором — красивым поставленным голосом его зачитывал. Вот такие у нас бывают маленькие хитрости.

Впрочем, с загадками общения великих мира сего сталкиваешься постоянно. Я всегда впадаю в ступор, когда слышу в новостях, что, допустим, президенты Обама и Медведев так подружились, что перешли на «ты». Обама, вроде, в знании русского не замечен, а как Медведев ухитрился по-английски перейти с «Вы» на «ты», тоже непонятно. Не иначе, переводчики решили, что пора активнее налаживать отношения между нашими странами…

Полный абзац!

Согласно законам гостеприимства

Рассказывает Дмитрий Петров:

Я лично переводил переговоры российских дипломатов с разницей в пару дней. Мы поздравили испанцев с годовщиной победы над маврами в 1492 году, а на следующий день — португальцев с годовщиной победы над испанцами в 1640-м. В зависимости от того, кто перед вами, можно сказать: "Мы с Пруссией победили Наполеона в Битве народов в 1813-м!" Или: "Мы с французами одолели Гитлера!" Всегда можно найти период истории, когда мы с вами вместе воевали против кого-нибудь ещё.

А как-то мы с группой европейских дипломатов ехали по узкой горной дороге на юге России. Вдруг автобус резко тормозит, из-за горы выскакивают всадники в папахах и начинают палить в воздух. Делегация лезет под кресла. Дверь открывается, всех просят на выход. Бледные дипломаты, дрожа, жмутся друг к другу и особенно ко мне — на месте их порешат или все-таки потребуют выкуп? И тут всадники расступаются, из-за куста выходят красны девицы с хлебом-солью, все дружно запевают удалую песню. Оказалось, местные власти решили приятно удивить гостей. И им это удалось — без помощи переводчика!

Анекдот в тему

На курсах делового русского языка для английских бизнесменов:

— Неопределённый артикль «а» переводится «типа», а определённый «the» — «конкретно».

Глава 9. Свобода прежде правильности

«Наиболее понятным в языке бывает не само слово, а тон, ударение, модуляция, темп, с которым произносится ряд слов, — короче сказать, музыка, скрывающаяся за словами, страстность, скрывающаяся за музыкой, личность, скрывающаяся за страстностью, то есть всё то, что не может быть написано».

Фридрих Ницше

— Давай-ка мы усвоим принципы твоей методики ускоренного обучения иностранным языкам.

— Прежде чем приступать к изучению языка, ты должен иметь определенную к этому мотивацию. Недостаточно сказать себе: эх, надо бы выучить язык, как-нибудь я этим займусь. Эффект появляется, когда учишь для чего-то. Пусть даже для собственного интереса, но это — надо. Когда возникает некая вибрация, что я хочу этому научиться. Простейшие мотивы: путешествия, работа, торговля, экономическая необходимость…

— Или любовь. У нас в студенчестве говорили: хочешь выучить язык — влюбись в иностранку.

— Это вообще-то не мотив, а лейтмотив. А так — разные бывают мотивы. Когда я еще в институте учился, пару раз заключал пари при свидетелях, что за неделю или две овладею каким-нибудь языком на достаточном уровне, чтобы незаинтересованные лица подтвердили: да, он может поддержать беседу на разные темы, он понимает и говорит, и это можно признать.

— Спорил на деньги?

— На пиво. Которое выпивалось и мной, и проигравшими, и свидетелями. Речь шла о ящике. За венгерский язык я выиграл ящик венгерского пива. А по тем-то временам! Ты ж помнишь 70-е, когда любое не наше пиво считалось деликатесом.

— Нечего на пиво намекать: смешивать не будем. Кроме мотивации, какие еще должны быть перед твоим курсом внутренние предварительные установки?

— Определение иерархии целей. Если тебе достаточно бытового общения, чтобы, например, в путешествии говорить самому и понимать других, можно остановиться на базовом уровне. Но перепрыгнуть через него невозможно, если хочешь идти дальше. А дальше — работа с текстом, чтение. Еще дальше — специальный уровень, когда язык нужен по работе.

— Так все же: каковы основные принципы твоей системы обучения?

— Первый принцип — компактность. То есть максимальная компрессия по срокам: в силу «медицинского» фактора, по которому — особенно для взрослых людей — паузы в обучении должны быть минимальные. Курс преподавания базового уровня языка, после которого человек начинает говорить на основные темы, обычно длится четыре дня по четыре академических часа в каждом.

