Шесть гиней

— Это за убийство?!

— Ты что, думаешь, я буду торговаться с тобой, — раздраженно проговорил Али Рукн.

— Но ведь я так нуждаюсь в деньгах, у меня на руках старуха-мать.

— Мать! — повторил Али Рукн и захохотал, потом вынул из кармана ассигнацию в пять гиней и протянул Байюми.

— На вот задаток.

— Нет, клянусь вашей честью, господин, этого мало, — воскликнул Байюми, пожирая глазами деньги.

— Ну хорошо, пусть задаток будет десять гиней, — уступил Али Рукн и, зло сощурив глаза, добавил: — Ты что, не веришь нам, дурак?

— Нет, что вы, господин. Но, может быть, это все, что мне осталось получить в жизни…

— Когда ты его прикончишь?

Байюми задумался.

— Дайте мне неделю сроку… Через неделю в субботу.

— Это не годится.

— Но, господин, мне нужно все как следует подготовить, чтобы не возбудить подозрения, выработать план. Да хочется и пожить хоть неделю в довольстве. Ведь, может быть, это последняя неделя…

Вытащив вторую бумажку в пять гиней, Али Рукн протянул их обе Байюми.

— А знаешь, что тебя ждет, если ты затянешь это дело? — спросил он.

— Неужели не знаю, да накажет меня Аллах, — засмеялся Байюми, складывая деньги.

— Что бы ни случилось, не подходи ни к кому из нас, — предупредил Али Рукн и натянул поводья.

Байюми спрыгнул на землю и посмотрел вслед отъезжающей коляске, тщетно ожидая, что Али Рукн обернется и помашет ему рукой.

Байюми сжал деньги, и все закружилось перед его глазами. Никогда он не имел такой суммы… Но и убивать ему тоже никогда не приходилось. Он и дрался, и крал, но не убивал. Он любит жизнь, даже если она и кажется иногда более ненавистной, чем смерть. Однако что пользы думать об этом, он убьет, хотя и не убивал прежде. Да, нужно быть в высшей степени осторожным. Каждый шаг следует рассчитать. Что бы там завтра ни случилось, это принесет ему еще сорок гиней. О таких деньгах он никогда и не мечтал. Да и хозяин Махмуд, наверное, поможет ему открыть какую-нибудь торговлю. Тогда сбудутся все мечты.

Сначала он пошел в кофейню, которую обычно посещал, и объявил, что уходит подзаработать в другой город.

— Иди, иди с миром! — в один голос закричали все присутствующие, радуясь, что наконец отделаются от него.

Выходя, Байюми подумал: «Кого следовало бы прикончить, так это вас всех». Потом он отправился в рыночную баню. Вошел туда грязным и черным, как сажа, а вышел, снова чувствуя себя человеком. На базаре он купил нижнее белье, новую галябию и сапоги: ботинок на свои огромные ноги не нашел. Затем он отправился в ресторан и ел столько, что официант удивился. «Эх, если бы всегда так можно было жить, никого не убивая», — думал Байюми.

Хаджи Абд ас-Самада аль-Хаббани он видел всего несколько раз, да и то лишь мельком. Теперь ему предстояло разузнать о нем подробнее. Байюми направился к большому старому дому в Дарб аль-Гамамизе, где жил Абд ас-Самад, и стал изучать его расположение, потом подошел к конторе Хаджи в Мабъяде[8] и несколько раз обошел ее. Ему удалось как следует рассмотреть этого человека вблизи, и он хорошо запомнил его внешность, особенно полное живое лицо и красивую добротную одежду. Как-то раз взгляды их встретились, и с быстротой молнии Байюми отвел глаза.

«Почему Махмуд так ненавидит Хаджи Абд ас-Самада?» — часто спрашивал себя Байюми. И разве он, Байюми, не имеет права знать, почему этот человек заслуживает смерти? Но если бы он осмелился спросить об этом, то вместо ответа получил бы удар по лицу или пинок ногой. Вот банда, которая делает с людьми, что захочет. Куда бы он ни зашел, он везде встречал кого-нибудь из шайки Махмуда.

