Пограничники

Дочери Степанова было столько же лет, сколько Тане Савичевой, которая за несколько месяцев блокады похоронила всех своих родных, а потом и сама угасла от истощения. Записная книжка, в которой Таня отмечала даты смертей, стала ныне символом и мерой мук миллионов ленинградцев.

Генерал в отставке Георгий Васильевич Денисов, который всю войну был военным комендантом Ленинграда и по долгу своей нелегкой службы почти каждый день виделся с начальником гарнизона осажденного города генерал-лейтенантом Степановым, вспоминает, что к началу блокады в северной столице было более трех с половиной миллионов человек. В первые месяцы войны они со Степановым не раз объезжали улицы и площади, на которых таборами жили беглецы из Карелии и Прибалтики. С жизнью под открытым небом мирились, так как было тепло. Но есть хотели все. Военным тогда приходилось принимать странные решения. Военкомы раздавали деньги семьям военнослужащих прямо из мешков и уговаривали эвакуироваться. Но никто не хотел уезжать из Ленинграда — никто не верил в длительность гитлеровских успехов. Среди первых жертв голода были беженцы…

Голод, голод! Когда загорелись Бадаевские склады, когда немецкие самолеты волна за волной все сыпали бомбы в пожар, когда по улице текла река расплавившегося и горевшего сахара, Степанов сжимал в ярости кулаки… Не он отвечал за продовольствие, не он оказался непредусмотрительным и позволил немцам одним ударом обречь город на голод, но от этого не становилось легче.

125 граммов липкого и несытного хлеба получали в день ленинградские дети. 300 граммов в день — таков был рацион подчиненных Степанова, несших патрульную службу в городе. Всякий месяц в частях НКВД от 500 до 1000 человек заболевали дистрофией. Во фронтовых частях хлебная норма была больше.

Какие неожиданные ситуации создавал голод! Неизменный степановский шофер Саша Гусев стал пухнуть от голода и уже был близок к смерти, когда генерал спас его, послав… на фронт. В войсках иногда давали несколько кусочков сахара или комочек масла. Те, у кого были семьи в городе, не ели сахар, а относили его при случае детям. По этому поводу в частях устраивали собрания и решали, кому съесть сахар… Кто должен жить — боец или дети? Об этом писать и даже думать больно. Голод иногда толкал на преступление, и он же рождал подвижников, выявлял самое светлое в человеке, побуждал к самопожертвованию…

В Ленинграде не было электричества, не работал водопровод. В ледяных квартирах, спалив в печках последнюю мебель, умирали десятки тысяч семей. Транспорт не работал. По завьюженным, обледенелым улицам истощенные ленинградцы брели на работу и с работы многие километры. Брели с санками за водой к прорубям. Брели с санками, на которых лежали тела близких. Люди умирали прямо на улицах. Грузовики ежедневно объезжали город, собирая трупы. Взрывали землю и хоронили в братских могилах людей, не зная даже их имен…

В северной части города есть памятник, о котором говорят — пусть никогда больше не будет поводов ставить такие памятники. Это Пискаревское кладбище. Весной 1942 года на это ныне красиво устроенное место приехали генерал Степанов и комендант города полковник Денисов.

— Идем, — рассказывает Денисов, — а из-под земли торчат руки. Солнышко уже припекает, и по рукам мухи ползают. Сотни тысяч трупов едва присыпаны лежат. Сил ни у кого не было хорошо засыпать. Степанов встревожился — скоро совсем тепло будет, все разлагаться начнет, эпидемии пойдут… Срочно доложил Кузнецову. Приняли меры…

Это случилось летом 1942 года, когда полегчало немного и появилась возможность у жены с дочкой приехать в Ленинград. Обратно Степанов провожал их сам, так как с членом Военного совета летел в Москву на совещание. Погоды не было. Шесть часов проблуждал самолет в воздухе, летчик не знал точно, над чем летит. Бензин был на исходе, решили приземлиться. Все привязались ремнями. Степанов сказал Валентине, что если сядут на немецкую территорию, то он застрелит ее и дочку, а потом и сам… Сели в трех километрах от переднего края, у своих.