Второй принцип — работа через образ. Когда я обучаю языку, то стараюсь пробудить в человеке ощущения, связанные с этим языком: это и его личный опыт, и то, что он знает из книг, кино. В общем, какие-то личные стереотипы. И у каждого они — свои. Назову те, которые упоминают чаще всего.

Учишь, скажем, итальянский — вспоминаешь фильмы Феллини, песни Челентано, Тото Кутуньо, фрески Микеланджело, вкус кьянти и пиццы, аромат капуччино, шум моря, исторические римские пейзажи — Колизей, Форум. И вот эти ощущения должны предшествовать первым словам, которые собираешься узнать и произнести.

Ассоциации, связанные с Казахстаном, казахским языком, казахами, — это у большинства знакомых с этой страной людей степь, кони, юрты, Назарбаев. Примерно в таком порядке. Некоторые еще вспоминают национальный флаг.

Образы Франции — Эйфелева башня, Париж, круассан на Елисейских полях. Звукоряд — песни Джо Дассена, Мирей Матье.

Испания. Цветовой ряд — красное, черное. Коррида, фламенко, кальвадос. Дон Кихот, Дали.

Английский — Шерлок Холмс, Биг Бен, Тауэр, двухэтажные автобусы, Шекспир, Черчилль, шляпа-котелок.

— Однажды я на себе испытал действие последнего стереотипа, который ты назвал. В 1999 году купил в Лондоне на Портобелло-маркет котелок за 35 фунтов и трость. Надел приличный костюм и в таком виде явился на Би-би-си, где проходил практику. Тамошний народ криво ухмыльнулся и обозвал меня гипертрофированным лондонцем. В самом деле, так в Великобритании давно уже никто не ходит. Однако, стоило отправиться вечером того же дня в шекспировский театр «Глобус» на «Юлия Цезаря», как меня там с визгом: «Смотрите, наконец-то мы увидели настоящего английского джентльмена!» — окружила толпа японцев. И давай на моем фоне фотографироваться!

— Вот и я говорю о стереотипах, о спонтанных образах, связанных для иностранца с тем или иным языком, но не обязательно связанных с сегодняшней реальностью. Необходимо также или естественное нахождение в среде языка, или ее искусственное воссоздание.

— Что это значит?

— Желательно, чтобы язык входил в глаза, в уши, в сердце. Очень помогает слушать песни, смотреть фильмы без перевода, воспринимая музыку и эмоцию языка, и эти фильмы должны тебе нравиться. И не надо напрягаться, что я смотрю кино — и не понимаю: посмотри сначала в переводе.

Третий принцип — освоение ряда базовых, элементарных, но самых важных грамматических формул, которые дают возможность как можно быстрее переходить к интерактивному общению: вопрос-ответ, комбинаторный подход к формированию предложений. Даже если грамматика данного языка изобилует сложными формами, в разговорной речи всегда можно выявить как лексический, так и грамматический минимум. Интерактив — это всё. У процесса обучения должны быть две ноги, чтобы он шёл. Первая — ведущая, преподаватель. Вторая — ведомая, группа. Главное — чтобы было здоровое, упругое напряжение в процессе обретения языка.

Четвертый момент — максимально индивидуальный подход. Чтобы в твоих устах язык стал живым, он не должен быть абстрактным. Не так, как написано в одном английском учебнике русского языка: “Ваня проснулся в избе и спустился вниз к завтраку”. Никаких абстрактных историй про вымышленных персонажей! С самого начала мы говорим о себе. Я должен как можно скорее научиться описывать то, что наполняет именно мою жизнь. Кто я? Что мне нравится? Что мне не нравится? Чем я занимаюсь? С кем я общаюсь? О чем мы говорим? Где я работаю? С кем живу?

Пятый — обязательный принцип позитивных эмоций, удовольствия. Иначе говоря, недопущение перегрузок, насилия, появления комплексов. Наоборот — стремление избежать их. Не напугать. Показать приятные и легкие стороны. Потому что основной принцип — СВОБОДА ПРЕЖДЕ ПРАВИЛЬНОСТИ.

Сначала научись говорить, потом — научись правильно говорить.

Сначала человек учится ходить, потом — бегать. Я никогда сразу не поправляю человека, овладевающего языком, если он ошибся. Только после того, как он проговорит все, что хотел, я скажу: вы все замечательно выразили, но вот здесь я бы уточнил…

Ошибки — это то, что надо исключительно приветствовать, любить. То, чему надо радоваться. Невозможно научиться делать что-либо без ошибок. Ошибки — показатель твоего роста, твоего развития. Что касается языка, то ошибка — свидетельство твоей работы, уровня твоего восприятия. Ты ошибся — значит, ты что-то подумал и еще не сумел сформулировать так, как надо бы, но, тем не менее, сделал попытку.