Вечером Байюми выпил коньяку и отправился в цирк, а потом ночевал в хорошей гостинице. И снова ему в голову приходила мысль о том, как было бы чудесно всегда так жить, никого ради этого не убивая! Он бы снова женился, у него бы появились дети, мальчики и девочки. Он бы торговал и получал прибыль… А что ждет его завтра? Да и что ждало раньше, с тех пор как еще ребенком его пустили полуголым бегать по грязным переулкам и улицам, когда он потом пристал к шайке воров и хулиганов и участвовал в налетах и драках или когда вечерами ради куска хлеба рыскал по кофейням, стараясь тайком распродать кусочки гашиша… Что ждало его?!..

Наступила условленная суббота. Байюми проснулся рано, чтобы встретить самый трудный день своей жизни. В один карман он положил кусок холодного мяса, в другой — бутылку коньяка, на груди спрятал острый нож. Сегодня Махмуд и его люди не отлучатся из своих контор и лавок, постараются быть у всех на виду и отвести от себя подозрения. Ему хорошо известны подобные уловки. От этих подлых бандитов он получит сорок гиней или, быть может, предательский удар в спину.

Байюми спрятался за деревом в нескольких метрах от дома Хаджи Абд ас-Самада и стал выслеживать свою жертву. Дверь отворилась, и из дома вышли два мальчика и девочка со школьными сумками. Все трое были похожи один на другого, но особенно бросалось в глаза сходство старшего мальчика с самим Абд ас-Самадом. Тут Байюми вспомнил своего сына, вспомнил, как он горевал, когда тот умер…

Во двор вышел сам Абд ас-Самад и остановился, опираясь на трость и покручивая усы. Он разговаривал с кем-то, кто шел за ним и кого Байюми не мог видеть. Абд ас-Самад помахал своему собеседнику рукой и неторопливой походкой отправился на улицу. На его полном лице светилась довольная улыбка. Этот человек выглядел веселым и, как показалось Байюми, добрым! Но где доказательства, что и он не таков, как другие? Все они приятно улыбаются, когда разговаривают с родными. Начальник тюрьмы, например. О Аллах! Можно ли забыть этого изверга! Но однажды Байюми видел, как тот играл с сыном, и они оба так весело смеялись, что начальник тюрьмы тоже показался ему человеком!..

Держась поодаль, Байюми последовал за Абд ас-Самадом, дрожа от волнения и желая только одного: чтобы скорее все кончилось. Абд ас-Самад шел удивительно спокойно. Разве он мог знать, что никогда больше не увидит своей семьи, своих детей, что это — последний день его жизни, а человек, следующий за ним и о существовании которого он не подозревает, один может предсказать его судьбу, что этот человек за пятьдесят гиней согласился быть ее орудием. Интересно, во сколько раз у Абд ас-Самада больше денег, чем та сумма, за которую его продали?!..

«Однако куда же идет этот человек?» — подумал Байюми, оглядываясь по сторонам. Эта улица ведь не ведет к Мабъяде, где находится его контора. Вот он подошел к какому-то дому, из окон которого вырываются крики и причитания по покойнику. Значит, Абд ас-Самад пришел на похороны. Ну и денек!

Остановившись неподалеку, Байюми стал наблюдать за происходящим. Рука его непроизвольно потянулась к холодному мясу, спрятанному в кармане. Оторвав кусок, он начал жевать. Ему захотелось выпить глоток коньяку, но он пересилил себя; нужно подождать, когда это действительно будет необходимо.

Около одиннадцати часов вопли и плач в доме усилились, возвещая, что наступили последние минуты прощания. Покойника вынесли на улицу, и похоронная процессия тронулась. Хаджи Абд ас-Самад шел в первом ряду, вытирая слезы большим платком.

Рыдания женщин, угрюмые лица мужчин. Скорбное зрелище подействовало на Байюми угнетающе. Только по дороге на кладбище ему стало немного легче, и он снова принялся следить за своей жертвой. Абд ас-Самад все вытирал глаза платком. Почему же они так хотят его убить? Вот если бы это Абд ас-Самад умер, и не нужно было бы никого убивать! Да, но тогда пропали его сорок гиней, и задаток тоже, пожалуй, потребуют с него!..

Едва вдали показались ворота кладбища, Байюми остановился; ему не хотелось присутствовать при погребении. Странные мысли теснились в его голове, пока он ожидал Абд ас-Самада. Вот бы хорошо работать могильщиком. Это, наверно, прибыльная профессия. Здесь его никто не станет расспрашивать о прошлом. А заработок можно было бы легко увеличить, приторговывая гашишем. Торговля бойко пошла бы среди могил… Байюми предпочитал думать о чем угодно, только не о том, что ему предстояло совершить.