Этот случай характерен для Степанова: компромиссов для него не было. И в то же время все отмечают его такт, дипломатичность, нежелание обострять отношения там, где не было на то особой нужды. Не любил он и чрезмерной командирской лихости, которая граничит с пренебрежением человеческой жизнью. Ветераны вспоминают случай, когда он встретил подразделение, которое лихой старшина вел под артобстрелом в… баню. Солдаты на всю жизнь запомнили, как генерал приказал отвести людей в укрытие и отчитал старшину…

В начале 1942 года Степанов начал формирование пограничных полков из остатков погранотрядов, которые выходили из боев. Этим полкам постепенно передавались функции охраны войскового тыла.

Особенно важная задача была возложена на 104-й и 105-й пограничные полки.

Даже «сто двадцать пять блокадных грамм с свинцом и кровью пополам» не выдавались бы, если бы не была создана известная ныне всем и каждому «Дорога жизни». Хлеба оставалось в городе на десяток дней, когда на лед Ладоги вышли разведывательные группы. Они нашли трассу через озеро, которая шла от мыса Осиновец на остров Зеленец, а оттуда на Кобону и Лаврово. И уже 22 ноября 1941 года, когда толщина льда едва достигла 13 сантиметров, по льду пошли первые машины. Они везли хлеб, они проваливались под лед, их расстреливала и бомбила немецкая авиация. Но они шли и шли. Машины ремонтировались на льду, под ураганным ветром.

Ледовую трассу охраняли пограничные полки. «Дорога жизни» сразу же оказалась под пристальным вниманием немецкой разведки. Едва ли не половина вражеских лазутчиков, пробиравшихся в Ленинград, была поймана на Ладоге.

«Ежесуточно через КПП следовали 3–3,5 тысячи автомашин с грузами и до 8–9 тысяч эвакуированных… — писал впоследствии Степанов. — Всего за период действия зимней трассы 1941/42 года через КПП Ладожского озера проследовало до 500 000 эвакуированных, причем наибольшая часть из них приходилась на февраль, март и апрель месяцы 1942 года».

Пограничники не только охраняли ледовую трассу. Их автоколонна доставила в город более тысячи тонн продовольствия.

Общепризнано, что знаменитое снайперское движение зародилось в частях по охране тыла Ленинградского фронта. Разумеется, снайперы были и прежде, но именно генерал Степанов увидел, что мастеров меткого огня можно воспитывать сотнями, что этому делу можно придать большой размах. И в самом деле, ленинградский почин был подхвачен войсками НКВД, а потом и всей армией.

Степанов считал, что первым знаменитым снайпером среди пограничников был Михаил Миронов. С упорством таежного охотника он выслеживал и подстреливал врагов. Его последователями стали знаменитые снайперы, впоследствии Герои Советского Союза старшина Иван Вежлицев и красноармеец Петр Галиченков.

Галиченков как-то сутки просидел в разбитом, промерзшем танке, без хлеба и воды, но добился своего — дождался появления немецкой автоколонны, подбил зажигательной пулей мотор головной машины и хладнокровно перестрелял семерых гитлеровцев…

Когда же появились сотни и сотни снайперов, каждый из которых имел по сотне гитлеровцев на своем счету, это производило впечатление грозное. Начальник войск НКВД генерал-майор Аполлонов в специальных приказах отмечал заслуги ленинградцев-пограничников, только за полгода истребивших из снайперских винтовок до 30 тысяч захватчиков. То ли в качестве курьеза, то ли как пример находчивости он привел в обзоре случай со снайпером 108-го погранполка охраны тыла Ленинградского фронта Кузько, который «однажды в оптический прицел заметил, как немец лежа отрывал ячейку, голова была спрятана, а зад виднелся. Кузько решил уничтожить фашиста и применил для этого оригинальную хитрость. Он выстрелил в зад немца, ужаленный пулей гитлеровец приподнялся. А это только и нужно было Кузько. Второй пулей фашист был прикончен».

