«Если», 1997 № 07

Люди умирают, корчась в грязи, пораженные стрелами в живот, в шею, в пах, — сражение англичан с французами при деревне Азенкур, 1415 год.

Женщины распростерты поверх окровавленных тел своих детей — расправа англичан с сипаями в Канпуре, Индия, 1858 год.

Мухи облепили искромсанные лица героев битвы греков с персами при Марафоне — 490 год до Рождества Христова.

Фигуры с начисто сожженными лицами бредут на ощупь прочь от Хиросимы, 1945 год.

Еще фигуры — дышат как ни в чем не бывало, сидят аккуратными рядами под треснувшим куполом станции № 1, лица нетронуты, зато мозги обращены в жидкую кашицу под действием спекалина — это совсем недавно…

Лишь один слушатель повернул голову к Лемберт — юноша с широко расставленными фиалковыми глазами, в которых читалась искренняя мука. Лемберт ощутила, что благодарна ему, и начала заново:

— Войны зарождаются задолго до первой ракеты, первой пули и первого копья. В основе войн всегда лежат многие причины — экономические, политические, религиозные, культурные. Однако важным историческим открытием нашего времени является то, что если проследить каждую из этих причин до истока — по сохранившимся записям, по показаниям свидетелей, — если сопоставить все данные, с чем могут справиться только уравнения Раволи, то в конце концов придешь к ключевому, опорному моменту. К одному-единственному событию, или поступку, или личности. Это словно ветвистое дерево: тысячи тысяч развилок, чьих-то разнообразных решений, но где-то был корень, было самое первое «да» или «нет». Именно тут и кроется самое начало войны — и тут же точка, где ее можно предотвратить.

Удивительная особенность нашей работы, — перешла Лемберт к следующему тезису, — состоит в том, как часто выясняется, что опорной фигурой оказывается женщина. Да, когда война вспыхивает, ее ведут мужчины. Мужчины владеют золотом и оружием, вводят пошлины, правила судоходства и религиозные ограничения, что в последнем счете ведет к войне. Мужчины командуют другими мужчинами, теми, кто выходит на поля сражений. Но мужчины — всего-навсего мужчины. Они действуют в переломных точках истории, однако зачастую к действиям их так или иначе побуждают те, кого они любят. Женщина. Ребенок. Допустим, женщина стала тем пассивным грузом, который мужчина взвалил на себя и тем самым нарушил собственное равновесие. А значит, именно она, а не он, — та развилка, где вероятности разветвились и зародилась война…

Юноша с фиалковыми глазами смотрел на Лемберт неотрывно. Она нарочно замолкла, чтобы заставить его взглянуть на квадраты, — ведь именно за тем их всех сюда и привели, — а сама наблюдала за ним. Способный страдать и сострадать, способный почувствовать сердцем, что значит война, он может оказаться достойным кандидатом на работу в отделе, — конечно, по завершении предварительного курса. Чем-то он слегка напоминал ей Калхейна. Который сейчас, сию минуту, пользуясь правами начальника, не стал тратить драгоценное время на лекции, а предпочел провести беседу с новой заложницей.

Лемберт подавила в себе приступ зависти. Ревновать недостойно и недальновидно. Она не забыла, какое впечатление произвело на нее зрелище человеческих страданий, когда она была еще кандидатом на должность, какое влияние это зрелище оказало. Ей месяцами снились кошмарные сны. Она искренне считала тот день поворотным в своей судьбе, разделительной чертой, за которой ей никогда уже не стать прежней. Как можно быть прежней, если ей показали бездны, куда человечество сползло бы, не вмешайся Церковь святых заложников и Всемирное единение! Выжженные глазницы, расплющенные конечности, и в завершение всего генерал, восторгающийся с вершины холма: «Как мне по сердцу руки и ноги врага, взлетающие в воздух порознь!..» Это потрясало, да и должно было потрясти — зачем же иначе проводить предварительную ориентацию?

Юноша с фиалковыми глазами плакал. Лемберт поймала себя на желании спуститься с кафедры, подойти к нему, обнять за плечи и прижать его голову к себе… но почему? Из-за его способности к состраданию или фиалковых глаз?

Открыв глаза, Анна увидела склонившегося над ней Сатану.

Голова его была обрита, и он носил странные одежды безобразного сине-зеленого цвета. Щеки у него были заляпаны краской, а в одном ухе блестела и покачивалась какая-то железка. Анна осенила себя крестным знамением.

— Приветствую вас! — произнес Сатана нечеловеческим голосом.

