Хлопок одной ладонью. Том 2. Битва при Рагнаради [OCR]

Он приложил к лицу горячий компресс, потом припудрил специальным умягчающим и омолаживающим порошком, в заключение попрыскался сухо и горько пахнущим одеколоном.

Теперь — вперед!

Вначале он направился в свой кабинет и вызвал Тарханова с докладом.

Судя по лицу полковника, спал он сегодня вряд ли больше пары часов, причем не раздеваясь.

«Старается, имея в виду судьбу своего дружка, или просто начатое дело прервать не мог?» — мельком подумал Чекменев, ни мимикой, ни тоном не выражая совершенно никаких внеслужебных эмоций.

— Давай. Что у тебя на сегодня?

Тарханов положил перед собой на приставной стол специальную, с вытесненным на обложке грифом высшей секретности папку, проложенную внутри обложек тонким стальным листом и снабженную секретным замком.

— Чаю хочешь? — неожиданно спросил Чекменев. — Не пил еще?

— Никак нет. Ночью кофе пил.

— Распорядись. Чай, лимон, бутерброды. Я тоже не завтракал.

Тарханова не оставляло внутреннее напряжение. То, что он собирался доложить начальнику, могло резко изменить не только текущую обстановку, но и вообще формат деятельности возглавляемого им управления. И даже многое на более высоких уровнях. Как это отразится на его личной судьбе и карьере — тоже пока непонятно. Единственное, в чем Сергей был уверен, что Ляхов его «в обиду не даст». Умел друг внушать оптимизм, и не только оптимизм, а вообще веру в то, что все будет так, как он просчитал и спланировал.

— К Другу своему заходил? — неожиданно спросил Чекменев, тщательно давя ложечкой кружок лимона.

— Нет, — вскинул голову Тарханов.

— А чего же так? — удивился генерал. — Я тебе этого не запрещал, в мое отстутствие ты в управлении полноправный «старший по команде». Вполне бы мог навестить Вадима, поговорить, приободрить, узнать, что он сам по этому поводу думает. Не по-товарищески ты поступил. И в отношении Ляхова, и меня тоже. Я разочарован. Толковый заместитель имеет право на инициативу, лишь бы потом сумел ее начальнику грамотно обосновать…

Злость, захлестнувшая Тарханова, выразилась лишь в том, что он прикусил нижнюю губу, да и то так, чтобы со стороны было незаметно.

— Извините, Игорь Викторович. Инициатива — это не по моей части. Я предпочитаю приказы и инструкции исполнять. Ляхов вон был сильно инициативный. Вы его и отблагодарили. И Стрельников… А я что? Велено покушением заниматься — занимаюсь. Тем более что жандармерия от этого дела аккуратненько отстранилась, за ними с запросами и отношениями дольше бегать, чем самому сделать. Так что не взыщите. Доклад я вот подготовил.

— С докладом успеем. А это что же — бунт на корабле? Или итальянская забастовка? Я тебя на должности зачем держу? Приказы исполнять? Ты прежде всего думать должен! Стратегически и нестандартно. А исполнителей без тебя хватит!

Тарханов испытал приятное чувство свободы. Ну вот и слава богу. Есть повод…

Он отодвинул стул, вытянулся, как положено артикулом.

— Прошу отставки, ваше высокопревосходительство. Стратегически мыслить не умею. Командир батальона я по последней строевой должности. В Академии не обучался. Тактику, да, знаю. И что исполнять положено последний по времени приказ непосредственного начальника. Ежели же таковой приказ представляется неправильным или даже преступным, следует, тем не менее, приступить к его исполнению, доложив, по возможности, свое особое мнение по команде в письменном виде!

Вид у полковника был настолько решителен и непреклонен, что Чекменев второй раз за сутки растерялся.

А здесь что делать? Тарханов прав по всем позициям, служебным и человеческим. И уж его-то зацепить совершенно не за что. Хотя ведь невооруженным глазом видно, что нарывается. Таким вот формально безупречным способом перчатку в лицо бросает. Службу, мол, исполняю, как учили, а вы с вашими методиками плаща и кинжала катитесь в задницу!

— Ты это, садись, — устало сказал Чекменев. — Хватит с меня ваших… — подумал и употребил слово совершенно непристойное, тем более в его нынешнем рафинированном амплуа, в которое он с утра старательно вживался. — Обидел я тебя. Друга арестовал. Тебе собственные сокровенные планы не огласил вслух и при большом стечении народа. Думать заставляю. Ты это умеешь, но лень тебе! Комбатом больше нравится. Да хоть сегодня сделаю! Скажи только где. Могу — на Сахалине, Могу — в Преображенском, на плацу подковками греметь и шашкой салютовать. Чин позволяет. Я все могу. А работать мне с кем? Интересы Отечества охранять? Гордые вы тут все. Одного арестовать нельзя, другому замечание по службе сделать. Зажрались, герои пустынных горизонтов! А ну, снова — встать, смирно!