Юмор юмором, а дело это было серьезное. Если полистать солдатские газеты Ленинградского фронта, выходившие в 1942 году, то можно увидеть, какую громадную работу проделал генерал Степанов, популяризуя снайперское движение. Он собирает слеты снайперов, награждает лучших великолепным оружием, вникает в каждую мелочь снайперских боевых будней.

В январе 1943 года войска Ленинградского и Волховского фронтов прорвали немецкую оборону и потеснили немецкие войска от берегов Ладожского озера. Появилась возможность увеличить приток продовольствия в город. Меньше чем за полмесяца была проложена железная дорога. За девять суток сооружен 1300-метровый железнодорожный мост через Неву. По ночам с интервалом в пять минут стали ходить поезда. Окончательно же блокада Ленинграда была снята в январе 1944 года, когда наши войска под руководством генерала Говорова, перейдя в наступление из районов Пулкова и Ораниенбаума, совместно с Волховским и 2-м Прибалтийским фронтами окончательно разгромили северную группировку немцев.

27 января небо над Ленинградом окрасилось фейерверком. Был дан салют двадцатью четырьмя залпами из 324 орудий.

Генерал Степанов уже готовил своих людей к восстановлению границы. В мастерских заготавливали полосатые столбы, портные в частях получали заказы на зеленые фуражки, офицеры изучали пограничные инструкции…

И как только летом 1944 года Финляндия объявила о своей капитуляции, пограничные полки, делая за сутки по 40 километров, марш-броском вышли на границу.

К финской военщине отношение Степанова было самое суровое. Если читатель помнит, как перед самой войной Степанов покинул заседание пограничной комиссии в Иматре из-за антисоветских выпадов полковника Вилламо и Инкала, то он без удивления узнает, что председатель Контрольной комиссии А. А. Жданов потребовал удаления из пограничной стражи этих самых полковников, что и было немедленно сделано.

Когда журналист, приезжая в какой-нибудь пограничный отряд, узнает, что задержаний нарушителей в нем мало, то он разочарованно крутит головой. А напрасно. Враг обычно стремится пройти там, где служба поставлена плохо. И если это опытный враг, то он заранее знает, где ему переходить границу. После войны пограничная служба в Ленинградском округе была поставлена образцово.

В 1950 году генерал Степанов ушел в отставку.

Но и после своей отставки Григорий Алексеевич жил напряженно, в полном сознании того, что его опыт нужен Родине, подрастающему поколению. Он выступал в школах, писал статьи, заботился о сохранении памяти героев войны, рецензировал военные труды… Смерть застала его в поездке. Он умер в поезде Ленинград — Москва 5 июня 1963 года.

Дмитрий Жуков

Кузьма Синилов

Первая встреча с человеком выдающимся надолго остается в памяти. Именно такой была для меня встреча с генералом Кузьмой Романовичем Синиловым осенью 1940 года в затерявшемся среди заполярных сопок небольшом поселке Конец Ковдозера. Там размещалась школа сержантского состава пограничных войск Мурманского округа, которым командовал К. Р. Синилов. Генерал с группой командиров штаба и политотдела округа приехал в школу для проведения выпускных экзаменов.

Подготовке сержантов Кузьма Романович, сам в прошлом младший командир, уделял особое внимание. Зарядка, завтрак, а в семь тридцать каждый из нас уже был на своей точке: кто в классе, кто на учебной границе или тактическом поле, кто на стрельбище. В середине дня часовой перерыв на обед, и снова занятия. Вечера проходили в оживленных беседах, которые иногда затягивались далеко за полночь. Генерал обычно вел беседу стоя, прислонившись спиной к теплой голландке.

Выше среднего роста, крепкого телосложения, с крупными чертами лица, прямым и открытым взглядом, Синилов говорил всегда интересно, точно формулируя свои суждения. Генерал любил вспоминать годы гражданской войны и службы на Дальнем Востоке.

Рассказы Кузьмы Романовича, дополненные материалами из архивов и воспоминаниями сослуживцев, и легли в основу данного очерка.

