Мама всегда любила стихи, да и сейчас любит. Интеллигентная ленинградская семья, папа – бывший военный, мама – преподаватель немецкого. Папа всегда посмеивался над ней, говорил, что лучше бы научилась готовить, чем спрягать немецкие глаголы. Папа умер три года назад, а мама… мама в Питере, и стихи, которые она любит, почему-то уже не нравятся мне, как когда-то. Я редко звоню ей. Хорошо, что Влад не забывает звонить. Наверное, он все-таки лучший сын, чем я дочь – несмотря на его беспорядочную жизнь и бесконечно меняющихся партнеров.

Понимаешь, говорит Оля, он же единственная семья, которая у меня есть. Папа умер, мама в Питере, и, честно говоря, я не знаю, о чем с ней разговаривать. Она все выспрашивает меня, не собираюсь ли я завести ребеночка, тем более теперь, когда у меня есть квартира в Москве. Будто я могу завести ребеночка от квартиры. Скажем, от электрического провода или телефонного шнура.

Оля видит, как при этих словах Ксюша улыбается и ее темные глаза становятся еще темнее, будто внутри открывается тоннель, куда проваливаются Олины слова, чтобы превратиться в образы или воспоминания, так же, как нули и единицы превращаются в картинки или буквы. Оля предпочитает не знать, что лежит на дне этих колодцев, какие еще применения для телефонного шнура или электрического провода знает ее подруга, и поэтому еще раз повторяет: «Понимаешь, он – моя единственная семья».

Ксюша дрожащей рукой наливает себе зеленый чай, делает торопливый глоток, словно у нее пересохло в горле, и голосом гулким, словно кричишь в колодец, говорит:

– Просто не надо позволять с собой так обращаться.

– Он мой брат, – говорит Оля, – он всегда обращался со мной так, ты же знаешь, с самого детства.

– Это потому, что ты не мазохистка, – говорит Ксюша. – Если бы раз в неделю ты позволила себя связать и выпороть тем же самым телефонным шнуром, то оставшиеся шесть дней ты бы никому не давала вытирать о себя ноги.

Интересно, думает Оля, когда она говорит вытирать о себя ноги, она в самом деле имеет это в виду? На секунду она представляет обнаженную Ксюшу, лежащую на спине, и чей-то ботинок, вытирающий подметку о напряженные соски. Вот же мерзость, прости господи, содрогается Оля и тоже отпивает зеленого чая, словно у нее пересохло в горле. Она боится боли, она любит Ксюшу, и ей неприятно думать, что кто-то может сделать Ксюше больно.

Шесть дней, говорит Ксюша, но Оля тут же пересчитывает в часы, потому что порка, пусть даже самая долгая и разнообразная, это всего несколько часов, три, пускай пять. И, значит, мы должны вычесть эти пять часов из 24 на 7.

Двадцать четыре на семь, объясняла мне Ксюша когда-то, это тип контракта. Когда субмиссивный партнер, условно говоря – «саб», «раб», предоставляет себя в распоряжение доминантного партнера (условно говоря, «хозяина», «Господина») на 24 часа в день 7 дней в неделю. Таких контрактов мне не приходилось составлять, потому что моя специальность, хоть и связана с цифрами, находится там, где финансы встречают Интернет, а вовсе не там, где боль встречает наслаждение. И из той точки, где нахожусь я, эту вторую точку, где время от времени оказывается Ксюша, мне совсем не видно, да, честно говоря, мне страшно смотреть в ту сторону, страшно и неприятно.

Интересно, думает Оля, затягиваясь сигаретой из длинного мундштука, если бы Ксюша была моей дочерью, она могла бы учить меня жизни так, как она это делает сейчас? Уговаривать меня ходить с ней вместе танцевать буги-вуги в клуб на Кропоткинской? Могла бы объяснять мне какие-то вещи про секс, которые я не понимаю до сих пор, хотя старше на двенадцать лет? Но если перевести прожитые годы в мужчин, которые были у нас, боюсь, мое число окажется меньше. Так что, выходит, скорее я – Ксюшина дочь, если считать возраст по прожитым мужчинам, хотя мы никогда не проводили таких подсчетов. Чего считать, и так известно: Оля – невинная овечка, едва-едва лишившаяся девственности, а Ксюша – опытная женщина, кладезь премудрости, колодец порока.