Она попыталась сесть: если это предвестие вечных мук, негоже встречать их распластанной. Сердце поднялось к горлу. Но едва она села, зрение вернулось в норму, и она различила Князя тьмы с полной ясностью. Глаза чуть не выскочили из орбит: он выглядел совсем как человек. Накрашенный, безобразно одетый, увешанный какими-то железными коробками, — вероятно, орудиями зла, — но человек!

— Меня зовут Калхейн, — заявил он.

Человек! Мужчина! А уж она видывала мужчин: епископов, дворян, лорда-канцлера Уолси. Она одержала верх над Генрихом, владыкой Англии и Франции, Защитником веры2.

— Не бойтесь, госпожа Болейн. Я хочу объяснить вам, где вы находитесь и как сюда попали.

Она заметила, что голос исходит не изо рта, хотя губы и шевелятся, а из коробочки, подвешенной на шее. Как это понимать? Может, демон поселился в коробочке? Затем она осознала еще кое-что — и уцепилась за эту мысль, как за единственно понятную.

— Не называйте меня госпожой Болейн. Обращайтесь ко мне «ваша светлость». Я же королева…3

Какой-то зайчик мелькнул в глубине его глаз, окончательно убедив ее, что перед ней смертный мужчина. Она умела разгадывать чувства мужчин по глазам. Однако как прочесть вот эти глаза? Что выражает его взгляд — жалость? Или восхищение?

Она решила встать, оттолкнуться от низкого ложа и встать. Ложе было резное, из добротного английского дуба. Стены отделаны панелями темного дерева и увешаны расшитыми шерстяными гобеленами. Сквозь мелкий переплет окон лился яркий свет, падая на резные стулья и стол, на вместительный резной сундук. На столе — несессер для письменных принадлежностей и лютня. Чуть успокоившись, Анна одернула тяжелую ночную рубашку и поднялась на ноги.

Мужчина, до того сидевший на низкой скамеечке, встал тоже и оказался выше Генриха, — а она никогда не встречала никого более рослого, чем Генрих, — и к тому же превосходно сложенным. Кто же он — солдат? Страх полыхнул заново и заставил поднести руку к гортани. Зачем он так уставился на нее, на нее и на ее горло? Может быть, он палач? Может быть, она под арестом, опоена каким-то зельем и тайно доставлена в лондонский Тауэр? Кто-то выдвинул против нее какие-то обвинения? Или Генрих настолько разочарован ею, не принесшей ему сына, что решил избавиться от нее незамедлительно?

Ступая как можно ровнее, Анна подошла к окну. Сверкало солнце — но моста Тауэр-бридж за окном не оказалось. Не оказалось и Темзы, а за ней остроконечных крыш Гринвичского дворца. Вместо них взору предстало нечто напоминающее двор, где тихо урчали какие-то исполинские железные звери. Там была и трава, а на ней молодые мужчины и женщины, совершенно нагие, подпрыгивали, махая руками, бегали на месте, потели — и улыбались, словно не отдавая себе отчета, что ничем не прикрыты. Или все они сошли с ума?

Анна ухватилась за подоконник и чуть не упала: подоконник выскользнул из рук, это оказалось не дерево, а лишь нечто похожее на дерево. Она зажмурилась и долго не открывала глаз, повторяя себе: я королева. Я так боролась за то, чтобы стать королевой. И победила, завоевала короля, свергла лорда-канцлера, бросила вызов самому папе Римскому. И уж тем паче я не обнаружу страха перед палачом в этом проклятом месте, где бы оно ни находилось…

От окна она отвернулась с гордо поднятой головой.

— Можете начать свои объяснения, мастер… как вас?..

— Калхейн.

— Мастер Калхейн, мы готовы выслушать то, что вам угодно сказать. И мы не любим ждать.

Она расправила свою рубашку, словно драпировку бального платья, и расположилась в кресле, тоже не деревянном, но украшенном резьбой, как трон.

— Значит, я заложница, — повторила Анна. — В столетии, которое еще не настало…

Лемберт, заняв позицию у окна, наблюдала за ней, совершенно очарованная. Согласно докладу Калхейна, Анна Болейн выслушала его рассказ о переброске во времени не перебивая, в полном молчании, — правда, рассказ был составлен заранее, да еще и отрепетирован раз десять, чтобы сознание шестнадцатого века могло усвоить хоть что-нибудь относительно века двадцать второго. Нет, королева Анна не впала в истерику. Не вскрикнула, не упала в обморок, не выразила недоверия. Не задала ни одного вопроса. И выслушав Калхейна до конца, спокойно и с поразительным достоинством попросила аудиенции у правителя этого царства и его министров. Что и было сделано: Тошио Брилл, следивший за происходящим по трансляции, поспешно вызвал Лемберт и еще двоих сотрудников. Опыт подсказывал, что новым заложникам поначалу легче, если они имеют дело с одним человеком, — но теперь все трое обрядились в одежды до полу, обычно используемые для академических церемоний и никогда более, и торжественно, склонив головы, вошли в поддельную комнату шестнадцатого века.