Появился Хаджи Абд ас-Самад. Теперь он направлялся в свою контору в Мабъяде. Когда он скрылся за дверью, Байюми сел в маленьком кафе напротив, попросил чаю, съел несколько кусочков мяса и закурил кальян, наблюдая за конторой. Вот дверь отворилась, из нее кто-то вышел. Байюми не поверил своим глазам — это был господин Махмуд, тот самый, за деньги которого будет убит Абд ас-Самад. А вот и сам Хаджи провожает своего гостя до двери, и они оба смеются. Махмуд садится в свою коляску и уезжает. Значит, он по-прежнему делает вид, что он друг Абд ас-Самада. Какой бездушный и подлый лицемер! Да, в его жестокости можно не сомневаться. А ведь он сейчас думает, наверно, о нем, бедняге Байюми, и желает ему удачи!.. За какое опасное дело ты взялся, Байюми! И сегодня все должно свершиться. А что будет завтра? Если его постигнет неудача, он окажется мишенью злобы и мести, и земля станет тесной для него. Да, отступать нельзя, это ясно, он убьет человека, которого не знает и к которому не испытывает никакой вражды, убьет, потому что этого требуют другие.

В четыре часа, как всегда перед концом работы, в конторе стало оживленнее. Во двор вкатили ручные тележки, стали расходиться служащие, окна закрылись и из дверей вышел Хаджи Абд ас-Самад и еще четыре человека. Байюми приготовился встать. Но тут увидел, что вся группа направляется в его сторону. Они вошли в кафе и сели недалеко от него.

— Это мысль. Я отдохну здесь немного, перед тем как идти на поминки, — сказал Хаджи.

Принесли поднос. Все стали пить чай и кофе.

— Да помилует тебя Аллах, господин Абду, — вздохнул Хаджи Абд ас-Самад, — кто бы мог подумать, что мы будем хоронить тебя сегодня!

— Вчера еще он сидел здесь с нами, — добавил один из присутствующих.

— Да, мы сюда каждый день заходили.

Байюми сочувственно посмотрел на него и увидел, что тот искренне опечален. Ну, ничего, у него крепкое здоровье. С такой толстой шеей и таким большим животом он способен перенести любые печали… И убить его будет нетрудно. Все должно кончиться сегодня вечером, когда он станет возвращаться с поминок…

— Я должен ехать завтра в Верхний Египет? — спросил один из служащих.

— Да, — ответил Хаджи, — это золотая сделка, мы не могли и мечтать о такой удаче.

— Сколько я могу заплатить?

— Вообще-то как условились, но ты можешь увеличить до ста. Соглашение ведь с гарантией.

При этом он улыбнулся такой светлой улыбкой, что, казалось, забыл всю свою грусть.

— Я должен идти, чтобы не пропустить вечернюю молитву.

— До свидания, — ответили ему, — не забудьте о нашей встрече завтра в пять часов!

— В пять часов, да. Если опоздаю, не беспокойтесь, я обязательно приду.

Байюми чувствовал волнение всякий раз, как Хаджи уверенным тоном говорил о будущем или назначал свидание. И зачем нужно убивать этого человека? Он же его совсем не знает. Он только сейчас рассмотрел его. У него в сердце нет к нему ни ненависти, ни обиды. Хаджи не причинил ему никакого вреда. Зачем же убивать?.. Но если он этого не сделает, то его самого убьют… и потом, может быть, жизнь еще улыбнется ему… Да и он уже обещал… Лучше не задумываться… Надо верить, что все обойдется хорошо. Кто станет его подозревать! Разве у него есть какие-нибудь причины убить этого человека? Действительно, они умно сделали, что выбрали именно его для своего черного дела…

— В будущий рамадан, — продолжал Хаджи Абд ас-Самад, — нам, возможно, еще больше повезет. Ну, да пошлет вам Аллах удачи…

В будущий рамадан! Как мучительно слышать голос этого человека! Кажется, этот голос никогда не перестанет звучать в ушах Байюми!

— Извините, мне пора идти, — сказал Хаджи, вставая, — до свидания.