Так что, выходит, хорошо, что Ксюша не ее дочь, хотя и не ясно, откуда бы у нее взяться другой дочери, ведь нельзя завести ребенка от собственной квартиры, даже если это квартира на метро «Университет», кредит за которую надо будет отдавать еще восемь лет. Восемь лет, вот так проходит время жизни, проходит время.

Через восемь лет у Ксюши тоже будет своя квартира, будет свой бизнес или просто хорошая работа. Маленькая взлохмаченная черная пешка, которая станет королевой на восьмой горизонтали.

Приносят счет, который Оля автоматически проверяет, хотя знает, что здесь не ошибаются. И только тогда Ксюша говорит:

– Знаешь, я хотела тебя попросить посчитать одну штуку. – Вынимает из сумки прозрачную папочку, протягивает Оле.

– Посчитать – это с радостью, – говорит Оля, – цифры – моя специальность, ты же знаешь. А что это такое, Ксюша? Информационный сайт?

– Спецпроект, – говорит Ксюша, – дополнение к нашему «Вечеру».

Вот и хорошо, говорит себе Оля, вот теперь можно и напомнить. Но только не сразу, возьми сначала папочку, посмотри, что там внутри.

– Политика? – спрашивает она. – Выборы?

Мы делаем мнимый мир, говорит себе Оля, мнимый мир из чисел, проводов и люминофора мониторов. Политика, выборы, русский Интернет, баннеропоказы, клики и траффик. Мнимый мир, ненастоящая жизнь.

– Нет, – отвечает Ксюша и качает головой так, что пряди волос колышутся у висков. – Нет, – отвечает она, – не политика, скорее, криминал. Я хочу сделать спецпроект про московского маньяка – мне кажется, это куда важнее, чем любые выборы.

Куда важнее, чем любые выборы, да, Ксюша так в самом деле думает, Оля об этом знает. Не жалуйся на мнимость твоего мира, сказала ей Ксюша когда-то, ты уверена, что хочешь увидеть настоящий? Я знаю способ, много раз тебе советовала. Боль не знает лжи.

Прозрачная папка лежит между ними на низком столике.

– Я завтра сделаю, хорошо? – говорит Оля, но не протягивает руки.

Ксюша кивает, и тогда Оля говорит:

– Послушай, помнишь, я просила узнать про одного человека…

– Конечно, – отвечает Ксюша, – конечно. Я смотрела в Сети, Гуглем поискала – про него ничего нет.

Гуглем, думает Оля, я и сама поискала. Цифры – моя специальность, а Гугль – лучшая поисковая машина в Сети, но все равно – он может найти только то, что есть в Интернете. А Тот Человек – он конспирируется, фамилия его не попадает в газеты и не упоминается на «Компромат.ру».

– Я искала Гуглем, – говорит Оля, – я думала, ты по своим каналам поищешь…

– Конечно, – отвечает Ксюша, – извини. У меня какой-то тяжелый период сейчас, я как-то замоталась. Я спрашивала, никто ничего не знает. Но я еще Пашу спрошу, когда буду с ним говорить.

– Спасибо, – отвечает Оля, – спасибо, и извини, что я тебя дергаю. Просто очень нужно – и поскорее.

Если бы она была моей дочерью, думает Оля, я бы тоже стеснялась давить на нее. Я бы тоже говорила спасибо, извини, что я тебя дергаю, но все равно я бы не позволила ей делать проект про убийцу, отрезающего девушкам груди и выкалывающего глаза. Но она – не моя дочь, поэтому все, что мне остается, это взять папочку и убрать в сумку.

– Это тебе спасибо, – отвечает Ксюша и поднимается.

За окном идет снег, как в японском кино.

12

Хорошо убивать зимой. Особенно если ночью был снегопад, и на земле – нежнейшее белое покрывало. Ты кладешь на него обнаженное связанное тело. Кровь из порезов лучше течет на морозе, и вместе с нею уходит тепло жизни. Если тебе повезет, и она не умрет быстро, она еще успеет увидеть, как покрывается твердой пленкой льда то, что еще недавно текло в ее венах. Красное на белом, ничего нет прекрасней этого сочетания.

