Бабье царство

…Раннее утро. В прозрачное голубое небо истекают последние дымки спаленных домов. Пожар не вовсе уничтожил деревню. От большей части изб остались либо обгорелые стропила, либо печь — памятник погибшему дому, но кое-где огонь пожрал лишь сарай, лишь крытый двор, пощадив жилое строение, а то и вообще ограничился крышей, крыльцом…

Возле своей дотла сгоревшей избы ведут прощальный разговор Надежда Петровна и Крыченков, одетый по-походному, с вещмешком и при оружии:

— …и где они его зарыли, ума не приложу. Вишь, не сберегла я тебе сына, даже могилки его не могу показать.

— Зря я вчера тебе помешал!.. — Крыченков заскрипел зубами от боли и ярости. — Рвать их на куски, гадов!.. А ты не казнись, Надь, на тебе вины нету.

Мимо них быстрым шагом прошли деревенские мужики — вчерашние партизаны — в сопровождении плачущих жен.

— Матюш, пора! — крикнули Крыченкову.

— Уже? — помертвела лицом Надежда Петровна.

— Нас всем отрядом в один батальон берут, так и будем своей деревней воевать, — сказал Крыченков и добавил тихо: — Надь, ты прости меня, коли назад не буду.

— Зачем вперед загадывать? На войне никто своей судьбы не знает. Ты вот партизанил, возле смерти ходил, а причина мальчонке нашему вышла.

— Нет, Надя, по моей душе мне выжить нельзя. Я в каждом фрице Колькиного палача вижу.

Надежда Петровна посмотрела мужу в лицо.

— Понимаю тебя. А все-таки буду ждать… Знаешь, Мотя, после Колькиной гибели я чего-то новое в себе чую. Будто ничего для себя во мне не осталось, а все другим принадлежит… Нет, близко, да не то…

— То, — сказал Крыченков, — я понял. Они обнялись и постояли так, молча.

— А хорошая была у нас семья!.. — сказал Крыченков и заплакал, и, оттолкнув жену, побежал к площади, где уже строился отряд…

* * *

…У колодца-журавля Настеха дает напиться красивому сержанту в танкистском шлеме. За околицей виднеется танк «KB», в открытом люке стоит танкист и смотрит в голубую пустоту неба, населенную одинокой медленной вороной.

— Значит, вы не верите в чувство с первого взгляда? — спрашивает танкист Настеху.

— Ни с первого, ни со второго, ни с третьего, ни с десятого.

— Может, вы вообще не верите в любовь? — испуганно спрашивает танкист.

Он высок, строен, плечист, но при всей своей мужественной стати по-мальчишески наивен, прост, по-телячьи пухлогуб.

— Нешто ты не знаешь? Любовь померла двадцать второго июня одна тысяча девятьсот сорок первого года, — со скрытой горечью усмехнулась Настеха — Ее первой же бомбой убили, не то под Одессой, не то под Брестом.

— Это неправда! — как-то слишком горячо для шутливого разговора воскликнул танкист. — Ее не убили. Она пропала без вести, а теперь нашлась.

— Ладно трепаться-то!..

— Меня, например, зовут Костя, — сообщает танкист. — Константин Дмитриевич Лубенцов. Мы россошанские.

— Настя… — неохотно проговорила девушка.

— Конечно, Петриченко?

— Да… — удивилась Настеха — А вы почем знаете?

— В вашем районе каждый второй Петриченко. Разрешите еще водички?

Настя подымает ведро, танкист пьет, не обращая внимания на то, что вода льется мимо рта, на лицо, шею, за пазуху.

— А вы, значит, к каждой второй подъезжаете? — спросила Настеха.

— Не имеем такой привычки! — серьезно ответил танкист. — Вы разрешите написать вам письмецо в перерыве между боями?

— Пишите, кто вам запрещает…

Подходит Софья и, кивнув танкисту, наклоняет коромысло журавля.

— Я в рассуждении ответа, — поясняет танкист. — Желательно в знак дружбы получить от вас фотографическую карточку.

— Ладно! — вдруг рассердилась Настеха — Отчаливай!