Кузьма Романович Синилов родился 1 мая 1902 года в семье русского крестьянина-бедняка в селе Бывальки Лоевской волости Речицкого уезда Гомельской губернии. Семья, состоявшая из семи человек, имела всего полторы десятины земли: полдесятины пахотной и десятину сенокосных угодий. Сена едва хватало, чтобы прокормить зиму лошадь и корову. Своего хлеба едва доставало до рождества. Потому отец Роман Синилов и старший брат Виктор, как только начинала звенеть весенняя капель, уходили из деревни на заработки — сплавлять лес.

Лес сплавляли по малым рекам к их устьям на Березину или Припять, здесь вязали плоты, а затем гнали их на Днепр и далее вниз по Днепру, иногда до самого Киева. Возвращались в деревню обычно поздней осенью. Если в иной год освобождались от сплавных работ пораньше, шли работать на соседний черепичный завод.

В летнюю страдную пору с деревенским хозяйством управлялась мать. Она сама пахала землю, сеяла рожь и овес, косила сено. В полевых работах ей помогали малолетние дети — Кузьма и Мария. Зимой Кузьма учился в трехклассной сельской школе. Все три класса в ней вел один учитель. В девять лет паренек уже батрачил у местных кулаков. Сначала пас скот, а когда подрос, стал пахать землю, косить траву, молотить на току, рубить деревья в лесу. Взрослых батраков в ту пору на селе почти не осталось, их мобилизовали в армию — шла первая мировая война.

В 1916 году у Лоева началось строительство деревянного моста через Днепр. На стройку согнали сотни местных жителей. В их числе оказался и Козьма (так его звали в деревне) Синилов — рослый, физически крепкий четырнадцатилетний подросток. Возил на тачке грунт для насыпи, подносил бревна и доски.

На строительстве моста Кузьма Синилов проработал до поздней осени семнадцатого года. Этот период сыграл в его жизни очень большую роль. Юноша познал, что такое совместный труд, встретил много новых для себя людей — городских мастеровых. От некоторых из них услышал смелые речи: о том, что надо покончить с войной, сбросить царя и помещиков, землю отдать крестьянам, а фабрики и заводы — рабочим. Здесь, на стройке, Кузьма узнал о свержении самодержавия, а затем и о том, что в Петрограде рабочие, матросы и солдаты взяли власть в свои руки, создали новое, рабоче-крестьянское правительство во главе с Лениным.

С этой радостной вестью на «введенье, когда ломает леденье», юноша вернулся в родное село. «А кто такой Ленин?» — спрашивали его друзья, деревенские парни. Что он мог ответить? И сам-то толком не знал, кто такой Ленин, кто такие большевики.

Вскоре до деревни дошли олухи, что в Речицу, да как будто бы и в Лоев пришли немцы, отбирают у крестьян скот и хлеб, отправляют в голодную Германию. Мужики заволновались и, когда пришла весна, решили угнать скот в лесные урочища, чтобы не достался немцам. Пасти общественное стадо поручили нескольким молодым парням, в том числе и Синилову.

Вернулся Кузьма со стадом в село перед первым снегом. К тому времени солдаты-фронтовики организовали здесь группу самообороны для охраны села и защиты крестьян от грабежей немецких реквизиционных отрядов. Кузьма вступил в отряд. Ему выдали винтовку-драгунку и пятнадцать патронов, стали, как и других, посылать на дежурство, по-военному — «в наряд». Не имея теплой обуви и одежды, Кузьма изрядно, особенно по ночам, мерз в нарядах за околицей села, но терпел, чем снискал уважение бывалых солдат, хвативших немало лиха за четыре года окопной жизни.

Уважал юношу и командир отряда, бывший солдат-пулеметчик, почему и доверил ему однажды важное задание: «сбегать» в Лоев (это в два конца пятьдесят верст!), разыскать там по указанному адресу Савельева Семена, получить от него инструкции и вернуться обратно.