Говорят, смерть от холода похожа на сон. Положить голову себе на колени, смотреть, как зрачки тускнеют, как закрываются глаза, нежно поглаживать остывающую кожу, временами будить обжигающими ударами ножа, чтобы вздрагивала от боли, на мгновение возвращаясь к жизни, ловить в глазах последние проблески сознания, тихо петь колыбельную, трогать лоб, как мама в детстве, когда ты болел, а она проверяла – нет ли жара. Спустя много лет повторять этот жест, проверять, чувствовать как с каждым разом кожа становится все холодней, будто Снежная Королева овевает ее своим дыханием, замечать, что удары уже не вызывают содрогания. Тогда можно разрезать веревки, вынуть кляп изо рта, сесть рядом и плакать, глядя, как слезы мешаются с кровью, уже начинающей застывать.

Хорошо убивать весной. Особенно когда распускаются первые листья, и лес, на который ты смотришь из окна, покрывается нежной зеленоватой плесенью новой жизни. В такие дни хорошо нарвать свежих веток вербы, полных весенним соком, и спуститься в глубокий подвал, где распятая веревками между полом и потолком, она уже ждет тебя. Вынуть кляп, позволить ей кричать, несколько раз обойти, а потом нанести первый удар. Постепенно, вскрик за вскриком, бедра, спина, живот и грудь покроются сеткой рубцов, красноватой плесенью крови. Тогда ослабить веревки, поставить на колени, нагнуться и спросить, глядя в заплаканные глаза, как ее зовут. Очень важно знать имя девушки, чтобы окликать ее, когда она будет уходить, чтобы задержать подольше.

Говорят, в Китае бамбук растет так быстро, что, если привязать человека к земле, молодые побеги за ночь пробьются сквозь тело. Я бы хотел, чтобы весенняя трава обладала такой же силой, чтобы новая жизнь и новая смерть слились воедино, а красные капли, словно цветы, замерли на широких листьях подснежников, расцветающих в паху, на желтоватых соцветьях одуванчиков, вырастающих между грудей, уже развороченных напором горькой полыни. Чтобы она лежала еще живая среди проросших сквозь нее цветов, и ее последний вздох мешался с их весенним ароматом.

Хорошо убивать летом. Обнаженное тело естественней всего летом – естественней и беззащитней. Вбить во дворе дюжину колышков, вывести ослабевшую девушку из подвала, быстро, не дав ей опомниться, привязать, как можно шире растянув руки и ноги, не забыть как следует проверить кляп, потому что летом повсюду люди, и наверняка найдется доброхот, который, заслышав крики, постучится в калитку в высоком заборе и спросит, что здесь происходит.

Я бы взял его за руку и отвел туда, где лежит девушка. Она обнажена, как на нудистском пляже. Она знает, что скоро умрет. Я бы велел ему сесть на корточки и заглянуть ей в глаза. Вот так выглядит ужас, сказал бы я ему, вот так выглядит отчаяние, сгустившееся до того, что его можно потрогать. Не бойся, протяни руку, потрогай скользкие, слезящиеся шары ее глаз. Если хочешь, я подарю один из них тебе на память.

Но если кляп вставлен хорошо, крика не будет и тебе одному придется смотреть в ее глаза и вслушиваться в содрогания струной натянутого тела, так чутко отзывающегося на каждый новый штрих, каждую завитушку узора, который ты выжигаешь на коже увеличительным стеклом. Жар солнца, сгущенный до такой степени, что не может не тронуть. Обугливается плоть, темнеют на глазах розовые бугорки сосков, клитор, уже не может спрятаться ни в зарослях сбритых волос, ни в загодя срезанном кожаном капюшоне.

На забудь вытирать пот со лба, пусть он не заливает ей глаза, пусть она видит небо, солнце и зеленые листья. Загодя приготовь влажное полотенце, вспомни, как мама лечила тебя, когда ты болел, вытри пот со лба, загляни ей в глаза, постарайся найти в них отблеск твоей детской тоски.

Хорошо убивать осенью. Кровь не видна на красных листьях, желтые листья плавают в багровых лужицах, как маленькие кораблики. Привяжи ее к дереву, вооружись стрелами для «дартс», сыграй с ней в святого Себастьяна. Помни: стрела лучше всего застревает в груди и совсем нет шанса, что она сможет воткнуться в лоб.

Если хочешь, оставь ее привязанной на ночь. Утром ты найдешь ее замерзшей, но еще живой. Отвяжи от дерева, отведи в теплый подвал, вынь кляп из разодранного немым криком рта, дай поплакать, накорми завтраком, который сам приготовил, а потом нежно возьми, так, словно это – твоя первая брачная ночь, которой ты ждал два года. Слизывай капли крови со следов от твоих стрел, в некотором роде это тоже – стрелы Амура. Когда кончишь, свяжи ее снова, отведи во двор и повтори все с начала.