— Однако мы же не будем абсолютизировать ошибки. Тогда как их в процессе овладения языком удалять?

— Изначально на языке, который взялся изучать, ты не можешь изъясняться правильно. Но иногда люди говорят себе: если я не могу это делать идеально, я не буду это делать вообще. Не-ет. Добро пожаловать, делай это! Делай 10, 20, 50 раз неправильно — и ты научишься делать правильно. Поэтому ошибка — великолепное лекарство от незнания. От неумения. Это своего рода прививка, после которой появляется иммунитет к боязни языка.

— Вот сам я говорить не боюсь: в тех странах, куда приезжаю, учу минимальный набор слов (прежде всего счёт) — по принципу передразнивающей обезьяны. И трындю на нем, чаще всего на базарах — торгуясь. Этот скромный лексический запас, впрочем, успешно впоследствии и забываю. Но по друзьям и знакомым мне хорошо известно, что языковые страхи — вполне реальный и очень распространенный комплекс.

— Если хочешь знать, языковые страхи я не только систематизировал, но и определил места их локализации в организме человека. Это своего рода лингвистические чакры.

Первый блок — рациональный, вербальный — располагается чуть ниже лба, между глаз: это когда человеку элементарно не хватает слов, и идет их лихорадочный поиск.

Второй блок находится в области горла — это чисто сценический комплекс самовыражения, страх аудитории, когда лексического запаса хватает, но слова застревают в глотке.

Третий блок располагается внизу живота — здесь гнездится комплекс, что либо ты не поймешь сказанное, либо тебя не поймут и будут над тобой смеяться.

— Страх собственного акцента, который очень многим запирает уста, — он там, внизу?

— Да. И об акценте — отдельная песня. Когда поступил в институт, для выпускника школы английский я неплохо знал, но слово боялся сказать, так как у нас был фонетический курс, на котором требовали идеального произношения. И вот ко мне в комнату в общаге подселили соседа — шотландца из Эдинбурга со звучным именем Роберт Макдональд. После первой фразы, которую он произнес: «А со вери мени гююд гэрлз ин Москау» («I saw very many good girls in Moscow»), да с твёрдым русским «р», — мой комплекс по поводу фонетики улетучился навсегда.

А стажировку потом я проходил как раз в Эдинбурге. И среди такого прононса учиться — можешь себе представить… Нахватавшись его, последнюю неделю стажировки мы провели в Лондоне. Как-то с товарищем отправились покупать джинсовые рубашки. Приходим в магазин и просим шэрт. Нас долго не могли понять, пока один продавец-шотландец не подсказал: «They mean «shirt» — «Они хотят рубашку».

Вот, пожалуйста: одна страна — и туча диалектных отличий. На севере Англии, например, говорят: «Сэнк ю вери муч». Или: «рушн кумпани» — «российская компания». (Кстати, видный эксперт по английской фонетике д-р Кэмпбелл уверяет, что через пару поколений весь мир будет говорить по-английски с индийским акцентом: поскольку call-centers всех крупнейших мировых компаний сейчас находятся в Бангалоре).

— Это ещё что! Мы с женой однажды были в Таиланде и пошли в сад миллионнолетних камней. Там на нас набросился таец с криком: «Мачи чё! Мачи чё!» Алла перепугалась, а я каким-то девяносто восьмым чувством догадался, что он приглашает нас на «мэджик шоу» («magic show» — «волшебное представление») с крокодилами.

— Но то Таиланд, а это Англия, откуда всё пошло. И на таком вот пятачке — десятки диалектов. Истинно британское произношение во всём мире услышишь разве что из уст королевы, дикторов Би-би-си да десятка профессоров из «Оксбриджа».

— И еще, пожалуй, Тони Блэра. Я слушал его живьём дважды — в 1999-м, на Question time в Палате Общин в Вестминстере, и в 2005-м — на предвыборном митинге. Такого великолепного и чистого английского ни до, ни после слышать не доводилось.

— Разительные перепады в произношении касаются не только английского языка. А в Германии что творится? Если немцы не говорят на Hochdeutsch (высоком немецком), они даже друг друга не понимают. Огромная пропасть между баварским, швабским, берлинским диалектами. Это все к тому, что людей без акцента не бывает: все говорят с каким-то акцентом.