«Если», 2000 № 09

— Это я понимаю, — соглашался Симфотакис.

— Милый мой Симфотакис, если все не уместится, значит, кто-то умрет.

— Это очень печально, но я-то что могу сделать?

— Всего-навсего выйти из катера.

Такис даже взвизгнул:

— Катер без меня — всего лишь груда металла и биопластика, вегикл без маневра.

— Да не нужно ему маневра. Ему всего-то и нужно пройти обратным путем. Ну вот ты сам скажи, какова вероятность пройти обратным путем?

— Девяносто девять и девятьсот девяносто семь тысячных процента. Но три тысячных остаются!

— Но ты же мудр, Симфотакис! Ты же понимаешь, что значит риск в три тысячных процента.

— Риск, возможно, невелик, — соглашался Симфотакис, — а ты обо мне подумал? У меня, между прочим, тоже кое-какие права имеются. Я, между прочим, тоже существо, а не думающая субстанция. И катер этот — мое тело. От меня неотъемлемое.

— Почему же неотъемлемое, — убеждал Пилот. — Тебе всего-то и надо сварганить себе какие-нибудь временные ходули, ведь ты же понимаешь, что если ты в катере останешься, все больные не вместятся.

— Без тебя эта штука прекрасно полетит, а вот без меня…

— Да ведь и без тебя полетит! Главное, обратный путь ей задать. Реверс!

Пришел вечер.

— Ну вот, — сказал Мэллар. — Вот и все. Пора начинать.

Пилот в знак возмущения плотно сжал веки и завел глаза к надбровным дугам, да так, что стало больно.

Тела были уложены на летающие тележки. После того, как больным купировали дыхание, они обмякли, словно болезнь, съедавшая их, ушла вникуда, в космос.

Жуток был Ченджи, грозящий небу новоприобретенной колючей, неухоженной бородкой и оскалом желтых зубов, не смешон Ивановну Маттиасс Эгнули, томный бандит, всю жизнь искавший себе место в этой Вселенной и теперь грозно застывший каждой черточкой своего лица при безвольном теле; а русский этот, со сложным именем, распялил под простыней рот и брови свел страдальчески, будто пел дамский шлягер; тихо и беспрекословно прятался под простынями когда-то горячечный Ностраган — утратив дыхание, он удивительно потерял в объеме.

С каждым Мэллар прощался отдельно, и попрощавшись, сам подавал команду на отключение, то есть на купирование дыхания, всякий раз при этом неодобрительно поваживал головой и бросал быстрый взгляд на Пилота, который натянул на себя маску безучастности, да так в ней и оставался. Это было легче, чем помнить про болезнь, хотя сейчас она никак не проявляла себя — Пилот был деятелен и чувствовал себя неплохо.

И все говорили Мэллару: ты жди, я никуда не денусь, черт с ними со всеми, я вернусь.

— Не хочешь поучаствовать? — посреди прощаний спросил Мэллар.

— Еще чего! — сказал Пилот, хотя Мэллар к нему не оборачивался, да и вообще никак не обозначил адресность вопроса, разве голос чуть-чуть повысил.

— Правильно, — ответил Мэллар.

— Узнай у него… — сказал Мэллару очередной больной, но в этот момент ему купировали дыхание… Мэллар уже шел к другому. Пилот дернулся было, он отчаянно захотел выяснить, что же такого хотел у него узнать этот больной.

Проблем с транспортировкой тел к катеру не было. Их перетаскивали наверх так же, как обычно перетаскивают синакон — на низких тележках с громадным количеством мелких желтых колесиков. Тележки выставились в два неравных ряда, перед Баззой, а от той до Баррака было не более шестидесяти шагов. Платформы тележек были исполнены в основном из коксового дерева, которое выращивается из домовых зерен и вообще очень экономично, но четыре самых старых, самых музейных, сколоченных еще по тетрафузионной технологии, были СНП-кальциевые и неприятно блестели.