Осень – пора медленного умирания. Тут некуда спешить. Листья успеют пожухнуть, ветви деревьев обнажатся, свинцовые тучи поплывут по небу. Однажды, промозглой дождливой ночью, выйди во двор, подойди к бесчувственному телу, безнадежно повисшему на веревках, посмотри, что осталось от женщины, которую ты привел сюда месяц назад. Если тебе повезет, она переживет ежедневное распятие среди ветвей старой яблони, удары дротиков, нежную, удушающую любовь в подвале, твой шершавый язык, облизывающий свежие раны. Возьми ком разбухшей от дождя земли, размажь эту грязь по ее истерзанному телу. В такую землю всем нам лечь, раньше или позже. Посмотри на нее в последний раз, вынь кляп изо рта, понадейся, что шум ливня заглушит последние крики. Возьми нож и убей ее несколькими ударами, пока не началась зима.

Вот так выглядит мой календарь. Мои времена года. Картинки с выставки.

Я бы хотел написать такую книгу. Прекрасную и горькую книгу, где красота природы и красота смерти слились бы воедино. Жаль, я не могу этого сделать, ибо все, что я говорю, – неправда.

Когда убиваешь, не думаешь о временах года. Убивая, ты просто убиваешь. И внутри у тебя – только ужас.

Ужас и возбуждение.

13

– Сделать такой сайт – плевое дело, – пишет по ICQ Оля. – Если есть движок, тут работы на три дня, включая дизайн.

– Движок есть, – отвечает Ксюша, – на «Вечере.ру» стоит какой-то, и сюда тоже можно его поставить.

– Я не понимаю, где ты будешь брать контент? Ты экспортируешь то, что писала про этого урода Лента, а потом выложишь все интервью, которые нароешь в прессе. А дальше?

– Надо сделать этот сайт местом, куда стекается вся информация, – бодро выстукивает на клавиатуре Ксюша, – где могут напечатать свои статьи люди, которые считают себя специалистами по подобным делам.

– Экспертный сайт?

– Ну да. Экспертный сайт с мощной коммьюнити-ориентированной составляющей. Система форумов, чат, блоги.

– Ты думаешь, люди пойдут?

– Конечно, пойдут.

– ОК, один раз они придут по баннерам или по ссылкам, но что заставит их вернуться? Что они будут обсуждать на форумах?

– Каков психологический портрет предполагаемого убийцы, какие подобные случаи известны из истории, каковы возможные причины… да полно всего!

– Ты идеализируешь наших пользователей. Все, что ты перечислила, – темы для экспертных статей. Простой читатель зайдет на форум только для одного: написать, что надо сделать с этим человеком, когда его поймают.

– Хорошо. Если так, мы отключим форумы. Но я думаю, что этот сайт может стать таким гейтом для того, чтобы общество говорило с властью. Милиция сможет через сайт предостерегать москвичей, люди смогут сообщать о своих подозрениях, требовать каких-то мер etc.

– Ты идеалистка:). С чего ты решила, что власть собирается говорить с обществом?

–:)) Эта власть нуждается в том, чтобы заполнить собой все возможные каналы подачи информации. Закрывать сайт они не будут, отбирать у нас – тоже. Слишком много возни – придется им давать нам интервью и писать для нас пресс-релизы. Кроме того, мы привлечем благотворительные и некоммерческие организации: помощь психологов для родственников жертв, сбор средств для тех, кому они еще могут помочь, объявления о пропавших без вести… Мой журналистский опыт подсказывает мне, что в контенте недостатка не будет:)

– ОК. Если так, то твой сайт попадет в программы новостей. И ты получаешь пять-семь тысяч уникальных пользователей ежедневно.

– Wow! Мы в десятке Рамблера!:))

–:) И тогда мы начнем продавать рекламу и делаем из этого коммерческий проект.

– Много продадим?

– Баннерами много не открутишь. А вот целевая реклама – в самом деле wow!

– А где мы ее возьмем?