Только склонив головы. Никаких приседаний. Анне Болейн следовало с самого начала уразуметь, что реверансы вышли из моды.

Лемберт исподтишка изучала четвертую по счету заложницу, столь отличную от троих остальных. Анна не изволила хотя бы приподняться со стула, но даже сидя она поражала своей хрупкостью. Тоненькая, слабенькая на вид, с огромными темными глазищами и шелковистыми черными волосами, ниспадающими водопадом на белую ночную рубашку. Нет, по современным стандартам ее никак нельзя было назвать хорошенькой, да и по стандартам своего века она хорошенькой не была. Но она была неотразимой — спорить не приходилось.

— Я здесь узница, — сказала Анна Болейн.

Лемберт включила прибор-переводчик: слова были смутно знакомыми, но акцент столь непривычным, что их не удавалось воспринять без электронной помощи.

— Не узница, — уточнил директор. — Заложница.

— Лорд Брилл, если я не могу выйти на свободу — значит, я узница. Давайте не будем играть словами. Ведь покинуть этот замок я не могу?

— Не можете.

— Прошу вас обращаться ко мне «ваша светлость». Вы надеетесь на выкуп?

— Нет, ваша светлость. Зато благодаря вашему пребыванию здесь будут спасены тысячи людей, которые иначе погибли бы.

Не без содрогания Лемберт увидела, что Анна просто пожала плечами: очевидно, смерть тысяч людей ее нисколько не волновала. Чего и следовало ожидать: с моральной точки зрения люди того века были варварами, даже женщины. Надо бы показать это студентам. Полузаметное пожатие плеч говорило, в сущности, больше, чем все битвы, воспроизведенные в квадратах. Симпатия к похищенной женщине мгновенно ослабла, и это было почти физическое ощущение, сродни естественным отправлениям. Выходит, собственные моральные критерии Лемберт пока не пострадали.

— И как долго я должна буду здесь пробыть?

— До конца жизни, ваша светлость, — ответил Брилл напрямик.

Анна не проявила никаких внешних эмоций — ее умение владеть собой внушало благоговение.

— А это сколько, лорд Брилл?

— Никто не ведает, сколько лет отпущено судьбой, ваша светлость.

— Но если вы утверждаете, что умеете читать грядущее, то должны знать и продолжительность моей жизни.

Ее не стоит недооценивать, подумала Лемберт. Эта заложница — не чета предыдущей. Брилл ответил с той же прямотой, а значит, с уважением к разуму собеседницы, — хотя она-то сама вряд ли отдавала себе отчет, что это уважение:

— Если бы мы не перенесли вас сюда, вы встретили бы смерть 19 мая 1536 года.

— Как я умерла?

— Не имеет значения. Вы больше не частица того времени, и то, что случилось там, вас не коснется…

— Как я умерла?

Брилл не ответил. Анна Болейн поднялась и подошла к окну, волоча подол рубашки по полу. Какая же она маленькая, удивилась Лемберт. Не поворачиваясь, Анна бросила другой вопрос:

— Где находится этот замок? В Англии?

— Нет.

Прежде чем произнести «нет», Брилл обменялся взглядом с Калхейном.

— Во Франции?

— Это место вообще не на Земле, хотя сюда можно попасть из трех разных точек Земли. Это место — вне времени.

Скорее всего, она просто ничего не поняла, но и не сказала ничего, лишь продолжала смотреть в окно. Через плечо заложницы Лемберт видела площадку для физических упражнений, в настоящий момент пустую, и генераторы антиматерии, по которым ползали двое техников и робот. Интересно, как воспринимает Анна то, что видит?

— Одному Богу известно, заслуживаю ли я смерти, — произнесла она.

Лемберт не могла не заметить, что при этих словах Калхейн вздрогнул. Брилл сделал шаг вперед.

— Ваша светлость…

— Оставьте меня одну, — приказала Анна, по-прежнему не поворачиваясь.