Предупредил: это не простая прогулка, а выполнение ответственного поручения. Тут нужны выдержка, осторожность, хитрость. Главное — не попасть в руки немцев. Еще объяснил, что посылает его, а не более опытного солдата, потому что шестнадцатилетний юноша будет вызывать у немецких патрулей меньше подозрений, чем взрослый мужчина.

Выучив назубок «легенду» и пароль, Кузьма Синилов, обутый в лапти, одетый в кожушок с чужого плеча, с деревенской котомкой затемно отправился в Лоев.

За время работы на строительстве моста Кузьма хорошо узнал город и без труда нашел старый домишко на Церковной улице. На условный стук в окно, выходившее во двор, ему отворила дверь молодая девушка. В сенях Кузьма спросил:

— Могу я повидать тетку Феклу из Чернигова?

— Тетка уехала в Гомель.

— А кому можно передать деревенский гостинец для нее?

— Мне, я ее племянница Фрося, — сказала девушка, впервые улыбнувшись. Улыбнулся и Кузьма. Оба были рады, что не перепутали слова пароля.

Фрося, поправив накинутый на плечи платок, открыла дверь в правую половину дома и провела Кузьму в просторную комнату. Сказала:

— Подождите здесь, я сейчас вернусь, — и исчезла.

Повесив котомку на крюк, торчавший в стене у входа, Кузьма, боясь наследить на чисто вымытом полу, присел на конец широкой лавки. Через несколько минут дверь открылась, вошла Фрося, а следом за ней голубоглазый молодой блондин с прической на косой пробор. Одет он был во френч с накладными карманами. А обут… Вот обувь-то его и поразила Кузьму настолько, что он, уставившись на ноги молодого человека, едва не забыл, для чего пришел. Между тем на Семене Савельеве (это был именно он) были всего-навсего обыкновенные, но раньше Кузьмой не виданные, обмотки…

— Вот товарищ, — сказала Фрося, обращаясь к Савельеву, — принес деревенские гостинцы тетке Фекле.

— От кого гостинцы? — строго спросил тот Кузьму.

— От Ивана-пулеметчика. Он наказал мне: сходи, Кузьма, в город, встретишься там с хорошими людьми и принесешь от них инструкции. Так что, Семен, давай инструкции. — И он полез за своей котомкой.

Фрося так и прыснула смехом. Улыбнулся и Савельев:

— Инструкции, говоришь… А у тебя память хорошая?

— Учитель говорил, что хорошая.

— Тогда слушай и запоминай, что передать Ивану-пулеметчику. Только ему, и никому другому. Понял?

На следующий день, вернувшись в Бывальки, Кузьма докладывал командиру:

— Семен просил запомнить и передать тебе, что скоро погонят немца. По приказу Центрального ревкома в зоне, как ее…

— Нейтральной, — подсказал Иван.

— …Вот-вот, нейтральной, формируются дивизии из украинских и белорусских повстанцев. Красная Армия уже наступает на Чернигов. Скоро начнется наступление и от Гомеля. Отряды самообороны должны препятствовать немцам вывозить хлеб, скот, лес. Семен сказал, что надо устраивать засады на дорогах, готовить самооборонцев к открытому вооруженному выступлению. Наш отряд должен будет прибыть в Лоев, в какой день — Семен известит. Сказал, что все время надо быть в готовности…

Ночью отряд самообороны села Бывальки ушел в Лоев. Кузьму, однако, Иван-пулеметчик с собой не взял. Объяснил почему:

— Куда ты, разутый и раздетый, пойдешь в мороз?

Как ни горько было Кузьме, но, что поделаешь, пришлось ему остаться дома. Через неделю он узнал, что отряд влился в часть Красной Армии и ушел на фронт.

«Только с наступлением тепла, весной 1919 года, — писал Кузьма Романович позднее в автобиографии, — полуголый и босиком ушел добровольно в Красную Армию и вступил в отдельный батальон Особого корпуса войск Всеукраинской Чрезвычайной Комиссии».

Мечта осуществилась. Вчерашний батрак Кузьма Синилов стал бойцом Красной Армии. Первый месяц молодой красноармеец учился ходить в строю, не сбиваясь с ноги, разбирать и собирать винтовку, стрелять, действовать штыком и прикладом, бросать гранату в цель.