– Все фитнесс-клубы, где есть хоть что-то, похожее на курсы самообороны для женщин; онлайновые книжные магазины, торгующие книгами типа сто самых знаменитых убийц нашего времени; аудио и видео, вроде Murder Ballads или «Молчания ягнят». Рекламная компания любого свежего фильма о маньяке, благо они, кажется, выходят раз в месяц. Магазины, торгующие оружием для самообороны. И наверняка я еще что-то забыла.

– Это все реально?

– ИМХО – да. Ты набери материал, а клиентов я возьму на себя.

– Wow, мы наконец-то будем работать вместе!

– Как в старые добрые времена:))

– ОК, осталось только поговорить с Пашей.

Media, говорил когда-то Маршалл Маклюэн, is the message. То есть средство массовой информации важней самой информации, говоря по-русски. Посланник и есть послание, если попытаться скаламбурить, хотя перевод, конечно, не слишком точный. Маршалл Маклюэн был канадский ученый, он занимался изучением средств коммуникации. Он давно умер и свою самую знаменитую фразу сказал про телевизор. Забавно было бы услышать, что бы он сказал, увидев Интернет. Но Маршалл Маклюэн молчит и даже не может узнать, сбылись ли его предсказания. Так, почти полвека назад, он предсказывал, что с появлением национального телевидения отомрут местные диалекты. Ну вот, прошло полвека, и что? Местные диалекты остались как были – и не только в России, но и в Америке, где телевидения куда больше. Одного этого было бы достаточно, чтобы Маршалла Маклюэна, канадского ученого, забыли навсегда. Но в нашем деле, я хорошо знаю, ценится не точность предсказания, а четкость формулировки, хлесткость идеи. Форма и есть содержание, посланник и есть послание, роза это роза это роза.

Я работаю журналистом уже десять лет и, худо-бедно, у меня есть чутье на идеи. Не то чтобы я часто придумывал что-то гениальное, но в чужих идеях я разбираюсь лучше некуда. И вот сейчас, вечером, сидя в ресторане «Грабли» (сказочный дизайн и столь же сказочно низкие цены), ужиная с моей начальницей Ксенией, я сразу понимаю, что она предлагает. Этот спецпроект – это будет бомба. Потому что мы можем отобрать у желтой прессы их тему и сделать так, чтобы людям не было стыдно туда заходить. Мы создадим среду, где они смогут общаться, где выразят свои тайные страхи и тайные желания. Среда и есть посредник, как не сказал Маршалл Маклюэн. Ксения говорит – посредник между властью и обществом, а я думаю – посредник между каждым из нас и нашей сокровенной мечтой.

Я работаю журналистом вот уже десять лет и большинство моих начальников были твердо уверены, что журналистика – это форма пиара. Коммерческого, политического, предвыборного. Наш большой начальник Паша Сильверман где-то прочел, что у идеальной фотомодели должно быть никакое лицо, чтобы на нем можно было нарисовать все что угодно. А у журналиста, любит повторять он, должен быть никакой мозг, чтобы на нем можно было нарисовать любую идею. Мне чуть-чуть обидно это слышать: и не только потому, что я лучшего мнения о своем мозге. В глубине души я все-таки верю, что журналист – это посредник. Если не между обществом и властью, то хотя бы между людьми. Человек, который может рассказать одним людям о других.

Мне жаль, что четыре года назад я не поехал в Чечню. Оксана легла на пороге, распустив, как Андромаха, рыжие, еще не начавшие седеть волосы. Ты не оставишь наших детей сиротами, сказала она, ты никуда не уедешь. Там почти безопасно, соврал я. Там не может быть безопасно, сказала Оксана, вспомни девяносто третий год в Москве, тебе мало? И вообще, ты вернешься оттуда больным человеком. Нормальные люди не ездят на войну добровольно, тем более – на такую войну. Я пытался возражать, но уже знал, что никуда не поеду, потому что профессия профессией, но у меня есть семья, Оксана и двое детей. И вот Вторая Чеченская прошла без меня, если, конечно, можно сказать «прошла», учитывая, что я сам каждый день ставлю в ленту очередную информашку про взрывы и погибших. Но мне до сих пор жаль, что я туда не поехал. Мне казалось, что быть там – мой долг перед мальчиком, который пошел на журфак, чтобы побороть государственную ложь, долг, который я должен был отдать.

