Он развернулся к заваленному столу и начал рыться среди дискет и бумаг, пока не обрушил на пол груду радужных кругляшей. Глеб поднял один: компакт Алены Апиной.

– Ты это слушаешь? – поразился он.

– Я решил завязать с диско, – сказал Бен. – Я думаю, надо полюбить современную попсу.

– Современная попса – это что, техно? – Глеб подумал про Настю с Олегом.

– Нет, нет, техно – это музыка для интеллектуалов. Настоящая попса – это вот Апина, Салтыкова, Ветлицкая. В крайнем случае – Алена Свиридова.

– Мне нравится "Бедная овечка", – сказала Катя.

– Да, это очень круто, – согласился Бен. – Я решил, надо быть ближе к народу. Там, где он, к несчастью, есть. А то что это я – застрял на семидесятых. Старье.

Глеб с радостью узнавания понял: на самом деле, Бену все равно, что слушать и как одеваться. Как и Глебу, Бену требовался только свой угол, компьютер и, может, несколько книг. Но стремление не выглядеть хрестоматийным матшкольным мальчиком заставляло его придумывать себе увлечения одно необычней другого. Глеб вспомнил, как Таня воспитывала у него музыкальный вкус. За годы совместной жизни ей даже удалось привить ему любовь к Тому Уэйтсу, Нику Кейву и Леонарду Коэну – хотя Глеб иногда думал, что прекрасно прожил бы на старых запасах Галича и Высоцкого.

– А кто у нас подозреваемые? – спросил Бен. – Нас с тобой исключаем как инициаторов расследования. Это только в "Убийстве Роджера Экройда" рассказчик оказывается убийцей. В нормальном квесте так быть не может. Кто в остатке?

– Надо для начала понять, кто такой het, – сказал Глеб. – Ты не знаешь, с кем спала Снежана?

– Она, царство ей небесное, вообще была слаба на передок, – сказала Катя. – А при чем тут?

– Потому что на канале #xpyctal собирались ее любовники, – пояснил Глеб и понял, что сказал лишнее.

Катя повернулась на стуле и уставилась на Бена.

– Веня, – спросила она, – это правда? Почему ты мне не говорил?

– Собственно, Глеб имел в виду виртуальных любовников, – как-то неуверенно сказал Бен.

– Хули виртуальных, – разозлилась Катя. – вполне настоящих. Ебся бы себе потихоньку, зачем мне-то про этот канал сраный рассказывать!

– Бен, ты что, тоже на канале был? – спросил Глеб.

– Разумеется, был! – раздраженно сказала Катя. – Под идиотским ником BoneyM. Очень гордился, даже мне хвастался. Пересказывал шутки, которые там отпускали, резвился!

– Прости, – начал Бен, но Глеб перебил:

– Какие шутки?

– Да все. Вот эту, последнюю, из-за которой весь сыр-бор. Про Тим.ру.

Глеб перевел глаза на фотографию Шварцера над монитором и медленно сказал:

– Так Марусина – это ты?

– Так Марусина – это я, – с напором сказала Катя, – а что?

– Круто, – сказал Бен.

– К сожалению, – продолжила Катя, – я не убивала Снежану, потому что все время была с этим мудаком. Мы, видишь ли, танцевали, а потом он почти трахнул меня в какой-то боковой комнате.

– Почему ты это делала?

– Потому что я люблю танцевать, вот почему!

– Я имею в виду – Марусину?

– Ой, ты глупые вопросы задаешь. – Катя встала. – Потому что Тим всех заебал. Потому что он звезда русского Интернета, а дизайн его примитивен и бестолков. Потому что понтов у него в сотню раз больше, чем таланта. Потому что Вене, видишь ли, нравится то, что делает Тим, и не нравится то, что делаю я. Продолжать?

– Круто, – сказал Бен. – Не могу поверить: Марусина – это ты!

– Но ты не хотела, чтобы они с Шаневичем мимо денег пролетели? – спросил Глеб.

– Мне на это было насрать, – сказала Катя. – Меня деньги не интересуют. У нас в семье деньгами Веня занимается.

– А как с Марусиной теперь?

– Не знаю, – ответила Катя, – надоела она мне. Убью ее, наверное. Подстрою ей виртуальную аварию.

– Пусть ее, например, машина собьет, – предложил Бен.