Тарханов выпрямился, прижав полусогнутые ладони к кантам бриджей.

И Чекменев встал, осмотрел полковника от носков сапог до прически и обратно. Подошел, коснулся пальцем орденских планок на кителе.

— Служил и служить будешь, где приказано. Запомни. Мне тебя воспитывать некогда. И других искать некогда. Не можешь — научим, не хочешь — заставим! Обиды — тоже в задницу. Желательно — в чужую. Садись. Докладывай.

Давно Тарханова так не драили. С песочком, как палубу на флоте. И фронда его ушла в тот же песок. Возразить Чекменеву в этой постановке вопроса было совершенно нечего. Но зато и сказал он тоже почти все, что хотел. И до адресата его слова дошли безусловно. Что следовало из его же реакции.

Сергей раскрыл папку и неторопливо, спокойно, будто и не было между ними этой эмоциональной вспышки, рассказал, что он сумел установить организаторов покушения на Князя. Назвал имена главных на данный момент фигурантов, очень непростых людей, в том числе известного банкира, генерала интендантской службы, депутата Думы, еще кое-кого. И адреса явочных квартир, схему проработки и исполнения акции.

— Вот на самую верхушку еще не вышел. Где и как людей программируют — тоже не знаю. Пока. Но если санкцию дадите — этих возьмем, допросим со всем тщанием, новую цепочку прихватим, — Сергей с каменным лицом подвинул Чекменеву папку. То есть результат принимай, но насчет прежних отношений — извините.

Генерал опытным глазом прирожденного оперативника в минуту просмотрел материал, откинулся на спинке кресла.

— Ты это… Ну, поработал. Слов нет. А говоришь — стратегическое мышление… А данные-то откуда, откуда такие данные? Где они так засветиться могли? Покойники их не сдали, с нашей стороны никто не подставился. Как вышел?

— Агентурная работа, Игорь Викторович. Там словечко, там два, там не с тем в карты сел играть, там расплатился двухмесячным жалованьем и сдачи не взял. Вот и…

— Агенты — кто? — Чекменев подался через стол и вперил в Тарханова сверлящий взгляд.

Ну, уж на такие начальственные зихера не ловятся даже полицейские приставы. Сергей откинулся на спинке стула и впервые за разговор без разрешения взял из лежавшей перед ним коробки папиросу. До этого — тональность встречи не позволяла. Значит, опять прав Вадим.

— Если позволите напомнить, Игорь Викторович, агент потому и агент, что свято верит в то, что, кроме сотрудника, его завербовавшего, никто и никогда о его роли не узнает. Вся система на этом держится. И я вам никого не сдам. Разве что, уходя в отставку, из рук в руки сменщику при личной встрече. И то, если агенту новый шеф не понравится, успешной совместной работы не гарантирую. А то вы сами этих азов не знаете…

— Ну достали вы меня, ну достали, — с тоской в голосе произнес Чекменев. — Эй, Полиханов! — позвал он командирским голосом адъютанта, словно забыв о существовании звонка. Тот услышал через две дубовых двери.

— Две рюмки водки, быстро, и иди, жди нас возле «семерки».

Взглядом приказал Тарханову выпить, закуски не предложил.

— Устрою я вам, мать вашу, братья разбойники, очную ставку. Ох, устрою. Пошли!

— Пистолет сдать прикажете? — Тарханов потянулся к застежке кобуры.

— Слушай, Серега, ну не доводи ты меня до крайности, ну не доводи! Пистолет себе оставь, в шкафчике вон автомат можешь прихватить, знаю, что он там у тебя хранится. И у дружка твоего в секретной тюрьме «браунинг» в голенище спрятан, тоже знаю. Пулемет дегтяревский нужен — прикажу прямо в номер подать. Салфеткой накрытый. Давай за мной!

Чекменев почти бежал по коридорам Управления. Постовые унтера не успевали отдавать честь.

Остановились перед дверью «семерки». В этом ответвлении запутанных переходов построенного еще в XVII веке здания располагалось, соответственно, еще несколько комнат и камер с номерами от первого и выше. Седьмая была самая комфортабельная.

Тарханов никогда не видел своего шефа в столь вздернутом состоянии. Он и магнитным ключом попал в прорезь не с первого раза.