Они подчинились. Разумеется, она будет под непрерывным наблюдением — все параметры, начиная с течения мыслей и кончая работой кишечника. Она ни о чем не узнает — но если в непокорную голову придет мысль о самоубийстве, попытка заведомо обречена на провал. Страшно и представить себе, что случилось бы, если бы ее святейшеству доложили о самоубийстве заложника из другой эпохи… Последнее, что увидела Лемберт, прежде чем дверь захлопнулась, — спину Анны Болейн, прямую, как копье. Анна так и стояла у окна без движения, не сводя глаз с генераторов антиматерии, необходимых для поддержания всего здания в статическом равновесии вне времени.

— Калхейн, встретимся через десять минут, — распорядился Брилл.

Нетрудно было догадаться, зачем понадобилась такая отсрочка: директор хотел переодеться в привычную одежду. А, вообще, Тошио Брилл вышел от Анны Болейн каким-то съежившимся, даже потерял в росте, хотя, казалось бы, ее хрупкое сложение должно бы как раз подчеркнуть его статность.

Калхейн стоял в коридоре у запертой двери Анны, как в трансе. Может, испугался, что заложница попробует взломать дверь? На Лемберт он не смотрел. Пришлось окликнуть:

— Калхейн!.. Послушай, ты там в определенный момент чуть не подпрыгнул. Когда она заявила: «Одному Богу известно, заслуживаю ли я смерти…»

— На суде, после оглашения приговора, она сказала то же самое. Почти теми же словами…

Он по-прежнему не шевелился, будто его великолепное тело лишилось всех мускулов. Лемберт произнесла наобум:

— Значит, она произвела на тебя впечатление? Несмотря на свою худобу и невзирая на несомненную напряженность ситуации…

Наконец-то Лемберт добилась, чтобы Калхейн поднял глаза, — и эти глаза сияли! Калхейн, машина для научных изысканий, что с тобой?

— По-моему, она потрясающая женщина!

Она никогда не улыбалась. И знала, что они обратили на это внимание: ей довелось подслушать их разговоры в обнесенном стенами саду. Анна Болейн никогда не улыбается. Между собой они не называли ее ни «королева Анна», ни «ее светлость», ни хотя бы «маркиза Рошфор» — титулом, который пожаловал ей Генрих, сделав ее тем самым единственной на всю Англию женщиной, имеющей право именоваться леди не только по мужу. Нет, они называли ее просто «Анна Болейн», словно она не выходила за Генриха, словно не родила принцессу Елизавету. И добавляли: она никогда не улыбается.

А чего ради ей улыбаться в этом чудовищном месте, которое не жизнь и не смерть?

Анна шила наряд из янтарного бархата, шила ловко, стежок за стежком. Обращались с ней, в общем, неплохо. Ей выделили служанку и вдоволь тканей, чтобы она могла нашить себе платьев, — она всегда была умелой портнихой, и навык не угас даже тогда, когда она получила право заказывать любые платья, какие заблагорассудится. Ей приносили книги — шрифт знакомый, латинский, хотя картинки до смешного плоские, ни намека на вязь или рельефное тиснение. Ей разрешали заходить в любые покои замка, если они не были заперты, разрешали гулять в саду. Ее почитали священной заложницей.

Как только янтарное бархатное платье было закончено, она без промедления его примерила. Ей разрешили иметь зеркало. Лютню. Писчую бумагу и гусиные перья. И вообще все, о чем бы она ни попросила. Щедростью они будто состязались с Генрихом в те первые дни его страсти, когда он разлучил ее с любимым Гарри Перси и, собственно, тоже сделал заложницей, зависящей от его воли.

Клетки могут быть разного размера. И разной формы. И, если верить мастеру Калхейну и леди Мэри Лемберт, способны располагаться в разных временах.

— Никакая я не леди, — возражала Лемберт.

Протест не имел никакого действия. Разумеется, она не леди, а простолюдинка, как и все, кто здесь есть, — и понятия у них такие извращенные, что титул леди звучит для нее оскорбительно. Анна понимала, что Лемберт недолюбливает заложницу, хотя не могла взять в толк, почему. Женщина эта казалась Анне бесполой, как, впрочем, и все они здесь, — не интересуются ничем, кроме своих книжек и машин, скачут во дворе нагими вместе с мужчинами, и те обращают на них не больше внимания, чем солдаты друг на друга, когда спят на привале. Потому-то Анне и нравилось называть Лемберт леди, что та не желала быть ею, — ведь самой Анне теперь тоже приходилось терпеть то, что ей было никак не по нраву. «Анна Болейн», подумать только! Которая никогда не улыбается…

— А я желаю, чтобы вы стали знатной дамой, — заявляла Анна. — Жалую вас титулом баронессы. Кто посмеет мне противоречить? Я королева, а короля здесь у вас нет…

И Мэри Лемберт не нашлась, что ответить, лишь смотрела на заложницу тупым взглядом простолюдинки, бесполой и к тому же дурно воспитанной.

