Моабитская тетрадь

Нет, лишь воля мне мила, Лишь бы воля мне была — Я бы саблю в руки взял, Карабин свой верный ваял, Край любимый мой, тебя Защитил бы я, любя, В славной битве храбро пал! 1942

РАБ

Поднял руки он, бросив винтовку, В смертном ужасе перед врагом. Враг скрутил ему руки веревкой И погнал: его в тыл под бичом, Нагрузив его груза горою, И — зачеркнут он с этой поры. Над его головой молодою Палачи занесли топоры. Словно рабским клеймом ненавистным, Он отмечен ударом бича, И согнулось уже коромыслом Тело, стройное, как свеча. Разве в скрюченном этом бедняге Сходство с воином в чем-нибудь есть? У него ни души, ни отваги. Он во власти хозяина весь. Поднял руки ты перед врагами — И закрыл себе жизненный путь, Оказавшись навек под бичами. То, что ты человек, — позабудь! Только раз поднял руки ты вверх — И навек себя в рабство ты вверг. Смело бейся за правое дело, В битве жизни своей не жалей. Быть героем — нет выше удела! Быть рабом — нет позора черней! Январь 1943

ХАДИЧА

Хадича тонка, как ветка, И с гуляния нередко За полночь она приходит: Любит погулять соседка. Старый сторож рано что-то Затворил вчера ворота И заснул к ее приходу. Как же быть ей? Вот забота! Ночевать под лунным светом У забора даже летом Нелегко, будь даже совесть, Как лицо, чиста при этом. Хадича, уняв досаду, Стала лезть через ограду И о гвоздь внезапно юбку Порвала, беря преграду. Девушка, войдя в светелку, Поступила б не без толку, Если бы не поленилась Ниткою взнуздать иголку. Но она сказала: «Поздно. Ишь как небо нынче звездно». И, отдавшись сну безвольно, Поступила несерьезно. Утром, скинув одеяло, Потянулась, еле встала И помчалась на работу: Времени осталось мало. А в дороге, эка жалость, Ножка слишком обнажалась, Но ужасно модной юбка Встречным женщинам казалась. День прошел. И вот потеха: Юбки, чтоб достичь успеха, Женский пол разрезал сбоку. Чуть не плачу я от смеха. Изменяясь, как погода, День живет порою мода. Если б юбку в час прихода Хадича вчера зашила, Не испортилась бы мода. Девушки, весной и летом, Внемля дружеским советам, Не гуляйте слишком поздно, Очень вас прошу об этом. В час, когда луна в зените, Вы преграды не берите И, порвав еще что-либо, Модным это не зовите! 12 февраля 1943

ЛЮБОВЬ И НАСМОРК

Я помню юности года, Свидания и ссоры. Любил смертельно я тогда Красотку из конторы. И, как поведал бы о том Поэт, чуждаясь прозы, Моя любовь, горя огнем, Цветы дала в морозы. Схватил в ту пору насморк я И, словно в наказанье, Платок свой позабыл, друзья, Отправясь на свиданье. Прощай, любовь! Погиб успех! Сижу. Из носа льется. И нос, как будто бы на грех, Бездоннее колодца. Что делать мне? Что предпринять? Не насморк, а стихия. «Душа моя» — хочу сказать, А говорю: «Апчхи!» — я. За что страдания терплю? Робеть я начал, каюсь. Хочу произнести «люблю», Но не могу — сморкаюсь. И вот, расстроенный до слез, Вздохнул я очень страстно, Но мой неумолимый нос Тут свистнул безобразно. Любовь и насморк не хотят Между собой ужиться. И хоть я в том не виноват, Мне впору удавиться. Такой не ждал я чепухи! Опять щекочет в глотке. «Я… я… апчхи… тебя… апчхи..» Что скажешь тут красотке? Я за руку подругу взял, Я осмелел, признаться, Но стал пузырь — чтоб он пропал! Под носом надуваться. Смотрю: девчонка хмурит бровь, И понял я, конечно, Что, как пузырь, ее любовь Тут лопнула навечно. И слышу, сжавшись от стыда: «В любви ты смыслишь мало. Ты, прежде чем идти сюда, Нос вытер бы сначала». Она ушла. Какой позор! И я с печальным взглядом Пошел (подписан приговор) К аптекарю за ядом. «Прольешь, красотка, вдоволь слез Ты за мои мытарства!» — Я в пузырьке домой принес… От насморка лекарство. И не встречал уж я, друзья, С тех пор ее ни разу. Так излечился в жизни я От двух болезней сразу… В сырой темнице стынет кровь. И горе сердце ранит. Нет, даже с насморком любовь Ко мне уж не заглянет. Март 1943