Тележка транспортировалась к катеру так: как только подавался стартовый сигнал (в данном случае голосовая команда Мэллара), она начинала мелко ерзать, потом издавала взволнованное и скрипучее аханье, била воздухом в землю, отчего синаконовый запах обострялся, и наконец поднималась вертикально вверх, на высоту примерно в полтора метра. При этом между ее бешено жужжащими колесиками возникал искристый, клубящийся, причудливых форм туман, сизый и злобный. Невыносимо скрежеща (Мэллар объяснил, что скрежет давно уже добавлен был «для эстетики»), тележка начинала свой путь над тропинкой, иногда ускоряясь, иногда почти останавливаясь. Добравшись до обрыва, она вновь ахала и взмывала вверх — смотреть на это было страшно, так и казалось, что груз ее вот-вот сверзится вниз, так как взлетала она, не соблюдая горизонтальность платформы; далее успокаивалась и дергано плыла к катеру, не забывая бешено скрежетать, чем — один Интеллектор знает.

Добравшись до катера, тележка начинала стремительно снижаться, в конце концов впиваясь в грузовой отсек, обозначенный вертикально откинутой черной крышкой. Там она «разгружалась», без особых церемоний вбрасывая тело на точно отведенное ему место. Катер при этом, даже лишенный бортового интеллектора, издавал удовлетворенное «Хха!», после чего тележка улетала — на этот раз не производя практически никакого шума, разве что изредка тихо и мелодично посвистывала.

— Ну вот, — сказал Пилот сокрушенным тоном.

Он очень устал. Ноги едва держали его, тем более, что костюм полной защиты весит больше гражданского стандарта, и носить его на себе в течение долгих часов, да еще не присаживаясь ни разу — тяжелое испытание даже для молодого человека. Тем более, что время нормального самочувствия, похоже, подходило к концу, костяная чума уже готовилась завладеть его телом — усталость была какая-то не такая, еще не болезненная, но уже тошнотворная. Как только катер умчался прочь, по той же самой траектории, по которой прибыл, Пилот рухнул на землю, раздавив пару мелких десятисантиметровых кустов (уж не синакона ли? — мелькнула тревожная мысль и тут же исчезла).

Теперь он полулежал лицом кверху, опершись на локти и бездумно уставившись на медленно темнеющее небо. Рядом с ним бестолково пристраивался уродец, в которого превратил себя Симфотакис. Уродец молчал — то ли по недосмотру, то ли из чувства вредности, весьма ему свойственного даже в менее критических ситуациях; Симфотакис не озаботился монтажом какого-нибудь говорящего устройства, оставалась лишь надежда, что, по крайней мере, он слышит. Таким образом, Пилот остался совсем один — Мэллар с его Диагностом и выводком заполошных серверов был для него деталью чуждой и враждебной обстановки. Он не мог считать Мэллара компаньоном, он остался один на один с болезнью, которая то ли съест его, то ли измучит — тоже не слишком желательная компания.

Дул слабый холодный ветер, пахнущий синаконом и еще чем-то неуловимым. Синаконом пропахло все. Особенно сильно это ощущалось, когда Пилот бросал случайный взгляд на плантацию. Казалось, плантация была везде, и поэтому он предпочитал смотреть в небо.

Он только сейчас начал понимать, что пожертвовал собой, в сущности, без особых причин. Индекс девяносто семь остался индексом девяносто семь, а то, что и сам он заразился этой болезнью, никакого отношения не имело к той задаче, которая была перед ним поставлена. Простейшей, в общем, задаче: перевезти в Метрополию собранный синакон. И ребята эти, маргинальные (а некоторые просто вредные), и сам Пилот, куда менее маргинальный, вполне достойный член общества, перед этим индексом были просто ничто. Ноль, исчезающая величина, которой он обязан был пренебречь. Чтобы не случилось беды — там, непонятно где, но беды. Страшной, может быть. Непоправимой.

— А вот ты, например, женат? — спросил вдруг Мэллар, с видимым облегчением усаживаясь на один из серверов. Тот сразу обвил его щупальцами, прижался почти любовно — на близком расстоянии от Мэллара исходил сильный знак нездоровья.

Пилот с удивлением воззрился на него.

— Нет, а что?

— Ох, извини, не подумал, — сказал Мэллар, — а девушка у тебя хотя бы есть? Такая, чтоб хоть куда за тобой?… Вечер-то какой!

Вечер действительно был всем вечерам вечер, почти земной, с огромным багровым шаром на горизонте, с невыразимо трогающей палитрой облаков, с темными, вечно спокойными вершинами, с близкими стволами деревьев, покрытыми корой в разводах абстрактных форм и зияюще трагических колеров, с теплым, ласкающим ветром и легким невнятным шумом, который правильнее было бы назвать фоном. Такой вечер побуждал к порывистому вздоху и на миг зажмуренным векам.