Закрепив последний узелок, Анна обрезала кончик нити серебряными ножницами. Теперь платье было окончательно готово. Она натянула его через голову и долго мучилась с пуговицами на спине, но звать служанку не стала. Глупая девчонка не умеет даже уложить волосы. Анна расчесала их сама и придирчиво осмотрела себя в зеркале — вот зеркало, ничего не скажешь, ей дали хорошее.

Для женщины, полтора месяца назад перенесшей роды, она выглядела достаточно крепкой. Ей сообщили, что ее лечат, добавляя лекарства в пищу. Нежная смуглая кожа сохраняла неизменный оттенок, янтарный бархат выгодно оттенял цвет лица — неспроста Анна и раньше отдавала предпочтение желто-коричневым тонам. Головного убора не было, скроить его самостоятельно Анна не рискнула, и волосы свободно ниспадали на плечи. Руки оставались тонкими и изящными, невзирая на зачаточный лишний палец. Она взяла розу, принесенную мастером Калхейном, поиграла цветком, любуясь не столько им, сколько собой, и гордо вскинула голову.

Ей предстояла аудиенция у ее святейшества, женщины-понтифика. Анна знала заранее, какую просьбу выскажет.

— Она попросит, ваше святейшество, чтобы ей открыли будущее. Будущее, которое ожидало бы Анну Болейн в ее собственном временном потоке после той даты, когда мы перебросили ее заложницей в наш поток. А также будущее ее страны, Англии…

Брилл потемнел лицом. Для Лемберт было очевидно, что это объяснение ему ненавистно. Предупредить своего главного оппонента, что заложница пожалуется на то, как с ней обращаются… Ведь не кто-нибудь, а заложница! То есть одна из тех, кто стали святыми, пожертвовав личной свободой во имя всеобщего мира. Когда Туллио Амаден Койюши, будучи заложником с Марса-3 в Китайской республике, объявил представителю Церкви, курирующему его дело, что ему не предоставляют должных условий для физических упражнений, последующий межпланетный скандал стоил республике двух крайне важных торговых соглашений. Другого способа поддержать уважение к политике взятия заложников просто не нашлось. Церковь святых заложников была могущественной в силу необходимости, поскольку в Солнечной системе должен был сохраняться мир.

Брилл, естественно, сознавал это. Ее святейшество — в той же степени.

Сегодня она надела торжественное официальное одеяние, пышно украшенное сотнями крошечных зеркалец, присланных почитателями со всех миров. Голова была свежевыбрита, в ушах поблескивали роскошные синтетические драгоценности. Брилл как бы приносил ей извинения авансом, и она слушала его с усмешкой. Лемберт, хоть и стояла далеко, не могла не видеть, что Брилл, как всегда вежливый, воспринимает эту усмешку едва сдерживаясь, превозмогая душевную боль.

— Но почему, собственно, — осведомилась ее святейшество, — нельзя сообщить леди Анне Болейн ее судьбу? И судьбу ее страны?

Лемберт прекрасно понимала, что первосвященница знает ответ. Просто она желает, чтобы директор сам вынужденно произнес то, что ему неприятно.

— Это неблагоразумно, ваше святейшество. Если помните, мы однажды уже предпринимали такую попытку.

— Ах да, вы о той, другой заложнице. Конечно же, я намерена навестить ее тоже. Что, состояние королевы Елены не улучшилось?

— Нет, — лаконично отозвался Брилл.

— И не помогают ни терапевтические мозговые препараты, ни электронные методы лечения? Она по-прежнему не в себе от шока, связанного с переброской в нашу эпоху?

— Увы, ничто не помогает.

— Вы же понимаете, я позволила вам взять новую заложницу с крайней неохотой…

Тут даже Лемберт чуть не задохнулась от неожиданности. Надо же: ведь окончательные решения от первосвященницы не зависят, только Всемирный форум вправе санкционировать или запретить взятие заложников как в пространстве, так и во времени. Церковь святых заложников лишь надзирает за их благополучием и дает согласие на продление их содержания — но санкция-то идет от форума! Недостойно первосвященницы претендовать на политическую силу, которой она не обладает…

Глаза директора полыхнули яростью. Но прежде чем он успел отреагировать, открылась дверь, и Калхейн ввел Анну Болейн.