— Я напишу вам, Настя, — уже не искусственно-галантерейным тоном, а просто, тепло, взволнованно сказал танкист. — До свидания после победы. Не забывайте, за ради Бога, одного уважающего вас чудака.

И Лубенцов побежал к танку.

— Вот трепач! — пренебрежительно, но и словно бы чуть огорченно произнесла Настеха — «Напишу», «напишу», а даже адреса не взял!

Добежав до околицы, танкист поднял валявшийся в грязи столб с названием деревни, провел рукавом по дощечке, прочел название: «Конопельки», воткнул шест в землю, словно вернув деревне ее имя, и побежал к танку.

— Не такой уж трепач! — Софья посмотрела на подругу и рассмеялась.

Настеха хотела что-то ответить, но тут взревел танк и пошел, пошел, жуя землю гусеницами, унося в проклятое пекло приглянувшегося Насте парня…

* * *

…В полусгоревшей, кое-как залатанной избе собрались женщины и старики деревни Конопельки. Сквозь дырявую соломенную крышу просвечивает голубое небо. В дверях, как и на всех сельских сходках, толпятся ребятишки.

За колченогим столом — заведующий сельхозотделом райкома партии Круглов и сухощавая, похожая на классную даму женщина, ее длинный, хрящеватый нос оседлан старомодным пенсне.

Мы попадаем в помещение колхозной конторы вместе с чуть запоздавшими Софьей и Настехой, когда-собрание уже началось. Слово держит Круглов, средних лет человек с серым измученным лицом и несгибающейся в локте левой рукой. На морском кителе — полоски за ранение.

— …Мы не хотим оказывать на вас давление, товарищи колхозники, но поскольку у вас тут, не в обиду почтенным старичкам, бабье царство, хорошо бы и председателем выбрать женщину.

— Это точно! — подтвердила активная Анна Сергеевна. Баба-председатель нас скорее поймет, да и в баню сможем вместе ходить.

По собранию пробежал смешок. Круглов чуть смутился.

— Давайте серьезнее, товарищи!.. Райком рекомендует на должность председателя товарищ Кидяеву Марту Петровну. Она заведовала парткабинетом в райкоме, хорошо проявила себя в период эвакуации…

— Нам бы, милок, интересней, кабы она себя проявила в период оккупации, — вставила Комариха.

Круглов то ли не понял замечания, то ли не захотел понять.

— Это очень развитой, упорно работающий над собой, выдержанный товарищ. Давайте голосовать!

— Постой, милок! — опять высунулась Комариха. — Больно ты быстрый, а у нас ум медленный, земляной.

— Можно? — вскочила Анна Сергеевна. — У нас от колхоза одно прозвание осталось. Да и то не упомню какое: «Заря», «Восход» или, может «Закат»?.. Пускай она выдержанная, развитая, а тут дьявол нужен! Тут такой человек нужен, чтоб нам житья не дал, а поднял дело. Мы согласные. Такой человек у нас есть. Надежда Петровна, от народа прошу тебя: стань нашим председателем!

— Даешь Крыченкову!..

— Надежду Петровну!..

— Это не баба — антонов огонь!.. — послышались возгласы.

Круглов хотел что-то возразить, и тут раздался знакомый, прерывистый, хватающий за сердце вой, звонкий цокот рикошетящих о стены и деревья пулеметных пуль — низко над деревней пролетел, на миг открывшись в прозоре соломенной крыши, немецкий разведывательный самолет и хлестнул очередью.

И по привычке все, кто был в избе, грохнулись на пол: бабы, старики, дети, выдержанная районная деятельница. Лишь Круглов, храня свое мужское и воинское достоинство, не пал на заплеванный пол, а вжался в стену. Да Надежда Петровна осталась на ногах. Лицо ее горело, глаза сверкали. Самолет еще гудел, делая, видимо, разворот, а властный голос Крыченковой превозмог его докучный и страшный гул:

— Встать!.. Не сметь перед фашистом ложиться!.. Встать, не кланяться! Мы тут хозяева!

Первой вскочила Настеха, за ней — Дуняша. Отряхивая подол, поднялась смущенная Анна Сергеевна. Тяжело — с четверенек на карачки — поднялись колхозные деды.