— Ты меня о девушках спрашиваешь, о том, женат я или еще нет, с горечью сказал Пилот. — Какая же ты все-таки сволочь! Нет, я понимаю, тебе надо было спасти друзей — они для тебя индекс девяносто семь…

— Какие там девяносто семь, милый?! Все сто — да еще в сотой степени. Самое большое число в мире — гугол называется.

— Они для тебя самое важное. А меня ты заразил смертельной и мучительной болезнью, и не факт, что мне удастся выбраться невредимым.

— Э-хе-хе, — сокрушенно сказал Мэллар. — Как ты все-таки странно воспринимаешь ситуацию. Я тебе прямо скажу… нет, ну вечер-то какой, как же я их люблю, вечера такие! Да, так я тебе скажу абсолютно прямо — это все Интеллектор.

— Какой интеллектор? Симфотакис, что ли?

— Да нет, я говорю про Интеллектора с большой буквы… Ну как тебе объяснить?… Прочитал я однажды у одного очень старинного и не очень известного писателя, из тех времен, когда писали еще куриными перьями на специально выделанных телячьих кожах, стоя перед подставкой… как же она называлась-то?… Так вот, прочитал я у него — тогда интеллекторы только-только еще начали появляться и назывались, если не ошибаюсь, арифметическими машинами. Или машинами для расчетов, это при желании уточнить можно. И писатель тот очень против тех машин восставал.

— Мамма-Г, что ли? — с явным пренебрежением спросил Пилот.

— Да нет, Мамма-Г — это позже. И это банда, а тот человек мыслителем числился, философом, пусть даже не слишком знаменитым, но хорошим. И он говорил: путь от вопроса до ответа есть путь кольца, и главное, чтобы отвечающий прошел его сам полностью, ничего не пропуская, все ощупывая пальцами своего собственного ума. Если псе это кольцо разорвано и часть пути пройдена кем-то другим, а не отвечающим, если отвечающий просто воспользовался чьими-то ответами, чтобы ответить на вопрос более общий, то его ответ нельзя считать полным. Отвечающий всегда будет понимать это, и когда-нибудь до него дойдет, что он заплатил слишком большую цену за то, чтобы пройти кольцо наиболее легким способом, и в результате не может считаться полноценным разумным существом — иначе говоря, он осознает опасность стать сумасшедшим, но будет поздно. То же самое, говорил тот писатель (довольно, на мой взгляд, наивный парень), относится и ко второму участнику прохождения кольца. Его тоже нельзя назвать полноценно разумным, пусть даже он в тысячи, миллионы раз умней того человека, потому что он тоже не прошел полностью все кольцо от вопроса до ответа, который сам по себе представляет новый вопрос. Они оба становятся участниками сумасшедшего процесса, безумия, которое кажется им обоим разумным только потому, что они обманули себя и друг друга одновременно, выдав сумасшествие за разум, приняв абсурдное утверждение за совместно установленную истину. Ибо ни один из них не прошел весь путь кольца самостоятельно. Раз за разом, кольцо за кольцом, они будут задавать не те вопросы, давать не те ответы, все дальше уходить от понимания реального положения дел, все стремительнее оба будут скатываться к единственному ответу — своей гибели. Может, я не так красиво и ясно передал мысль того философа, но смысл примерно такой.

— Чушь какая-то, — покачал головой Пилот. Поначалу он слушал (Мэллара внимательно, потом устал и преисполнился отвращения. — Смысл, как же. Никакого здесь смысла нет и в помине. Кольцо какое-то. Чушь. Полная. Если кто и сумасшедший, так я знаю кто!

— Это потому что я плохо объяснил, — слабо улыбнулся Мэллар. — А ты плохо приспособлен к пониманию подобных вещей. Ну как тебе растолковать? Ведь ты никогда не занимался расчетами.

— Еще чего, — автоматически возмутился Пилот, хотя и слушал Мэллара вполуха. Больше всего его в этот момент занимал совершенно другой вопрос — он вдруг перестал понимать, какого черта он согласился помогать Мэллару только потому, что сам оказался заражен.

— Буду я расчетами заниматься, как самый последний робот!.. О Боже, какой я идиот!