ВОЛКИ

Люди кровь проливают в боях: Сколько тысяч за сутки умрет! Чуя запах добычи, вблизи Рыщут волки всю ночь напролет. Разгораются волчьи глаза: Сколько мяса людей и коней! Вот одной перестрелки цена! Вот ночной урожай батарей! Волчьей стаи вожак матерой, Предвкушением пира хмелен, Так и замер: его пригвоздил Чуть не рядом раздавшийся стон. То, к березе припав головой, Бредил раненый, болью томим, И береза качалась над ним, Словно мать убивалась над ним. Все, жалеючи, плачут вокруг, И со всех стебельков и листков Оседает в траве не роса, А невинные слезы цветов. Старый волк постоял над бойцом. Осмотрел и обнюхал его, Для чего-то в глаза заглянул, Но не сделал ему ничего… На рассвете и люди пришли. Видят: раненый дышит чуть-чуть. А надежда-то все-таки есть Эту искорку жизни раздуть. Люди в тело загнали сперва Раскаленные шомпола, А потом на березе, в петле, Эта слабая жизнь умерла… Люди кровь проливают в боях: Сколько тысяч за сутки умрет! Чуя запах добычи вблизи, Рыщут волки всю ночь напролет. Что там волки! Ужасней и злей — Стаи хищных двуногих зверей. Март 1943

ВЛЮБЛЕННЫЙ И КОРОВА

Мне без любимой белый свет не мил, В ее руках — любовь моя и счастье. Букет цветов я милой подарил — Пусть примет он в моей судьбе участье. Но бросила в окно она букет, — Наверно, я не дорог чернобровой. Смотрю — мои цветы жует корова. Мне от стыда теперь спасенья нет. …Корова ест цветы. А той порою Парнишка весь досадою кипит. И вот, качая головою, Корова человеку говорит: «Напрасно горячишься. Толку мало. Присядь-ка ты. Подумай не спеша. Когда бы молока я не давала, Она была б так разве хороша? Она кругла, свежа с моей сметаны. Какие ручки пухлые у ней! Как вешняя заря, она румяна, А зубы молока белей». Притихшему влюбленному сдается: Права корова. Разве ей легко? Ведь на лугу весь день она пасется, Чтоб принести на ужин молоко. Утешился парнишка. Этим летом Цветы он близ речушки собирал. А после к девушке спешил с букетом, Но все цветы корове отдавал. Ну, так и быть. Буренку угощаю. Иной любви, нет, не желаю сам. Я счастлив оттого, что дорогая Пьет молоко с любовью пополам! Май 1943

ОДНОЙ ДЕВУШКЕ

Нежданна, необычна наша встреча, Ведь ты издалека, и я издалека, А словно мы давным-давно знакомы — Сердечно руку жмет твоя рука. Как звать меня, еще не знаешь толком, А мне в глаза глядишь с любовью ты, — Знать, догадалась, чуткая, что чувства Во мне всегда открыты и чисты. Немало в жизни мелочей докучных, Сердящих нас никчемностью пустой, Но что сравнится с дружбой настоящей — Такою пылкой, искренней такой? И что с сияньем глаз твоих сравнится? Они мне сердце разожгли огнем, — Всю жизнь, твой взор чудесный вспоминая, Отныне буду тосковать о нем. Я сам не понимаю: что за сила Так глубоко смогла нас породнить?! Мы не словами — взглядами сумели Друг другу нашу тайну объяснить. Ужель твой взор, доверчивый и нежный, Поэт не смог бы сердцем разгадать? Язык-то без костей — солжет порою, А взор, душа моя, не может лгать. Года пройдут, — с тобою снова встретясь, Счастливых слез, наверно, не сдержу, Тебе с волненьем руку пожимая, «Любимый друг!» — от всей души скажу. А если разлучат нас ветры жизни — Тебя опять забросят в дальний край, Вот мой совет: бесценно чувство дружбы, Смотри, его, родная, не теряй. Одна теперь мечта: любовью вспыхнув, Пусть наши души крылья обретут, Единым корнем сок любви впивая, Пусть наши жизни ярче расцветут. Хочу, чтоб годы молодости нашей В кипенье чувств пылающих прошли. Любимая, скажи: чудесней счастье С тобой мы в жизни разве обрели? Май 1943

САДОВОД

Наш садовод — неугомонный дед. Ему, пожалуй, девяносто лет, А он, восход засветится едва, Уж на ногах; засучит рукава И в сад с лопатою… Цветы сажать, Или верхушки яблонь подстригать, Иль грядки рыть… Как густо там и тут Фиалки, маки, ягоды растут! С весною дружно прилетают в сад Друзья крылатые, — старик им рад. А в мае, в первых числах, юн и чист, Березовый зазеленеет лист. И молодеет дед и се слезой Глядит на низкий ивнячок косой. Пройдут года — здесь ивы прошумят, И молодежь придет, похвалит сад. А если и умрет он, садовод, Сад будет жить, цвести из года в год. И счастлив старый: лиственница-друг О нем споет, печалясь, на ветру. Май — июль (?) 1943