Байюми вышел вслед за ним. Он спрятался в темном углу подальше от фонарей и стал жевать кусочки мяса и пить маленькими глотками коньяк. Всякий раз, когда он выпьет, его сердце готово выскочить из груди, а кровь закипает. До него донесся голос чтеца Корана. Байюми был уверен, что Абд ас-Самад выйдет одним из последних, и продолжал есть и пить, погружаясь в водоворот безумия. Медленно, степенной походкой шел полицейский. Байюми задрожал: полицейский сразу все поймет, если увидит или услышит, или даже только почувствует его запах, тот особый запах, который напоминает о тюремной камере, ведрах, подстилках, побоях и проклятиях… Полицейский прошел мимо, снова вернулся, постоял, опершись на ружье, потом взял его под мышку и удалился.

На поминках осталось лишь несколько человек. Байюми вышел из засады. Все вокруг казалось ему красным.

Ощупывая нож под рубашкой, он направился к дому Абд ас-Самада. Вокруг было пусто и тихо: лавки закрыты, прохожие не встречались. Вот и знакомый дом в конце длинной, узкой и темной улицы. Байюми остановился. Отсюда хорошо видно всех, а его самого прячет темнота. Он еще раз потрогал нож на груди. Время шло томительно медленно.

Когда старые часы пробили час ночи, вдали показался Абд ас-Самад. Но он был не один. Сердце Байюми забилось. Если ему не удастся прикончить Хаджи сейчас, то никогда больше он не решится на это, и смерть на каждом шагу будет подстерегать его самого. Абд ас-Самад и его спутник уже дошли до середины улицы. Горло Байюми сдавило отчаяние. Он был готов признать поражение и выйти из своего убежища, но вдруг они остановились, пожали друг другу руки, и тот, другой, свернул в боковой переулок. Абд ас-Самад пошел один. Мускулы Байюми вновь напряглись, взгляд неотступно следил за приближавшимся человеком. Хаджи шел медленно, держа в одной руке трость, а другой играя цепочкой часов. Его лицо выражало усталость и покой.

Вот он вошел в темный проулок перед домом, очертания фигуры исчезли, и он превратился в неясную тень, движущуюся во мраке. Теперь их разделяло несколько шагов. Байюми вытащил нож, сжал его в руке и, бросившись на свою жертву, нанес смертельную рану. Человек негромко вскрикнул, его грузное тело покачнулось, и он упал. Дрожа от ужаса, забыв свой нож в груди убитого, Байюми бросился бежать прочь. Он не замечал, что весь перепачкан кровью…

ШИХАДЕ СЕЛИМ

Шесть гиней

Перевод Л. Вильскера

Деревня словно вымерла. Луна освещает глиняные хижины бедняков. Их обитатели погружены в глубокий сон, который отделяет обычно для них один изнурительный день от другого. Не спят только те, кого терзает горе или удручают заботы.

В одной из хижин на куче маисовых листьев, прижавшись друг к другу, лежат двое ребятишек. Возле них, прямо на земле, закрыв лицо руками, пристроилась мать — трудолюбивая женщина, которая встает обычно раньше птиц, чтобы целый день заботиться о муже, детях и корове. И лишь когда силы оставляют ее и усталость овладевает измученным телом, она забывается тяжелым сном.

Прошло четыре месяца с тех пор, как она впервые почувствовала, что ее глаза застилает какой-то туман. Этот туман становился все гуще и гуще, и вот она уже перестала отличать своих детей от чужих, своего мужа от других мужчин… Чего только она ни делала с глазами! Ничего не помогало. Небо не посылало ей избавления. Напрасно взывала она к Аллаху, умоляя вернуть ей зрение. Ведь она чиста перед ним, чиста, как цветы, которые он создал! Ее глаза не были завистливы, они не улыбались чужим юношам и не посылали стрел в сердца мужчин; никогда они не были устремлены ни к чему запретному, греховному.

Глаза нужны ей, чтобы подоить корову, отправиться в город и продать там молоко, а вернувшись, отнести мужу в поле обед и трудиться до глубокой ночи.

Слезы бежали из глаз, когда она вновь и вновь задавала себе один и тот же вопрос: что останется в ее жизни, если она лишится радости видеть мужа по вечерам, когда он возвращается с поля, чтобы отдохнуть рядом с ней от дневных трудов… если она не увидит больше сына, этого спорщика и забияку, который передрался со всеми соседскими мальчишками… если она не сможет больше любоваться дочерью, красивой, как те девочки, которых она встречала в городе?