Мэллар укоризненно покачал головой.

— Зачем ты так! Ну почему же ты идиот? Ты — Пилот, а это уже много. Просто у тебя, как и у всех нас, разомкнуто кольцо разума, тебя можно убедить не логикой, но простой интонацией, тебе можно сказать «так надо», и ты поверишь, как всегда веришь кому-то более умному, не понимая и не вникая. Я над тобой проделал, уж извини, маленький эксперимент. Взял два утверждения и вставил между ними слово «поэтому». Сказал: «Вы тоже больны», сказал: «Вы теперь обязаны отправить этих больных в Метрополию, невзирая на синакон и индекс потребности», а между ними вмонтировал хитренькое словечко «поэтому». И ты купился. Ты просто не мог не купиться. С твоим воспитанием иное практически невозможно — ты слишком привык доверять чужим утверждениям.

До Пилота дошло не сразу. Наморщив лоб, он долго невнимательно смотрел на Мэллара, потом кивнул:

— Понимаю. То есть ты меня заразил смертельной болезнью только для того, чтобы легче было проводить надо мной психологические эксперименты? В этой вашей Мамма-Г вы все — настоящие психи. Жестокие и опасные фанатики, ни во что не ставящие других людей.

— Ну, вот опять вы про Мамма-Г! — Мэллар немного усилил укоризну в голосе, перейдя, впрочем, снова на «вы». — Это у вас просто пунктик какой-то, честное слово! И потом, откуда вы взяли, что я вас чем-то таким заразил, тем более смертельным. Обычный синакойовый шок, проходит бесследно.

— Ничего себе — синаконовый шок, когда все костенеет, — возмутился Пилот. — Вон вы как о своих коллегах заботились, а меня в жертву принесли, гадостью этой заразили, и только для того, чтоб обмануть легче было. Конечно, я не умру, помощь поспеет, но на какие, черт побери, муки вы обрекли незнакомого, непричастного человека, единственное что делавшего, так это исполнявшего свой прямой долг.

Под вечер его немного залихорадило, он понял, что нормальному самочувствию приходит конец, что уже скоро, через минуту, через час или два, придет ломота в суставах, которая сменится неожиданными, пронизывающими болями; в ожидании этих болей он станет двигаться медленно и осторожно, тело его превратится в минное поле, а немного погодя он вообще сляжет, окаменеет и единственное, что ему останется — двигать глазными яблоками и ждать, когда придет помощь. И надеяться, что эта помощь придет вовремя, что спасатели не пренебрегут им ради синакона, индекс потребности в котором, как ни крути, а все-таки девяносто семь…

Мэллар вдруг захохотал странным смехом — донельзя фальшивым, но заразительным. Опять его лицо — дрянное, честно говоря, личико, с мелкими чертами, кисловатой миной и в то же время резкими, просто режущими глазами — словно бы разбухло на пол-Вселенной.

— Ты что? — отшатываясь, слабо крикнул Пилот. — Ты что!

Мэллар резко замолчал, иссякнув, но лица еще долго не отстранял. Затем снова хихикнул и почти любовно сказал:

— Помилуйте, никто ничем вас не заражал. Это был синаконовый шок, я же вам говорил, он с каждым бывает и потом проходит — абсолютно и полностью. Я же вам говорил. Я же вам говорил, дорогой вы мой, что через воздух костяная чума не передается, вы разве не слышали?

— Но…

— Вы разве не поняли? Вы абсолютно и полностью здоровы.

Если бы Мэллар сказал только «абсолютно» или «полностью», Пилот ему вряд ли поверил, старик не располагал к доверию, но он соединил два слова (хорошо, хоть не вставил между ними подлое словцо «поэтому»), и Пилот поверил ему, безоговорочно, абсолютно и полностью.

Черт возьми, я здоров! Меня никто не заражал. Я не буду валяться окостенелый в ожидании помощи, которая то ли придет, то ли не придет, которая то ли поможет, то ли, ведомая ужасающим индексом девяносто семь, примет единственно правильное решение и заберет вместо меня тюки с драгоценным синаконом, а для меня места не хватит, и мне скажут подожди, а на ожидание времени не останется — всего этого не будет, слава тебе. Господи! — а будет только взыскание, будет только конец карьеры, так хорошо начатой, а теперь вот по воле полусумасшедшего старика с его организмом… Да и черт с ней, с карьерой, я молод, выползу.