Времени на изучение военного дела не хватало. Красноармейцы занимались урывками между облавами на бандитов и патрулированием по ночным улицам города.

Быстро пролетела весна с буйным цветением садов. Наступило знойное грозовое лето, лето тревожного, трудного для страны девятнадцатого года. Почти каждую ночь сигнал боевой тревоги поднимал батальон в ружье. Вскочив с нар, Кузьма и его товарищи в считанные минуты натягивали гимнастерки и шаровары, обматывали ноги некогда так изумившими его обмотками, ныряли в скатки шинелей, на ходу выхватывали из пирамид винтовки и подсумки с патронами, мчались во двор на построение.

Раздается негромкая четкая команда, и колонна через распахнутые ворота втягивается в тихую, сонную улицу, залитую бледным светом месяца…

Боевое крещение красноармеец Кузьма Синилов принял в схватках с петлюровцами, кулацкими мятежниками из банд Ангела и Зеленого. Особенно трудными были бои в Бахмачском районе, где появились банды численностью до трех тысяч человек. Уже тогда Синилов зарекомендовал себя храбрым и решительным солдатом.

В конце июля, когда на Украину двинулись деникинские дивизии, чекистский батальон был направлен на фронт. В тяжелых оборонительных боях с белогвардейцами вновь отличился Кузьма Синилов. За смелость и сметку он был назначен помощником командира взвода.

В сентябре 1919 года батальон влился в состав 2-го пластунского полка 44-й стрелковой дивизии. В новых боях с деникинцами Синилов уже командует взводом. В октябре семнадцатилетнего комвзвода коммунисты полка приняли кандидатом в члены партии большевиков.

Прошло немногим более месяца, и в жестоком бою на реке Остер под Козельцом белогвардейская пуля, ударив в правый бок, вывела отважного командира взвода из строя. Больше всего огорчало, что расставался с полком, не успев получить партийный билет.

Больше месяца пролежал Кузьма Синилов в черниговском госпитале.

И снова экспедиции в уезды, погони за бандами, ликвидация петлюровско-белогвардейского охвостья. Весной 1920 года Кузьма Синилов в составе чекистского батальона участвовал в боях против белополяков на Мозырском направлении и отличился.

Уже летом командир батальона, в прошлом балтийский моряк, пригласил Кузьму в свою землянку для серьезного разговора. Комбат повел речь о том, что хотя белополяков и погнали из Киева, но воевать еще придется за Советскую власть долго и на западе, и на юге, и на востоке, что Красной Армии нужны свои кадровые командиры из рабочих и крестьян. Вначале Синилов не понял, к чему клонит комбат, но, когда тот сказал, что есть возможность отправиться учиться на командные курсы, с радостью согласился.

Через десять дней он уже был зачислен на Вторые Московские пехотные курсы. А 30 июля того же 1920 года Краснопресненский райком РКП(б) принял курсанта Кузьму Романовича Синилова в члены партии.

Шесть месяцев напряженной учебы пролетели быстро. Приближался выпуск курсантов, назначенный на 23 февраля 1921 года — День Красной Армии. Но накануне этого события Кузьму Синилова в числе других курсантов-фронтовиков, коммунистов откомандировали для продолжения учебы в Первую советскую объединенную школу РККА имени ВЦИК.

Большинство кремлевских курсантов были, как и Синилов, молодыми людьми, коммунистами и комсомольцами, прошедшими школу фронтов гражданской войны.

Из новых товарищей Кузьма особенно сдружился с Георгием Сурженко и братьями Черновыми — Иваном, Константином и Михаилом. Все трое, даже самый младший, семнадцатилетний Михаил, участвовали в боях против Деникина и Врангеля, все трое были ранены. Вместе с сыновьями приехал в Москву их отец, шестидесятилетний рабочий-железнодорожник, также участник гражданской войны. Чернов-старший стал работать в школе уборщиком артиллерийских лошадей. Этот пример характерный. Героическая биография была за плечами почти каждого кремлевского курсанта.