Синее небо, зеленые поля… Неужели никогда больше они не будут радовать ее взоров? Неужели навсегда скрылось от нее солнце?.. И луна?.. И звезды?..

А муж Ахмед? Станет ли он терпеть ее, слепую? Ведь ему нужна помощница в этой трудной жизни.

А дети?.. Как она вырастит их, если за ней самой теперь нужно ухаживать?..

Уже четыре месяца эти мрачные мысли не давали покоя бедной женщине. Только однажды небеса послали ей маленький луч надежды. Дядя Хасанейн рассказал, что есть бесплатная глазная лечебница. Счастливую ночь пережила она тогда, мечтая о том, как продаст свои серебряные браслеты и щедро одарит святых; она больше не будет ходить ощупью, и соседи перестанут шептаться за ее спиной. Тучи скорби рассеются, жизнь снова улыбнется ей.

Рано утром тетушка повела ее в лечебницу. С надеждой, трепетавшей в сердце, больная вошла в волшебную комнату врача, полную блестящих инструментов и сверкающих склянок. Осмотрев слепую, врач произнес какие-то непонятные слова, а потом сказал, что необходима операция. Он назвал имя хирурга в Танте[9], к которому она должна обратиться не позже чем через месяц. Иначе она ослепнет окончательно.

— Возьми с собой десять курушей, — предупредил врач.

Итак, единственный человек, к которому она могла обратиться, потому что он лечит бесплатно, единственный, кто мог вернуть ей счастье, не требуя взамен ничего, — не помог ей. Она вышла от него, сощурившись, как и вошла, унося с собой свою слепоту. Надежда жила недолго, как цветок…

Дома бедная женщина обо всем рассказала мужу. Как она боялась его гнева! Но он, терпеливый и мужественный, успокоил ее: завтра он достанет, «ин шаа Алла»[10], эти десять курушей, и они отправятся в Танту. В другие времена он повез бы ее даже в Каир. И она заснула успокоенная, с новой надеждой в сердце.

Наутро супруги были на пути в город. Женщина ехала на осле, которого им одолжили соседи, а муж шагал рядом, заботливо поддерживая ее. Легкий ветерок веял прохладой. Как счастлива была бы она сейчас, если б не эта болезнь! Она не знала, каким образом мужу ночью удалось достать денег. Но она не задумывалась над этим, ибо привыкла видеть в нем человека, для которого нет ничего невозможного. Ведь он такой сильный, находчивый и бесстрашный! И ей хотелось быть достойной мужа…

В Танте они отыскали глазную лечебницу и заняли очередь у кабинета врача. И вот женщина снова вошла в волшебную комнату, где слепым возвращают зрение. Искусные, опытные пальцы врача коснулись ее глаз. Время как будто остановилось. Наконец врач произнес:

— Нужна операция. И не позже, чем через неделю.

Потом добавил:

— Это будет стоить десять гиней.

Десять гиней??!!

Они были потрясены его словами, но мужчина не отшатнулся в ужасе, а женщина не упала в обморок… Она стремительно выбежала из кабинета, словно спасаясь от лавины, надвигающейся на нее, а он, постояв еще минутку, тупо уставившись на врача, вышел вслед за ней. Однако тут же вернулся, бормоча какие-то мольбы и просьбы.

— Может быть, эфенди даст ей немножко капель за те десять курушей, которые он получил за прием?

Лицо мужчины сморщилось, и по щеке побежала слеза.

— Десять гиней! Кто может заплатить такие деньги?! — взмолился он.

— Хорошо. Для тебя я сделаю за шесть.

И врач указал бедняку на дверь. Он думал, что, снизив плату на четыре гинеи, он оказал этому феллаху великое одолжение и ждал благодарности. Какое удивление и страх испытал бы он, если б смог заглянуть в сердце облагодетельствованного. Там были только злоба и желание убить его, врача, за такую жестокую насмешку. Что тот имел в виду, снижая плату? Разве такие нищие, как они, могут заплатить шесть гиней? И какая для них разница шесть гиней или десять… или миллион?… Это все равно, что потребовать от человека вырасти на десять метров, а потом, пожалев его, согласиться на шесть!!