Пилот с облегчением выдохнул — хрипло и протяжно; его долгий выдох напоминал вой.

На этом, собственно, все. На этом можно было бы поставить точку, поскольку история, которую хотел рассказать автор, закончилась и переходит в следующую, очень для персонажей важную, но трудную для рассказа. Короткая, в сущности, история, по времени растянутая до следующего утра и состоящая всего лишь из долгого разговора, по истечении которого наши герои навсегда покидают плантацию и Баррак, усаживаются на тележку, которая, безбожно скрипя, поднимется вверх и направится к горизонту — для того, чтобы спустя пять тысяч километров осесть в будущем городе, о котором так мечтал безумный старик Мэллар и который он начнет создавать вместе со своим новым другом Пилотом. Назовут город Мэллария, но название просуществует не более пяти стандартных десятилетий — о нем забудут, едва бессмертный и пораженный всеми болячками организм Мэллара наконец сдастся и окончательно откажет своему хозяину, причем Мэллар, похоже, не станет особенно возражать. Дадут городу и другие имена, в том числе официальные, но все они будут неукоснительно отмирать. В конце концов город останется без имени вообще, и звать его будут поэтому точно так же, как назвали планету первооткрыватели — Париж-Сто. Странное название для планеты, особенно если учесть, что к этому земному городу ни один из первооткрывателей не имел никакого отношения; Симон Шернедес был родом из Бессолнечных миров, Хавио И Зю Да, если судить по имени, пришел вообще откуда-то из Русских Сегментов, да и Малькольм Мэлларовцки, прадед Мэллара, к Земле никакого отношения не имел. Но это будут уже третья, четвертая и пятая, и все последующие истории, напрочь потерявшие связь с первой.

Однако о том, как начинался город, все-таки хочется хоть немного поговорить.

Когда старик первый раз сказал Пилоту о Мэлларии и предложил поучаствовать? Сразу же или после очередной лекции о кольце разума (было что-то там такое еще и про кольцо воли, но это был чистый экспромт, из которого Мэллар ничего путного не запомнил)? Кажется, сразу, потому что помнил удивление на лице Пилота в свете сгущающихся сумерек. Тот, как у него водится, сначала не понял, все про костяную чуму говорил, но для Мэллара костяная чума осталась в далеком прошлом, о котором уже нечего говорить — разве о том, как получше установить связь с Метрополией и пригласить ребят назад, когда они выздоровеют.

Говорили оба, иногда вместе, стараясь друг друга перекричать, но всегда побеждал Мэллар. Ночь упала тяжело, как она падает всегда на Париже-Сто — наступила полная темнота, мгновенно стих ветер, отовсюду раздался короткий вздох, и синакон перестал пахнуть. Пришел другой запах — запах ночи, первобытный, чуждый и пронизывающий, чем-то напоминающий ископаемую слоновую кость, которую недавно выставляли на аукцион, — то же сочетание желтизны, гладкости, старины и огромной ценности. Ченджи назвал ее как-то «ночью из слоновой кости». Падение этой ночи отвлекло их от разговора разве что на секунду.

Пилот называл его планы насчет города полным идиотизмом, в чем, несомненно, был прав — «абсолютно и полностью». Мэллар и сам это понимал, но он считал, что раз кольцо разума оказалось разомкнутым и вся жизнь поэтому построена на полном идиотизме, то еще идиотизм-другой ничему не повредит, а даже и окажется органично встроен в общую систему мироздания. Особенно если это красивый идиотизм. Мэллар подозревал, что вся жизнь его построена на таких вот идиотизмах, что одним из них, точнее, двумя одинаковыми были в свое время его решения омолодиться.