– Да, – кивнула Катя, – поисковая. "Альтависта" или "Лайкос".

– Круто, – сказал Бен. Он смотрел на Катю, и в глазах его светился искренний восторг.

25

– Я тебе говорил. Твоя версия с Марусиной не выдерживает критики, – написал Горский. – Видишь, у Кати и Бена есть алиби.

– К тому же, Бен технически не может быть одновременно BoneyM и этим het, – сказал Глеб.

– Технически он как раз может, – ответил Горский. – Технически можно быть двумя людьми на IRC сразу, не проблема. Но Снежана-то должна была знать, кто есть кто. Хотя теоретически возможно, что в тот день Бен законнектился как het.

– Вне подозрений только SupeR, – ответил Глеб. – Но он и так в Америке.

– Да, – согласился Горский, – так что это мог быть и Бен, и Андрей.

Андрей сидел за соседним столом, и Глебу стало неловко. Получалось, будто они с Горским сейчас обсуждают Андрея за его спиной – но в прямой видимости. Глеб устыдился своих подозрений.

– Я тут думал на днях, – продолжал Горский, – почему все индифферентны к смерти Снежаны. Наверное, то, что кажется драмой, когда тебе 15 лет, к 30 больше не драма. Вот смерть – сначала кажется, что это the issue, важная тема для общей беседы. А потом выясняется, что это очень личное дело, о котором и говорить как-то неловко. А чужая смерть – чужое дело. И, значит, использовать чужую смерть для размышлений о своей собственной как-то нескромно. Снежана ведь умерла не для того, чтобы преподать нам, скажем, урок нашей смертности.

– То есть она умерла напрасно? – спросил Глеб.

– Не в этом дело. Просто однажды становится неловко, неудобно как-то вкладывать свои смыслы в чужие смерти. А если нельзя вложить смысл, проще забыть. Я не говорю, что этот способ лучше того, что в пятнадцать лет.

– А что в пятнадцать? – спросил Глеб, вспомнив Чака.

– В пятнадцать кажется, что говорить о чужой смерти – самое милое дело. Единственная стоящая тема для разговора.

– У меня одноклассник в 15 лет покончил с собой, – написал Глеб и снова почувствовал: совсем недавно что-то напомнило ему о Чаке, что-то не связанное с их классом – но не мог вспомнить, что именно.

В комнату заглядывает Ося, прощается. Глеб говорит Подожди минутку, набивает "/ME сейчас вернется" (Горский это увидел как "*Gleb сейчас вернется"), выходит в прихожую, говорит Осе:

– Ты уже убегаешь? Мне поговорить надо.

– Давай завтра на концерт сходим. Заодно поддержим лучшие силы сопротивления антинародному режиму. Я тебе кину координаты клуба.

Ося уходит, Глеб возвращается в комнату. Сквозь приоткрытую дверь видит Нюру Степановну. Сидит, не поднимая головы, словно не замечая его, будто и не было ничего, как и обещала, никак не скажется на наших отношениях.

В комнате Глеб спрашивает Андрея, давно ли тот знает Осю.

– Со времен scs/scr, – отвечает Андрей, не отрываясь от клавиатуры.

Далекие времена, вспоминает Андрей, я уже расстался с Сашей, еще не переселился в Хрустальный, еще не познакомился со Снежаной. Я жил тогда в маленькой однокомнатной на Юго-Западе и по ночам зависал в Сети, глядя, как на черном экране сменяют друг друга зеленые буковки. Девушки редко меня отвлекали, после Саши не хотелось ни с кем встречаться.

– Что это такое? – спрашивает Глеб, и Андрей, вздохнув, поворачивается к нему.

– Это то, чем был русский Интернет до появления WWW, – говорит он. – Юзнет. Ньюсгруппы.

Зеленые буковки на черном экране. Люди, бывшие всего лишь именами. Темные московские ночи в пустой одинокой квартире. Воспоминания о Саше, редкие подруги, чьих имен уже не вспомнить. Преддверие Хрустального, преддверие русского Интернета.

– Что это такое? – повторяет Глеб. Ему в самом деле интересно, на этот раз он решает все-таки понять: что такое scs/scr, не кивать при первом же непонятном ответе. Он вспоминает Снежану: сколько раз я кивал в ответ на ее слова? Может, если бы спросил, я бы лучше понял ее? Может, если бы спросил – спас бы от смерти?