Это как же нужно довести и достать человека!

Тарханов проникся к другу Ляхову еще большим уважением, чем при наблюдении, как тот управлял кораблем.

На перевале что, на перевале нормальная стрельба; Верь в себя, держи позицию, повезет — победишь. А вот держать в руках две тысячи лошадей и соображать, как и куда их направить, если в небе непонятная россыпь звезд, а компас указывает стрелкой совсем не туда (девиация называется), куда должен на привычной пехотной карте, — вот это талант.

Вошли они в просторные апартаменты, если это слово применимо к приличной, но все же тюремной камере (видел бы Ляхов остальные! Те куда однозначнее).

Вадим валялся на кровати, слушал классическую музыку и курил. Курил довольно давно, поскольку дым висел слоями в комнатах, в прихожей, а выходить ему было некуда, все окна заперты. Только потихоньку в вентиляционную решетку, наполовину изнутри закрытую камерой наблюдения.

— О! — восхитился он, вставая. — Гости у нас. Рад приветствовать, располагайтесь.

Чекменев посмотрел на Ляхова так, словно испытывал сильнейшее желание и его поставить «смирно». Но вовремя сообразил, что это уже будет перебор.

Опустился в кресло, забарабанил пальцами по столу.

— Твоя работа? — указал на папку в руках Тарханова.

— А что там? Мне через обложку не видно.

— Схема организации, устроившей покушения на князя. На мой взгляд, довольно убедительная. По крайней мере, непротиворечивая. Наверху — товарищ председателя Московской городской Думы Лубенцов. Его ближайшие помощники, курирующие каждый свое направление. Тут вам и выход на армейские круги, и финансовая группа, и связи с прессой, и научные институты… То есть все возможности в случае, если бы акция оказалась успешной, сделать попытку перехватить власть в Москве. Ну а дальше… К сожалению, схема недоработана. Неясно, кто нашу «оперативную группу» направляет и сколь многочисленны и разветвлены «исполнительные структуры». Не Лубенцов же — претендент на верховную власть, и не с десятком, не с сотней даже боевиков такую авантюру затевать…

— Не к Каверзневу ли ниточки тянутся? — предположил Ляхов, а Тарханов продолжал хранить молчание. А что ему еще оставалось? Кроме тех нескольких листков, что ему вручил Вадим, и очень краткого устного инструктажа, он не знал ничего. За минувшие несколько часов придумал, конечно, кое-что, долженствующее обозначить рабочий процесс, приведший к блестящему результату, черновиков понарисовал, но сам понимал, что его импровизации — не более чем судорожные попытки нерадивого ученика на экзамене изобразить ход решения задачи, ответ на которую содержался в подсунутой ему шпаргалке.

Но Ляхов заверил, что главное — вручить материал Чекменеву, а дальше не его забота.

— При чем тут Каверзнев? С тем давно все сговорено, свое он получил, и от любой смуты только проиграет. Тут совсем другое. Эх, ну как не ко времени твой Уваров Фарида убил, Туда все нитки тянутся. Туда. Нас пока спасает только их рассогласованность. Если бы четко наложились пятигорские события, польский мятеж и вот это, — он потряс папкой, — амбец бы нам. Конкретный.

— Так значит, опять нам с Сергеем следует почести воздавать. Если б не моя сабля, вы бы цепочку Глана не выкорчевали, враг имел бы еще одну независимую и весьма опасную в свете всего ныне известного боевую структуру. Если б Тарханов в Пятигорске им фишку не сломал, Фарида вам на блюдечке не поднес, там бы и по сей день полыхало, и польские события в самый бы раз подгадали. И без верископа вы ни Фарида бы не перевербовали, ни через покойников на «новую» организацию не вышли. Не наводит на размышления, Игорь Викторович?

— Это ты Сергею материал подсунул? — игнорируя предыдущее, протянул Чекменев Ляхову теперь уже раскрытую папку.

Вадим бегло просмотрел листки, отпечатанные Шульгиным на той самой пишущей машинке, что стояла в приемной Тарханова. Дело несложное — изъять машинку, когда адъютант ушел и опечатал входную дверь, и через пять минут местного времени вернуть ее обратно. Пустяк вроде бы, но экспертиза подтвердит, где и когда изготовлена докладная записка.

— Когда бы я успел, Игорь Викторович? После моего возвращения мы с полковником едва ли больше трех минут оставались наедине, а потом я только с вами виделся, пребывая под замком и строгим надзором. — Он указал рукой на вентиляционную решетку.

Естественно, что об их встрече за пределами камеры Чекменев в присутствии Тарханова говорить не захочет по известной причине, намек же — поймет.