Условия для занятий в школе были гораздо лучше, чем на курсах. Классы были хорошо оборудованы, учебные пособия имелись в достаточном количестве. Школа располагала собственным клубом имени Я. М. Свердлова, расположенным в здании бывшего Малого Николаевского дворца. Здесь работали многочисленные секции. Курсант Синилов регулярно посещал занятия телефонно-телеграфной секции, где с увлечением мастерил детекторные радиоприемники, подолгу возился с полевыми телефонными аппаратами, участвовал в самодеятельном хоре. У него был приятный, красивый голос. Большим праздником для себя считал, когда удавалось побывать в Большом театре или на концерте в консерватории. И сам Кузьма любил петь, был ротным запевалой. Младшая дочь Синилова, Галина Кузьминична, вспоминает, что первое, что она помнит из своего детства на Дальнем Востоке, — это песни отца. «Он знал и любил музыку, и сам любил петь — народные песни, арии из опер. И как-то даже сказал, что, если бы его молодость пришлась на другое время, он, вероятно, стал бы певцом».

Наряду с военными дисциплинами курсанты изучали и общеобразовательные: русский язык, математику, географию, историю, обществоведение. Для курсантов, которые, подобно Синилову и братьям Черновым, владели грамотой самое большее в объеме трех классов, это было просто необходимо.

Кузьма оказался курсантом упорным и трудолюбивым. Чтобы восполнить нехватку общего образования, он все свободные часы (а их было мало, много времени занимала караульная служба, кавалерийская подготовка и уход за лошадью) отдавал занятиям по русскому языку и математике с добровольными «репетиторами» — «более грамотными товарищами».

Учение продвигалось успешно. Осенью 1922 года Синилов был переведен из младшего в среднее отделение.

В архивах сохранилась ведомость оценки знаний курсантов за тот год (оценки выставлялись по трехбалльной системе, то есть «неудовлетворительно», «удовлетворительно» и «хорошо»). В ней есть и такие строки: «Курсант 5-го младшего взвода 2-го эскадрона кавдивизиона Синилов Кузьма: топография — хорошо, фортификация — удовлетворительно, артиллерия — хорошо, уставы и наставления — хорошо, пулемет — хорошо, русский язык — удовлетворительно, математика — хорошо, география — хорошо, обществоведение — хорошо».

Дисциплинированный, примерный в учебе, умеющий дорожить каждой минутой учебного и свободного времени, курсант был в конце первого учебного года назначен старшим по классу. Партийная организация кавалерийского дивизиона рекомендовала «курсанта Синилова К. для несения караульной службы на наиболее ответственных постах охраны Кремля», в том числе и на посту № 27, у квартиры Владимира Ильича Ленина.

Однажды, беседуя с нами в Конце Ковдозера, Кузьма Романович рассказал о том, что ему довелось не раз стоять на посту у квартиры Ленина, видеть Владимира Ильича и даже разговаривать с ним. Нам, молодым людям, знавшим Ленина лишь по книгам и портретам, конечно же, было интересно услышать о великом вожде от человека, помнившего его живым. Уступив нашим настойчивым просьбам, Кузьма Романович стал рассказывать:

— Когда шел впервые часовым на пост № 27, то очень волновался. Пост этот помещался в конце сводчатого коридора. Сменил я прежнего часового и остался один. А мозг сверлит одна мысль: узнаю Ленина или нет. До этого видеть мне его не пришлось, позже-то встречал не раз. Прошло полчаса, может, более. Вижу, появился и идет по коридору среднего роста, коренастый, рыжеватый человек в темном костюме, при галстуке. Быстро так идет. Подошел, говорит:

— Здравствуйте, товарищ.

Показывает пропуск и спрашивает:

— Первый раз на этом посту?

— Первый, — говорю, — товарищ Ленин.

В другой раз Ленин, поздоровавшись — а он всегда здоровался с часовыми, — остановился и спросил:

— Как учитесь, товарищ?

— Стараюсь не отставать, хотя и трудно мне, Владимир Ильич.

— А почему трудно?