Странной, действительно странной была эта ночь из слоновой кости, почему-то оба очень горячились, что-то очень важное каждый для себя защищали. Почему-то очень важно было Мэллару забрать Пилота с собой, хотя тот мало чем мог помочь — чистая доска, парень из расы табуля, причем эта раса табуля грозила так навсегда расой табулей и остаться — что-то очень несерьезное было в Пилоте, он ни с чем не соглашался, но так легко было его убедить в чем угодно, в самой нелепой нелепице из нелепиц! Это была ночь густого вранья и полной, до оголения, откровенности, которые легко и незаметно переходили друг в друга, так что Мэллар не всегда и понимал, где одно, где другое. Он вдруг взял да и выложил ему весь свой план до мельчайших деталей (а Пилот слушал, изредка с горькой издевкой хмыкая). Потом Пилот, очень гордый своим логическим складом ума, да еще к тому же донельзя уязвленный обманом насчет костяной чумы, раздраконил, весь его план, развалил все мельчайшие детали, с таким трудом сведенные в некое целое. Но Мэллар снова собрал все вместе, теперь уже в другую фигуру, подпустив пару деталей, абсолютно и полностью несусветных, на что Пилот тут же и купился, принявшись их высмеивать со всем жаром молодости. Но на этот раз Мэллар был начеку — в полной темноте он состроил язвительнейшую улыбку и повел атаку по всем фронтам. Собственно, из разговора он мало что помнил теперь, сидя впереди на транспортной тележке и почти засыпая от усталости, да это и не важно — Пилот согласился, все бросил и ушел вслед за ним. И это преисполняло душу Мэллара самыми радужными ожиданиями.

Не было ничего глупее, как пойти без людей, без женщин, без оборудования, без денег и поддержки, хотя бы на уровне начальства какой-нибудь курортной планеты, прийти на пустое место, которое тебе когда-то понравилось, и начать строить город. Но Мэллар задирал голову вверх и вдохновенно закатывал слезящиеся глаза. Он не знал еще, что костяная чума вовсе не ушла в прошлое, что еще не раз и не два будут накатывать эпидемии на хилое поселение, но к тому времени лечение будет найдено и все закончится хорошо — Пилот, правда, помучится и пойдет на пересадку скелета, а потом, много позже, погибнет в пьяной драке за женщину, ему не нужную абсолютно и полностью, — но все это будут мелочи, по сравнению с теми проблемами, которые обрушит Мэллар на себя и своих последователей. И все-таки, и все-таки, и все-таки он построит свой город — вот где будет настоящий идиотизм!

Бедняга Пилот! Нет тебе ни имени в этом рассказе, ни памяти в этом мире. И даже улицы в построенном тобой городе не назовут твоим именем или, на худой конец, хотя бы этим невзрачным словом «Пилот». Ты будешь и исчезнешь, и никто о тебе не вспомнит. Ты горд, ты профессионален, но старый безумец Мэллар угадал правильно — ты чистая доска, навеки обреченная оставаться чистой. Иногда ты будешь ненавидеть Мэллара, иногда презирать, а чаще попросту обижаться и сваливать на него все свои неприятности, но ты все время будешь при деле, и львиная доля задуманных Мэлларом «идиотизмов» будет, в конце концов, реализована благодаря именно и только тебе. И никогда ты не усомнишься, никогда свою жизнь не оглянешь, чтобы посмотреть, правильна ли она — может быть, просто не успеешь, может, если бы дано было тебе хотя бы еще десятилетие, ты и перестал бы быть вечной чистой доской и на тебя обрушился бы весь ужас жизни.

Но все это домыслы, копание в сослагательных наклонениях, потому что сейчас, в конце рассказа, ты медленно проплываешь над неизвестной землей, тебя обуревают тысячи мыслей, напрочь забиваемых одной мыслью-рефреном:

— Какого черта он спросил меня насчет девушки?

Джек Холдеман

Если бы свиньи умели летать…

Телевидение у меня в крови.

Я просто рожден, чтобы освещать новости. Крутые новости. Можно сказать, обжигающие. Чем горячее, тем лучше. Дайте мне классную выездную бригаду, да подвернись какая катастрофа или крушение, вы у меня от ящика не отклеитесь! Можете не сомневаться, я в этом просто супер, и если дело коснется очередной душераздирающей истории, будете хлюпать носами! Уж я сумею за двадцатисекундный репортаж выжать из вас все, до последней слезинки.

Только если начистоту, все это пока мечты… Сам я в бизнесе всего десять месяцев и заданий пока получил вовсе не так много, как хотелось бы. Но унывать не стоит, все это вопрос времени. В избранной мною профессии карьеру вот так с маху не сделаешь, приходится подниматься с одной ступеньки на другую. Уж что-что, а таланта у меня — хоть отбавляй! И когда наконец удача мне улыбнется, я встречу ее в полной боевой готовности.