— Чтобы передать записку, и минуты хватит, — не слишком уверенно возразил генерал.

— При условии, что я, отсутствуя в Москве более двух недель, выполняя ответственное задание в Польше, в потустороннем Израиле, одновременно, тем не менее, присутствовал и здесь, и вел свое параллельное следствие, имея доступ ко всем материалам Бубнова и многим другим… И напечатал, неизвестно когда, три страницы текста через один интервал на машинке… Сочетается?

— Сочетается при условии, что твои вчерашние слова действительно правда.

— Что и требовалось доказать, — с легким торжеством математика, ставящего на черной аудиторской доске последнюю точку в ряду длинных вычислений, заявил Ляхов. И подмигнул Тарханову, который совершенно уже ничего не понимал в происходящем.

— Все! — хлопнул ладонью по столу Чекменев. — Любую трепотню оставляем до лучших времен. Тарханов, раз он такой талантливый розыскник, немедленно организует изъятие всех упомянутых здесь лиц. На ордера и прочие формальности — наплевать. Мотайте каждого по полной. С верископом. Бубнова найти срочно. И, не теряя времени, — дальше, дальше, дальше. Брать всех, на кого появятся данные. Разбираться будем потом. «Печенегов» у нас сейчас сколько на месте?

— Около сотни наберу, — ответил Тарханов с невероятным облегчением. Прав был Вадим, пронесло.

— Остальных немедленно отозвать из Польши и окрестностей. Самолетами. Капитана Уварова в первую очередь. Доставить не позднее, чем к вечеру, и сразу сюда. Действуй. А мы с Ляховым еще кое-что обсудим. Да, немедленно передай в СМИ информацию, что в ходе расследования крайне опасного государственного преступления (без подробностей) арестована группа заговорщиков во главе с полковником Половцевым. Еще пару-тройку фамилий от фонаря вставьте. Создана специальная следственная группа, о ходе деятельности которой будет постоянно информироваться общественность. Ну, эти борзописцы, знаешь, о ком говорю, сами все разрисуют в лучшем виде. Иди, работай. Я постоянно на связи.

Но они уже не успели.

Глава 7

Что такое проснуться задолго до рассвета темной московской то ли ночью, то ли предутрием? Многим и многим это хуже ножа острого. Есть, конечно, люди, жаворонки в просторечьи, которым в удовольствие подскочить часиков этак в пять, одеться, вывести собаку на заснеженные газоны, подышать морозным, еще не загазованным воздухом, о чем-то таком возвышенном поразмышлять, пока все прочие люди спят в своих душных комнатах, беспокойно ворочаясь под одеялами в страхе перед неизбежным пробуждением и началом нового трудового дня.

Обычному же человеку, обреченному подниматься ни свет ни заря, что к поезду раннему, что к самолету, лучше вообще не ложиться. Даже бодрее себя чувствовать будешь.

Вот Татьяна и не ложилась больше после звонка Сергея, подкрепленного неожиданным вмешательством Ляхова.

Не будем сейчас разбирать психологическое состояние дамы, которой едва не горячим утюгом в грудь намекнули, что все ее интимные тайны таковыми не являются и только некоторая деликатность собеседников не позволяет назвать ее тем словом, которого она заслуживает. По крайней мере она восприняла все это именно так. Если Тарханов говорил достаточно неопределенно, настаивая лишь на ее отъезде, и она имела все права и основания с ним спорить, как и подобает жене, то мягкий голос Ляхова поверг ее едва ли не в ступор.

Он, конечно, знает все. И что-либо ему возразить она не могла по определению. Знала, что любое слово поперек сделает ей только хуже. Хотя, куда уж хуже?

В подобных ситуациях слабые натуры идут на все, вплоть до суицида. Но слабой натурой она никогда не была. (За исключением одного, самой до конца непонятного эпизода. Но тогда совсем молодая была, чересчур впечатлительная.) Попадала в сложные, почти безвыходные ситуации, но как-то вполне прилично из них выходила.

Благо, почти тут же ей перезвонила и Майя. Той, похоже, в любом случае сам черт не брат. Только позавидовать остается.

— Так что, едем? Я уже почти готова. А твой тебе никак не объяснил, зачем и что?

— Да разве он объяснит? Надо, вот и все. После того ужаса в гостинице я предпочитаю верить на слово. Все равно сама я ничего лучше не придумаю. А Вадим как тебе сказал?

Майя рассмеялась в телефонную трубку с интонациями гоголевской панночки.