Андрей снова вздыхает:

– Юзнет – это что-то вроде больших подписных листов, разбитых по темам.

Это – зеленые буквы на черном фоне, ночь за окном, свет в глубине монитора. Как рассказать, что это было? Когда все забывали про темы и общались. Когда заводились романы, писались стихи и проза, репутации создавались и гибли? Лучшее место для человека, каким был я, для человека, махнувшего на себя рукой.

– Все, кого ты видишь здесь, в Хрустальном, два-три года назад были там. Интернет больше таким не будет.

Мы все больше не будем такими, думает Андрей, мы не будем такими, как до юзнета, такими, как до Паутины, такими, как до смерти Снежаны.

– А чем это так отличалось от WWW? – спрашивает Глеб и думает: я все время забываю, Андрей не из Москвы, а из Екатеринбурга. Оказывается, матшкольники водились не только в нескольких знаменитых московских школах.

– В юзнете был мгновенный фидбэк, – отвечает Андрей. – В Паутине я могу писать что угодно, а в юзнете нельзя соврать. Там тебя ценили по тому, что и как ты пишешь. Настоящий гамбургский счет. Те, кто через это прошли, приобрели такой опыт – они как братья на всю жизнь.

Как братья и сестры. Как женихи и невесты. Как вечные любовники, так и не встретившиеся в real life. В скучном мире нашей реальной жизни. Черные буквы на зеленом фоне.

– И кто там был? – спрашивает Глеб.

– Все. Из тех, кого ты знаешь, – Ося, Бен, Арсен, Сережа Романов.

– Я не знаю Сережи Романова.

– Это который SupeR, – поясняет Андрей. – Где-то в Америке живет, Снежана через него к нам попала.

Вспоминает: впервые увидел в прихожей, вошла с дождя, абсолютно мокрая. Оранжевые джинсы, синяя майка, прилипшая к телу, смешно выпирают соски маленьких грудей. Маленькая девочка, Белоснежка в густом лесу, юная девушка, не помышляющая о собственных детях.

Глеб думает: ведь и Снежана когда-то впервые пришла сюда, вспоминает: вот он стоит посреди прихожей, Снежана прощается с Арсеном, невысокая шатенка в яркой полупрозрачной юбке и черной маечке, полоска голого живота, в пупке блестит сережка. Вспоминает: А ты мог подумать, когда встретил меня в Хрустальном, что через неделю будешь ебать в задницу, как Марселуса Уоллеса? Кто такой этот Марселус Уоллес?

Андрей вспоминает: мы остались вдвоем, Шаневич ушел спать, остальные разбрелись по домам, Снежана сказала: давай посмотрим киношку, мне очень хвалили. Фильм назывался "Макулатура", не сразу въехал в сюжет, перевод был чудовищный. Два гангстера, черный и белый, конкурс танцев, овердоз героина, остановка сердца. Брюс Уиллис в роли боксера. Черный негрилла, босс мафии. Как его звали? Марселус Уоллес. Охуенно, сказала Снежана, когда все закончилось. Мы уже сидели обнявшись, так и остались. Я повернул ее лицо ко мне и поцеловал в губы, сказал: I love you, Honey Bunny, цитатой из фильма. Она засмеялась сквозь поцелуй.

– А почему это кончилось? – спрашивает Глеб.

– Потому что WWW удобней. То, что делается на Вебе, остается навсегда, и проще по IRC общаться, чем писать друг другу письма. Люди, знаешь, ленивы и нелюбопытны.

Снежана была любопытна, думает Андрей, любопытна и неленива. Когда мы занимались любовью, когда говорили на канале #xpyctal, когда просто трепались на кухне. Только потеряв, понимаешь – как это было важно. Саша, Снежана, черные буквы на зеленом фоне.

Глеб представляет: все, что он знает сегодня, тоже исчезнет, словно юзнет. Через пять лет какое-нибудь IRC будет казаться бессмысленным сочетанием букв, как scs/scr – что, кстати, значило soc.culture.soviet и soc.culture.russian, а нынче не значит совсем ничего. Ничего не значит, никому не нужно, словно "Эрика" во времена персональных компьютеров, принтеров, ксероксов.

– И что, – спрашивает он, – от юзнета теперь ничего не осталось?