Тем вечером, когда я решил остаться в Москве, мы снова занимались с Оксаной любовью. Мы редко занимаемся любовью, особенно после рождения второго ребенка. Шесть лет брака охладят любой пыл, но тем вечером я опрокинул ее на спину и с отчаянием вжимался в ее тело, будто стучался в запертую дверь. Я кончил быстро и неожиданно заплакал. За те годы, что мы вместе, я занимался любовью со множеством женщин, но мне никогда не хотелось плакать, обнимая их или размыкая объятия сразу после финального взрыва. А тем вечером я лежал, уткнувшись в рыжие волосы, и рыдал, сам не зная отчего, а Оксана гладила меня по голове и, глядя в потолок, повторяла Лешенька, Лешенька, и, возможно, думала о чем-то своем. Тот, кто говорит, важнее того, что говорится, – и я вжимался в нее всем телом и чувствовал себя Гектором, который так и не увидел своей Трои.

Мой большой начальник Паша Сильверман любит говорить, что журналистика – это часть пиара. Мне обидно это слышать, а главный редактор моего отдела, юная девушка Ксения только пожимает острыми плечами. Она моложе меня на пять лет, и у нее на пять лет меньше иллюзий. Все издания второго эшелона живут за счет джинсы, сказала она мне, – может быть, поэтому они и издания второго эшелона. Сама Ксения никогда не пишет заказных статей, потому что послание – это и есть посланник, текст – и есть автор, джинса убивает тебя как профессионала. Ступив на эту дорожку, говорит она, можно довольно легко заработать полторы тысячи в месяц – но никогда не заработать больше.

Ксения хочет больше. Ей двадцать три года, и она моя начальница. На ее лице нельзя нарисовать ничего, кроме того, что она сама захочет. Большие глаза, жестко очерченные губы, взлохмаченные волосы. Рано повзрослевшая девочка. Через два года у нее будет своя машина, через четыре – квартира.

Думаю, она потому и придумала этот спецпроект, что в него, при всем желании, нельзя слить никакой заказухи. Кому нужен московский маньяк? До выборов могли подтянуться Стерлигов и Лебедев, а теперь до этой истории никому нет дела. Так что это будет настоящая журналистика, без малейшей примеси пиара. Почти независимое расследование, в сфере, далекой от политики, – если такое вообще возможно в путинской России.

Ксения говорит, что этот проект – посредник между властью и обществом, а я думаю – посредник между каждым из нас и нашей сокровенной мечтой. Если все получится так, как она задумала, через месяц газеты выстроятся в очередь брать у нее интервью. Я слишком хорошо знаю, как устроен рынок медиа, чтобы ошибиться: через месяц худая маленькая девочка из онлайн-газеты второго эшелона станет звездой. Черные всклокоченные волосы, большие глаза, жесткая линия рта, еще больше подчеркнутая помадой. Она красивая, думаю я, будет хорошо смотреться на телеэкране. В девяностые годы она бы точно сделала блистательную карьеру. Не факт, что сейчас ее захотят видеть в эфире, но ей суждено куда больше 15 минут славы, которые обещал нам Энди Уорхол, американский художник, чья слава дотянулась от пятидесятых годов аж до сериала «Бригада».

Интересно, понимает ли Ксения, что мы затеваем? Насколько эта история будет скандальной – не сам сайт, а именно история о двадцатилетней девушке, посвятившей сайт маньяку-убийце? Сколько человек, даже не заходя туда, скажут, что она пропагандирует насилие и провоцирует новые преступления?

Может быть, мы выпьем за успех, как ты считаешь? По-моему, ты придумала отличную штуку. Честно говоря, меня по-настоящему прет, давно такого не было. Давай по 50 водки – и по домам?

14

Ксения рассказывает о сайте, раскладывает перед Алексеем распечатки интервью и новостей, изредка попадаются черно-белые фотографии, нечеткие, почти сведенные на нет плохой печатью. Алексей слушает, кивает, иногда хмыкает одобрительно. Тридцатилетний мужчина, отец двоих детей, кажется, мальчик и девочка, надо бы уточнить как-нибудь, чтобы не ошибиться. Наверное, он переживает, что я моложе его, а уже начальница. Впрочем, виду не подает.