Весь мир на мгновение потемнел в глазах мужчины, как потемнел он в глазах его слепой жены. Он догнал ее и взял за руку, но несчастная бросилась бежать. Она ненавидела его, своего мужа, ненавидела своих детей, ненавидела соседей. Она ненавидела весь мир, и весь мир ненавидел ее, слепую, ни на что не годную. Страшный сон превратился в ужасную действительность. Она не будет видеть, потому что зрение можно вернуть лишь за шесть гиней…

Но прошло несколько дней, и горе утратило свою остроту, оставив только едкий пепел сожаления.

Слепая трудилась по-прежнему, занимаясь тем немногим, что было теперь ей под силу. Она не разговаривала с мужем, и он не говорил ей ни слова. Когда он входил в дом, она поворачивалась к нему спиной. Она была уверена, что муж бросит ее, дети станут нищими, и жизнь утратит всякий смысл и интерес.

Иногда ей вспоминались золотые пшеничные поля, и она думала, что если б эти нивы, и небо, и землю впридачу предложили ей за шесть гиней, она отказалась бы: где ей взять такие деньги?

Но вот наступила седьмая ночь, отделяющая надежду от вечного мрака и тьмы. Женщина лежит на полу, закрыв лицо руками. Она вся отдалась страданию и скорби, и отчаяние ее подобно агонии. Рядом сидит Ахмед. Его суровое мужественное лицо обращено к небу, он еще ждет спасения, верит в невозможное. Он знает, что есть люди — староста деревни и другие, — которым ничего не стоит истратить шесть гиней за одну ночь, проведенную с какой-нибудь каирской красавицей. Он знает, что на земле есть тысячи тысяч гиней. Но где ему найти шесть? Шесть гиней! Как достать их?!

Громкий кашель, донесшийся с улицы, прервал его размышления. Это дядя Масуд, ночной сторож. Шесть страшных ночей, проведенных без сна, Ахмед слушал этот кашель. Co страхом Ахмед чувствовал, что в нем зреет решение убить Масуда и взять у него деньги. Сколько раз он прогонял эти мысли! Но кашель с улицы вновь и вновь возвращал его к ним.

И вот настала последняя ночь. Сегодня — или никогда! Потом будет поздно. Он должен достать деньги, иначе Нафиса, его верная Нафиса с такими ловкими, проворными руками, такая добрая, молодая, навсегда останется слепой. Он не может бездействовать! Преступная мысль овладела им. Твердым шагом с высоко поднятой головой отправился он убивать человека. Так идут ловить цыпленка, чтобы утолить голод; так срывают листья салата, когда они нужны. А ему нужны шесть гиней, и он уже не думал, как совершит убийство. Это будет не жестокое преступление, рассчитанное с начала до конца, а стихийное, неосознанное действие, направленное только к одной цели — достать шесть гиней. Ни один преступник не был так чист и невинен, как Ахмед. Он был так же чист и невинен, как его спящие дети, лишенные маленьких радостей жизни.

О Аллах, если бы ты взял его теперь, до того как он убьет Масуда, разве в ад отправил бы ты его?

Ахмед шел словно во сне. Он и не думал о Масуде. Да и причем тут Масуд?.. Шесть гиней! Только их видел Ахмед! Из-за них он готов был убить любого, даже старого Масуда, самого доброго и скромного жителя деревни. Рано утром преступник будет потрясен смертью старика не меньше, чем его родные, и станет оплакивать его безутешней, чем они. Он не желает зла Масуду. Если кто-нибудь посмел бы обидеть сторожа, Ахмед, не щадя жизни, встал бы на его защиту. Но ему нужны шесть гиней, а где их взять, он не знает…

Ахмед шагнул за порог. В темноте замычала корова, словно спрашивая, куда он собрался в такой поздний час. Если бы он мог продать ее! Может быть, она стоит больше десяти гиней. Но корова принадлежит Ходже Хасану. Ахмед и его жена лишь ухаживают за ней, получая половину молока. Он пнул животное ногой и вышел. Корова проводила его протяжным мычанием.

Масуд сидел на корточках, всматриваясь в ночную тьму, время от времени нарушая тишину громким кашлем. Почувствовав приближение Ахмеда, он окликнул его и предложил закурить. Машинально пожелав старику долгой жизни, Ахмед опустился рядом с ним на землю и закурил.

Они сидели молча один против другого, как близкие друзья, а смерть витала в воздухе над головой одного из них…

Масуду захотелось подробней узнать о болезни Нафисы.