– Почему ничего? – отвечает Андрей, – вот на binaries порно лежит. Кто же даст пропадать? Особенно – если педофилия или там про животных. В киоске не купишь.

Как-то смотрели вместе: я, Снежана и Бен. Там был какой-то группешник и Снежана, сказала: а вы пробовали когда-нибудь? – и я отказался, еще до того, как она предложила. Неленива и любопытна, колечко в пупке, торчащие соски трогательных грудей. Лучшая порнография, что была в моей жизни.

– А русского юзнета больше нет, – вздыхает Андрей. – И, значит, что толку об этом говорить.

Что толку об этом говорить. Что толку – искать виноватых. Что толку – расследовать преступления, искать убийцу. Никого не вернешь, ничего не отыграешь назад. Что толку.

Он вновь поворачивается к экрану. Глеб смотрит на него и думает: он тоскует по временам юзнета, как кто-то тоскует по школьным временам. Нет никакого значения – случилось что-нибудь в real life или только по ту сторону экрана. Узы виртуального братства куда крепче той сети, что пыталась сплести Снежана. Как наша школьная дружба продолжает себя стараниями Вольфсона на подписном листе. Спрашивает:

– А подписные листы тогда были?

– Да, – отвечает Андрей. – Я был подписан на полдюжины. Самый смешной назывался miracles. Я на него подписался, потому что думал, что он – про чудеса. При регистрации меня спросили, были ли у меня публичные выступления. Я решил, это шутка и, типа, ответил, что да. А потом оказалось, это лист для фокусников.

Потому что – чудес не бывает. Только в кино. Два гангстера, черный и белый, стоят посредине комнаты, пули не задели ни одного. Как если бы нож прошел мимо Снежаны, разрезал пустоту вокруг ее шеи, вернулся на кухню, не причинив вреда. Будь я чудотворцем – или хотя бы фокусником, – я постарался бы сделать так, сделать ее неуязвимой, дать ей еще один шанс, стать ей отцом, защитить от удара. Шатенка или блондинка, в коротеньких майках, в чулках на резинке, с колечком в пупке. Ты была в моей жизни – и тебя больше нет. Как разноцветных ликеров, как Саши, как одиноких ночей Юго-Запада, как зеленых букв на черном экране.

26

Горский пишет Глебу:

"Прости, я ухожу спать, но хочу сказать, что меня удивляет твой метод расследования. Ты приходишь к человеку и словно говоришь ему: "Докажи, что ты не убийца, предъяви свое алиби". И он говорит: "Я не убийца, убийца – het". Ты говоришь: "Хорошо", – и на этом все кончается. Между тем, ты и так знаешь: het – убийца. И надо не спрашивать этих людей, какие у них никнеймы, а попросить их рассказать про het, например, надеясь, что убийца себя выдаст. Если, конечно, убийца в самом деле het. Пойми: убийца реальной Снежаны – виртуальный персонаж het. Возможно, и ловить его надо в Сети – но для начала хорошо бы понять, что он из себя представляет".

Дальше стояла звездочка и было написано:

"Gorsky ушел спать".

Глеб задумчиво посмотрел на экран. Что он знает о het? И вдруг вспомнил, что? занозой сидело у него в мозгу последние дни: история, которую het рассказал при их единственной виртуальной встрече. Неопытный мальчик, спутавший менструацию и лишение девственности. Молодежь, знакомая с кровью понаслышке или по ломке целок. Липкий ужас, цитата из Бродского, гостиничный номер в Питере. Марина и Чак.

Вероятно, это совпадение. Что же еще, если не совпадение?

Абрамов пишет Глебу.

"Привет, Гл!

Спасибо за помощь, извини, что я так быстро подорвал: время поджимало, и звонить тебе тоже было небезопасно. Visa пусть побудет у тебя, все равно на счете долларов двести от силы. В моем положении это почти что ничего.

Ты спросил, почему я вспомнил Чака, и я сейчас подумал – почему бы и впрямь не рассказать, тем более, сейчас уже неважно. Можно сказать, нас сгубила случайность. Будь это чей-то коварный план, было б не так обидно.

Я встретил Маринку Царёву. Я, как ты помнишь, был в нее влюблен в школе – и очень обрадовался, когда она меня окликнула на улице. Маринка сильно изменилась, я бы сказал – постарела. Видимо, жизнь ее не щадила – одной воспитывать ребенка, конечно, не легко, тем более – в такое время. И еще она говорила, что мальчик болел, и все деньги, которые не съела инфляция, ушли на врачей.