Черно-белые листы бумаги на столе, стараться не смотреть, стараться не прочесть ненароком ни слова. Что должно твориться в голове, чтобы человек отреза л женщинам соски, выжигал на теле узоры, вкладывал выдавленные из орбит глаза в анус и влагалище? Лучше не задавать себе этого вопроса, потому что тогда придется спросить себя: что творится в голове у тебя самой, вот уже неделю ты не находишь себе места и каждый вечер, засыпая, мастурбируешь, представляя себе вот эти самые подробности, нет, не опускай глаза на распечатки, потому что иначе тебя опять накроет темная волна, и сияющее предпразничное пространство вокруг начнет клубиться и сворачиваться у тебя за спиной, до тех пор, пока не останется ничего, кроме жара по всему телу, кома внизу живота, зуда, боли, предчувствия наслаждения.

Что творится у тебя в голове, я спрашиваю тебя, что творится у тебя в голове? Мы с тобой больные люди, как говорил обычно Саша, твой потерянный возлюбленный, пока ты смывала под душем его сперму со своих волос. И ты, морщась от прикосновения воды к рассеченной коже, отвечала ему: «Нет, милый, мы с тобой нормальные, здоровые люди. Знаешь, как ведут себя по-настоящему больные? Ты должен был бы сейчас кричать на меня Сука, это ты меня до этого довела! Я не такой!» Он подходил, нежно гладил по свежим рубцам и говорил: Нет, я такой и есть, и улыбался самой трогательной и открытой своей улыбкой. А еще, говорила ты, можно было бы вести себя как маньяк-убийца в плохом кино, плакать и клясться друг другу, что мы больше не будем. Будем, отвечал он, обязательно будем. Теперь ты знаешь – нет, больше не будем, все кончено.

Алексей принес твои пятьдесят грамм, блин, как все не вовремя, интересно, у обычных, ванильных, людей тоже так: возбуждение накатывает в самый неподходящий момент? Вот если сказать сейчас этому милому тридцатилетнему мальчику Алешенька, я бы хотела, чтобы ты отвел меня в туалет, поставил на колени и выебал в рот, то он, наверное, поперхнется своей водкой. А у него красивые руки, чем-то похожи на Левины, сильные, длинные пальцы. Интересно, что бы ты чувствовала, если бы он ласкал тебя ими внутри, если бы сжимал твои соски? Лучше все-таки об этом не думать, а быстро выпить, да, за успех, за успех нашего проекта, посмотреть на часы, сказать, что, наверное, пора домой. Забрать пальто в гардеробе, да, спасибо, очень мило с его стороны. Интересно, правду ли говорят, что американки не позволяют подавать им пальто или все-таки врут? Наверное, врут. Впрочем, ладно. Попрощаться, взять такси и домой.

Выходите на улицу, у Алексея звонит мобильный, он отвечает довольно громко, так что невольно ты слышишь: Нет, Оксаночка, я еще задержусь. Паша попросил обсудить с ним один спецпроект. Я вечером тебе расскажу. Значит, Паша попросил. Она у него, значит, ревнивая, Оксаночка. Мальчик и девочка или две девочки? Вот сейчас и надо спросить. Спрашиваешь: как дети? Отвечает: спасибо, хорошо, болеют только последний месяц. Какой-то чудовищный грипп. Значит, так и не ясно, кто у него там.

Останавливает такси, спрашивает: «Тебе куда?», говорит: «Я провожу». Вы забиваетесь на заднее сиденье, и на повороте он как бы невзначай прижимается к твоему бедру, а потом так и остается сидеть и говорит при этом, что каждому объекту из реального мира должен соответствовать объект из мира виртуального, так что в идеале каждое событие должно удостаиваться спецпроекта, жалко, что на это ни у кого не хватит ни сил, ни денег, а ты думаешь, какой бы спецпроект можно было сделать из истории твоего расставания с Сашей. Фотографии участников, описания пыток, которые придумал он и которые придумала ты, отдельно – те, что успели опробовать, и отдельно – те, что так и остались мечтами; несколько культурологических текстов, ссылка на ресурсы русского BDSM коммьюнити: SMLife, bdsm.org.ru и bondage.ru, еще какие-то ньюсгруппы. Ссылка на другие твои веб-проекты. Сашино резюме. Mpeg-файл с реконструкцией вашего финального разговора. Воспоминания хозяйки дома о том, как Саша был влюблен в нее в школе. Фотогалерея: твои ягодицы до и после свидания. А у Лешеньки действительно сильные руки, так что, может быть, в самом деле – закрыть глаза и протянуть губы для поцелуя. Конечно, он твой подчиненный, но, в конце концов, ты и не должна предлагать ему полную программу, можно ограничиться ванильным сексом, обычным, простым перепихоном.