— Мое положение лучше твоего только одним. Я все оформила так, будто его решение — это всего лишь вовремя высказанное мое. И все довольны, все смеются. Как, спросила я, на Кавказские Воды? Да я ж от тебя сколько лет добивалась, когда, наконец, я поеду на воды? Как Печорин, как княжна Мери, наконец! Ну спасибо, сподобился сделать девушке удовольствие.

Одним словом, собирайся, я подъеду. Много барахла с собой не бери, все равно моды по дороге успеют измениться. На месте все купим…

Татьяну как-то сразу отпустило. Да и на самом деле — будь дело в личных подозрениях Сергея по поводу ее встречи с Олегом, разговор был бы совсем другой, а тут нечто из военной области. Раз Вадим и свою Майю отсылает, значит, грядут события совсем иного масштаба, чем легкий адюльтер кавалерственной дамы со своим сюзереном.

Тем более Ляхову она доверяла, раз избрала его своим психотерапевтом и едва ли не духовником, и была уверена, что никогда он не выдаст ее тайн товарищу. А инициатива убрать их с Майей из Москвы исходила явно от него. Узнал, наверное, нечто такое…

Перед дальней дорогой Татьяна приняла бодрящий контрастный душ, собрала чемодан и сумку, оделась в подходящий для суточной дороги в машине костюм.

За полчаса до назначенного срока снова позвонил Сергей и сказал ровным голосом, что приехать проводить ее он не сможет. Обстоятельства изменились. Но все остальное остается в силе. Пусть слушает Майю, Ляхов ее подробно проинструктировал. А в ближайшее время он с ней свяжется.

— Не грусти, приятного тебе отдыха. Целую. Сказано это было прежним, хорошим тоном, и

Татьяна окончательно успокоилась. Более того, испытала облегчение. Нет больше необходимости снова смотреть мужу в глаза, все время опасаясь чем-нибудь себя выдать или в самый неожиданный момент услышать роковые слова.

Зато Майя явилась минута в минуту. Веселая, по-хорошему возбужденная, как и должно быть перед началом увлекательного путешествия. По русскому обычаю они присели на дорожку, казачка Татьяна предложила выпить «стременную»[9], объяснив попутно смысл этого термина, и они спустились вниз. В подъезде их ждал один из офицеров личной оперативной службы Прокурора.

— Все чисто, Майя Васильевна, прилегающие кварталы проверены, никакой наружной слежки не обнаружено. Но мы еще и дополнительные меры примем, так что из Москвы гарантированно с чистеньким хвостиком выедете…

Майя шутливо шлепнула офицера по плечу в наказание за тонкую скабрезность, и они тронулись в путь.

По дороге к выезду на Южный тракт машины сопровождения, все с одинаковыми номерами, произвели несколько перестановок, меняя порядок кортежа, потом две из них ушли в стороны разными маршрутами, а водитель той, где ехали девушки, притормозив буквально на секунду в глухом и темном переулке, перевернул номера, явив миру настоящие, а порученец так же стремительно отодрал с бортов полосы цветной пленки. Из легкомысленно-желтой «Двина» превратилась в стандартно-вишневую, как и положено машине из гаража Генпрокуратуры.

Дальше поехали солидно, не слишком торопясь, и, когда рассвело, патрульные дорожной полиции отдавали высокому начальству положенные почести.

В просторной каретке лимузина было спокойно и уютно, за хрустальными стеклами проплывали подмосковные пейзажи, тревоги и сложности внешнего мира казались мелкими и несущественными. И все с ними происходящее девушки обсуждали спокойно и несколько даже отстраненно.

Татьяна тихо радовалась, что Москва и все, с нею связанное, осталась позади, как минимум несколько дней ей практически ничто не угрожает, а возвращение в родные края вообще казалось вершиной счастья. Хотя совсем недавно она отнюдь так не думала. Наоборот, была счастлива, что вырвалась из надоевшей провинции в блестящий свет.

Майю же переполнял оптимизм и энтузиазм. Ей на самом деле хотелось очутиться на знаменитых курортах в самый разгар бархатного сезона и повращаться в собирающемся там обществе.

Что же касается непосредственно повлиявших на внезапный поворот судьбы событий, она считала, что государственный переворот (что ни говори, а случилось в стране именно это) произошел совсем не так гладко, как об этом вещали средства массовой информации. Что-то наверняка не заладилось, и в ближайшее время грядут некие грозные события, от вооруженного мятежа сторонников Республики до полномасштабной европейской войны. Фактов у нее не было, но имелось профессиональное чутье. И Вадим в любом другом случае не конспирировался бы так, и

Тарханов бы приехал проводить Татьяну. Между прочим, отец к ее отъезду отнесся с полным пониманием.