— Слухай, бабы! — кричит Надежда Петровна. — Которая перед немцем валится, та не колхозница. Пусть летает, мы ему хвост перебьем!..

Не глядя друг на дружку, встали остальные бабы. Только бывшая заведующая парткабинетом, не привыкшая к обстрелу, оставалась распростертой на полу, пока Круглов не тронул ее деликатно за плечо.

— Я ж говорю: дьявол она, не баба! — подвела итог происшедшему Анна Сергеевна.

И тут немецкий самолет, сделав новый заход, полил длинной очередью деревню. Но уже ни один человек в избе не кинулся на пол. Иные подняли кверху искаженные ненавистью лица, другие потупили головы, третьи, стиснув зубы, смотрели прямо перед собой.

Замер вдали гул фашистского самолета.

— Надежда Петровна, — добрым голосом сказал Круглов, — как вы относитесь к выдвижению вашей кандидатуры?

— Я хочу быть председателем! — впрямую рубанула Петровна — Я тоже без колхоза жить несогласная. Пусть народ меня слушает, будет у нас колхоз!

Круглов улыбнулся.

— Давайте проголосуем. Кто за Надежду Петровну, прошу поднять руки.

Мгновенно вырос лес рук, Круглов начал считать и бросил:

— И так: видно: избрана единогласно.

Руки опускаются, и тут Круглов начинает смеяться, и смех его подхватывают все колхозники. Опустив голову, красная от напряжения и боязни, что вдруг да не выберут, Надежда Петровна сама за себя поднимает руку…

* * *

…И снова стонет, гудит над деревней чугунное било.

Посреди площади расстелен брезент, на нем горка зерна, с мешок, не больше, и над жалкой этой горушкой стоит, твердо упираясь ногами в землю, Надежда Петровна. Вокруг — колхозники.

— Давайте семена, люди добрые! — кричит Петровна. — Запозднились мы с севом. Уходит золотое время!..

— Какой может быть сев, Петровна? — говорит смазливая, хотя и не первой молодости, Марина Петриченко. — Наши, слыхать, обратно отступают. Всем нам тикать придется.

— Об этом не мечтайте! — веско произнесла Петровна. — Наши не отступают, немец не придет. И давайте, женщины, забывать про немца. Давайте помогать фронту, чтоб наши мужья с победой вернулись и нас любили.

Подходит Софья и опорожняет мешок с зерном в общую кучу.

Дуняша приносит меру зерна.

Приносит зерно Настеха.

Анна Сергеевна привозит на тачке два мешка.

— Усе, Петровна! — сообщила она — Подобрала до зернышка!

— Ты-то подобрала, а другие дорожатся. Не хватит нам площадь обсеменить. Женщины! — гаркнула Петровна. — Давайте хоть по горсти!

— Петровна, — опять высунулась Марина Петриченко. — Как же мы переживать будем, коли все отдадим?

— Освоим площадь — переживем. Не освоим — все равно с голоду подыхать!

* * *

…Удлинились тени, день склоняется к вечеру. Медленно-медленно растет горушка зерна. Несут буквально по горсти, по кружке, по совку.

— Слухай, женщины, так не пойдет! — кричит Петровна — Тут все равно не хватает. Я буду в рельсу колотить, пока на всю посевную площадь не наберется.

Тягостный, неумолчный звон, казалось, навечно поселился над деревней. Хозяйки захлопывали двери, окна, чтобы не слышать этого звона. Дети плакали в зыбках, тревожно ревела уцелевшая скотина.

— Ишь, разымает ее, дьявола! — со злобой сказала Софьина свекровь. На кой только ляд мы ее выбирали!

— Нешто она для своей выгоды?

— Так где ж взять зерно-то? Все подчистую снесли.

— Ой ли? — прищурилась Софья. — А если по сусекам поскрести, может, и у нас семечко-другое найдется?

— Тс, дурища! О детях подумай! — шикнула на нее свекровь. — Снесем последнее, а назад — хрен да маненько получим!

— Петровна не обманет.

— Ну, как знаешь! Коли у тебя о детях сердце не болит…

— То-то и оно, что болит! Сообща мы, может, переживем, а по единоличности все равно сдохнем.

* * *