ПОСЛЕДНЯЯ ПЕСНЯ

Земля!.. Отдохнуть бы от плена, На вольном побыть сквозняке… Но стынут над стонами стены, Тяжелая дверь — на замке. О, небо с душою крылатой! Я столько бы отдал за взмах!.. Но тело на дне каземата И пленные руки — в цепях. Как плещет дождями свобода В счастливые лица цветов! Но гаснет под каменным сводов Дыханье слабеющих слов. Я знаю — в объятиях света Так сладостен миг бытия! Но я умираю… И это — Последняя песня моя. Август 1943

КАПРИЗНАЯ ЛЮБОВНИЦА

Красотка говорила молодая Царевичу: «Ты ждешь моей любви, Но чтоб поверить в страсть твою могла я. Эй, шахский сын, ты брата умертви». И шахзаде, ослушаться не смея, Пошел и брату голову отсек. И вот он появился перед нею И череп положил у милых ног. Красотка в череп наливает яду, Любимому его подносит: «Пей!» Тот яд царевич выпил как отраду… Любовь слепа и тем стократ сильней. Любил я жизнь всем сердцем, и награды Я наконец дождался, но какой? Коварная дает мне чашу яда, Та чаша — череп юности былой! Август (?) 1943

КЛОП

Холодна тюрьма и мышей полна, И постель узка, вся в клопах доска! Я клопов давлю, бью по одному И опять ловлю — довела тоска. Всех бы извести, разгромить тюрьму, Стены разнести, всё перетрясти, Чтоб хозяина отыскать в дому — Как клопа словить, да и раздавить. Сентябрь 1943

ЛЮБИМОЙ

Быть может, годы будут без письма, Без вести обо мне. Мои следы затянутся землей, Мои дороги зарастут травой. Быть может, в сны твои, печальный, я приду, В одежде черной вдруг войду. И смоет времени бесстрастный вал Прощальный миг, когда тебя я целовал. Так бремя ожиданья велико, Так изнурит тебя оно, Так убедит тебя, что «нет его», Как будто это было суждено. Уйдет твоя любовь. А у меня, Быть может, нету ничего сильней. Придется мне в один нежданный день Уйти совсем из памяти твоей. И лишь тогда, вот в этот самый миг, Когда придется от тебя уйти, Быть может, смерть тогда и победит, Лишит меня обратного пути. Я был силен, покуда ты ждала — Смерть не брала меня в бою: Твоей любви волшебный талисман Хранил в походах голову мою. И падал я. Но клятвы: «Поборю!» — Ничем не запятнал я на войне. Ведь если б я пришел, не победив, «Спасибо» ты бы не сказала мне. Солдатский путь извилист и далек, Но ты надейся и люби меня, И я приду: твоя любовь — залог Спасенья от воды и от огня. Сентябрь 1943

СТАЛЬ

Так закалялась сталь.

Н. Островский Я и усов еще не брил ни разу, Когда ушел из дома год назад, А на плечи легло пережитое, Как будто мне минуло шестьдесят. За год один я столько передумал, Что в голове разбухло и в груди. И в двадцать лет лицо мое в морщинах, И поседели волосы, — гляди! Вся тяжесть слез и пороха и крови Теперь в ногах осела, как свинец. Потом свалил меня осколок минный, Я оперся на палку под конец. И вот в глазах моих ты не отыщешь Мальчишеского резвого огня, Задорно не взлетают больше брови, И сердце очерствело у меня. А на лице лишь одного терпенья Нешуточный, суровый, жесткий след. Так сразу юность вспыхнула, как порох, В три месяца сгорела в двадцать лет. Эх, юность, юность! Где твой вечер лунный, Где ласка синих, синих, синих глаз? Там на Дону, в окопах, в черных ямах, Дороженька твоя оборвалась. Не в соловьином розовом рассвете, А в грозовой ночи твой свет блеснул, И я на дальнем рубеже победы Тебя кровавым знаменем воткнул… Но нет во мне раскаянья, не бойся! Чтобы в лицо победу угадать, Когда б имел сто юностей, — все сразу За эту радость мог бы я отдать! Ты говоришь: у юности есть крылья, Ей, дескать, надо в облаках парить. Что ж! Подвиг наш история запомнит И будет с удивленьем говорить. Мы сквозь огонь и воду шли за правдой, Завоевали правду на войне. Так юность поколенья миновала, Так закалялась сталь в таком огне! 30 сентября 1943