Телевидение у меня в крови.

Вот увидите: я себя еще покажу! Через пару-тройку лет стану вторым Питером Дженнингсом или Уолтером Кронкайтом[1] своего поколения. Жаль только, что слишком много времени потратил впустую, прежде чем обнаружил свое истинное призвание. Но думаю, Эйнштейн тоже не с колыбели знал, что когда-нибудь станет нехилым ученым. Таланту, как хорошему вину или импортному пиву, нужно время для вызревания.

— Сэм, оттащи-ка пленку к Буббе, в «Риал Пит Барбекю»! Узнай, какой из роликов им нравится больше!

— Будет сделано, Эрл, — откликнулся я, прислоняя метлу к столу. — Можно взять «кадиллак»?

Эрл нахмурился и покачал головой. Ничего не поделаешь, он владелец телестудии и его слово — закон. Жаль только, что мне никак не доверят «кадиллак». Хотя бы разочек!

И уже через несколько минут я пылил на старом, лязгавшем и скрипевшем грузовике «шевроле» по Сорок первому шоссе. Здорово они сочетались — пыльный, обожженный солнцем пейзаж Флориды и дряхлая развалина, лениво жующая милю за милей поросшей соснами равнины. Самое место для телестудии, ничего не скажешь.

Только мне все одно плевать! Нужно же с чего-то начать, если хочешь взобраться на самый верх!

До того как стать репортером, я подвизался в торговле. По правде говоря, не слишком это дело давалось, но теперь прошлое мне до лампочки! Просто пылесосы и я никак не могли состыковаться. Что же, бывает и такое. У меня куда лучше выходит сидеть перед камерой и вещать зрителям все, что им необходимо знать, а это и есть душа и сердце телевизионного бизнеса.

Кроме того, я успел накопить немалый жизненный опыт, что тоже, согласитесь, большое подспорье. До того, как стать коммивояжером, я развозил на грузовике товары для универмага… Готов голову прозакладывать: в том не было моей вины. Не нужно было строить эту кирпичную стену слишком близко к погрузочной платформе. Крупно не повезло мне, что в тот день я вез ящики с дорогой стеклянной посудой. И кто бы мог подумать, что компьютеры, лежащие под этой самой посудой так чертовски нежны! Могли бы упаковать их получше!

Думаю, о той работе у ветеринара, куда я нанялся мыть собак, и упоминать не стоит. Да и прокантовался я там всего пару дней, и псов почти всех успели переловить, так что…

Только вот уж очень я тоскую по Спрингфилду, с той поры, как мать отослала меня на юг, к дядюшке. Дейд-сити — городишко в порядке, как десятки других во Флориде, только скука тут смертная, и не слишком-то много чего случается. Но должен признать, мамаша была права. Сменить темп и начать сначала — самое то, чтобы найти истинное призвание.

Вот только по снегу я не скучаю. Если бы не снег, я, наверное, по сию пору развозил бы товары для этого дерьмового универмага вместо того, чтобы стать телезвездой.

Если честно, я еще не совсем звезда, но работаю над этим.

Буббин ресторанчик «Риэл Пит Барбекю» находился на пересечении Сорок первого и Девятнадцатого шоссе. Первоклассное местечко, где кроме Буббы располагались еще и дешевая пивная «Пик Квик», и ветхое деревянное строение, немного покосившееся вправо. В доме мирно уживались студия керамики, государственный нотариус и гадалка. Сидевшая в качалке на крыльце старуха колола орехи и прихлебывала из стакана чай. В воздухе висел густой запах горящего древесного угля и роуса для барбекю. Я помахал женщине и вошел в ресторанчик.

— Надеюсь, хоть это подойдет, — проворчал Бубба, взяв у меня видеокассету. — Не могу сказать, что мой бизнес особо процветает с тех пор, как я связался с рекламой.

— У меня два ролика на одной кассете, — сообщил я. — Какой-нибудь, да попадет в точку. Скоро здесь будет не протолкнуться от посетителей.

Должен признаться, я надеялся, что ему больше понравится первый ролик, поскольку сам написал сценарий и снимал тоже сам. Конечно, это не «Касабланка», но я гордился своим первым детищем. Эрл позволил, потому что пленки у него горы и стоит она сущие пустяки.