Мне странно все это писать – и странно было, когда она рассказывала о своей жизни. Знаешь, словно попал в мексиканский сериал. Такой, где старые друзья встречаются через много лет, одинокие матери растят детей, а богатые тоже плачут. Плакать пришлось мне – фигурально выражаясь, конечно. Мне было ее очень жаль – и вдобавок, в этом сериале было одно вакантное место: раскаявшегося злодея. Оно отошло ко мне.

Ты знаешь, у меня после школы все было хорошо. Но эти годы я винил себя в том, что случилось с Чаком, то забывал эту вину, то снова вспоминал. Моя вина всегда была со мной. Встретив Марину, я понял: судьба дала мне шанс.

Ты веришь в судьбу, Гл? Я никогда не верил. То есть, став взрослым, – никогда. Я старался все делать сам – деньги, которые я зарабатывал, женщины, которых я добивался, все, что мне досталось, – я всем был обязан только себе самому. В мире, который я построил, не было места судьбе. И вот она о себе напомнила.

Вероятно, я бы не поверил ни в какую судьбу, если бы не это ощущение мексиканского сериала. В сериале должна быть судьба, как же без нее?

Я сразу предложил Маринке денег. Она, конечно, отказалась, но я взял с нее слово: если ей понадобятся деньги, она со мной свяжется.

Она позвонила в начале июня, за несколько дней до выдачи зарплат в конторе. И сказала: сыну надо срочно ложиться на операцию, и послезавтра нужно внести всю сумму. Что такой случай бывает раз в жизни, и если она его упустит, придется ждать еще год. Она, конечно, сказала: если у меня нет денег, то ничего тут не попишешь.

У меня в самом деле не было денег, зато они были на счету "Лямды плюс". Через неделю должна была пройти та самая проклятая сделка, и деньги так или иначе появились бы – и я не дергался, что ребята останутся без зарплаты. Всего-то навсего перетерпеть неделю. Я снял деньги со счета – и отдал ей.

И тут я смалодушничал, уехал с Иркой в дом отдыха. Мне уже было с Иркой неинтересно, но уезжать одному – довольно глупо. Как я представил себе, что захочу потрахаться и пойду на дискотеку баб снимать, – самому смешно стало. Не тот возраст, сам понимаешь. Пора бы остепениться. А с Иркой у нас был брак в своем роде, без страстей, дружеский, как дружеский секс. Думаю, Емеля знал и не имел ничего против.

Короче, я смалодушничал. Меня не было в Москве, когда все началось, и я профукал момент, когда пришел пиздец. Можно сказать, не услышал звонка (помнишь, в школе была загадка: "звенит звонок, настал…" Я в последнее время часто школу вспоминаю – вероятно, свободного времени много).

Ведь я ни в чем не виноват, правда? Я хотел помочь Маринке, но погубил Емелю. Когда мы учились в школе, Вольфсон как-то втравил меня в бесплодную дискуссию о том, могут ли благие помыслы породить катастрофические результаты. Вольфсон тогда говорил, что на некотором уровне – он его почему-то называл уровнем магии, – в основе каждой катастрофы лежит какая-то червоточина. Нарушение запрета, сбой программы, что-то в этом роде. И сейчас я пытаюсь понять, где эта ошибка.

Вероятно, в истории с Чаком. Потому что если бы я тогда не сделал того, что сделал, – ничего бы не было. Чак был бы жив, Маринка вышла бы за него замуж, и все бы у нее было хорошо.

А может, виной всему Вольфсон с его дурацкими книжками и идеями. Я, впрочем, их никогда не любил – ты, небось, знаешь.

Вижу, я что-то разошелся. Пора и честь знать.

Пока.

Твой ВА

PS. Ты спрашивал, как меня найти. Очень просто: сначала надо доехать на автобусе от "Речного" до "Шереметьево-2", потом немного самолетом, а там еще немного на машине. Даст бог, так когда-нибудь и случится".

Глеб перечитал письмо дважды, ругаясь на транслит. Ему было приятно, что Абрамов ответил так подробно. Странно, подумал Глеб, почему он считает себя виноватым в смерти Чака? Глеб вспомнил тело Снежаны и иероглиф на стене, и написал ответ: