Сборник рассказов

Я потянулся за ружьем, но полыхнувшая «жарка» обожгла мне руку. В тот же миг уже знакомая боль скрутила меня, заставила сжаться, как пружину, а потом рвущей мышцы судорогой распрямиться.

Я закричал, только когда от полыхающей рядом «жарки» подо мной загорелась постель. Но горло словно сжала чья-то рука, крик тут же превратился в хрип, потом в сипение, а вскоре и вовсе прекратился. От внутреннего напряжения казалось, что глаза вот-вот лопнут. В этот момент я почувствовал, как новый Выброс набирает силу внутри меня. Выброс невероятной и безудержной мощи, во много раз страшнее предыдущих. Он сжимался в тугой шар, вытягивая из меня жизнь, подпитываясь и заряжаясь ею. И с его рождением ярчайший огонь поглотил меня. Вслед за огнем пришла боль…

Боль.

Бесконечная. Невыносимо жгучая, непереносимая. Все мое существо — воплощение дикой первозданной боли. Я не хотел ее и не ждал. Она сама пришла и, словно огромная чудовищная змея, проглотила меня всего, без остатка. И теперь медленно переваривала меня в своей огненной утробе. Боль затмевала мой рассудок, но и у нее есть свой предел. Когда она достигает его, я словно перешагиваю незримый барьер, после которого мой разум очищается и я начинаю мыслить… а значит, существовать. Обычно это происходит после каждого нового Выброса. В эти моменты я могу обозревать Зону.

Новую Зону. Охватившую уже почти всю некогда цветущую планету.

Я вижу все: от пожухлой травы в сотне километров отсюда до ледяной корки, сковавшей мертвые озера в Канаде, от пожелтевших джунглей в бассейне Амазонки до смертоносных оазисов Сахары. Я вижу рождение новых мутантов и аномалий везде, где появляется Зона. И я вижу вас — оставшихся в живых людей, которых судьба превратила в сталкеров. Я пытаюсь докричаться до вас, стараюсь передать свои мысли в ваши головы, и порой мне кажется, что получается, потому что лица выбранных мною людей, а каждый раз они разные, становятся мрачными. Напряжение заставляет их хмурить брови, они начинают прислушиваться. Но потом снова приходит боль…

Часто я сам вступаю с нею в схватку. Иногда даже выигрываю и преодолеваю тот незримый порог, когда сознание высвобождается на короткое время. И тогда я снова начинаю мысленно транслировать свое послание. Может быть, кто-то сможет его принять, почувствовать, понять…

Приходите! Я жду вас! Очень жду! Прошу, найдите меня! Пока еще остались непораженные земли, пока океан еще сопротивляется, пока еще жива хоть какая-то надежда. Найдите меня… пожалуйста…

Ненависть

Он поймал сталкера в перекрестие оптического прицела и затаил дыхание, слушая свое сердце, ловя момент между ударами, чтобы нажать на курок, и снова почувствовал то, что чувствовал всегда в такие моменты.

Он ненавидел.

Ненавидел окружавший его мир, за отрешенное безразличие, ненавидел судьбу, обошедшуюся с ним так жестоко, ненавидел свою жизнь, принесшую ему столько боли. Но больше всего, он ненавидел Зону, заставившую его ненавидеть жизнь, судьбу и мир вокруг.

Зона отняла у него все, что было ему дорого, все, что составляло смысл его существования на этой бренной земле, все, что он любил.

В тот день, когда родилась Зона, умерло все…. умер он сам. Зона при своем рождении, убила его жену и дочек, убила его семью.

Зона убила его душу, по какой-то странной прихоти, оставив жить разум и тело.

Он постоянно вспоминал, как очнулся после Выброса, самого первого — выброса, породившего Зону, лежа на полу собственной квартиры, рядом лежала мертвая жена, а в детской комнате, словно спящие, лежали, обнявшись, его близняшки, только от этого сна они уже не проснулись.

Он еще долго бродил по квартире, обезумевший, выдирающий волосы, рвущий на себе одежду и раздирающий ногтями кожу, то и дело обнимая тех, кого он так любил, и кого у него отняли в одно мгновение, поливая их лица своими слезами и пачкая своей кровью, пока не обессилел и не свалился в горячечном бреду.

Его нашли военные. Когда его подняли, он на миг пришел в себя, увидел людей в противогазах и костюмах радиационной и химической защиты, и увидел их. Жена и дочки стояли и смотрели, как военные уносят его. Жена улыбнулась ему в последний раз, дочки подняли свои маленькие ручки и помахали ему на прощание, а люди в громоздкой защите проходили сквозь них, не замечая. Потом мир вокруг исчез, и он пришел в себя уже в госпитале.

За все то время, что его лечили, он не произнес ни слова, ему было абсолютно все равно, что с ним происходит, он делал, что ему велели, и ел то, что приносили, но никак не реагировал на вопросы. Просто в его голове не было ответов, а, наоборот, были только вопросы: …зачем?…за что?…почему?

Врачи еще некоторое время возились с ним, но потом, пожав плечами, выписали.

С момента Смерти прошло полгода.

Выйдя из госпиталя, он узнал, что Зону (так называли убийцу его семьи) окружили колючей проволокой и минными полями, поставили блокпосты и… изучали.

Он взбесился:

«Да как же они могли? Почему не уничтожили эту тварь вместо того, чтобы изучать ее?» — мысли стучали в голове словно кувалды. От застившей разум ярости он чуть было, снова не впал в кому, но воспаленный мозг внезапно осознал, что люди не могли справиться с Зоной, и что он тоже ничего не сможет с ней сделать. И тогда он успокоился. И начал делать то, что было ему по силам — ненавидеть. Ненавидеть всей своей мертвой душой, всем, переставшем чувствовать сердцем.

Так он просуществовал почти пять лет. Он никогда не разговаривал и чурался людей. Временами он пробирался в Зону и мысленно разговаривал с ней, он задавал вопросы, на которые никогда не получал ответы. И постепенно, к нему пришло понимание, что Зона, вовсе не живое существо, а бездушное, безмозглое нечто, порожденное чем-то не менее бессмысленным, чем она сама. Ненависть, заполнившая пустоту внутри, вдруг потеряла направление и стала терзать его изнутри, она искала себе новую цель.

И тогда она обратилась на тех, кто жил за счет, все разраставшейся, Зоны, кто связал с ней свою жизнь и служил ей. На сталкеров, которые, словно кровопийцы, присосались к Зоне и питались тем, что она им давала.

И он понял, что ему делать. Диким усилием воли он заставил себя снова пойти в Зону, но не за ответами, а за «хабаром», как они это называли — ему нужны были деньги.

Если бы хотел, он мог разбогатеть. Зона, словно желая искупить свою вину, оберегала его от опасностей, о которых он даже не задумывался, идя напрямую к своей цели, и давала ему очень много хабара. Но он брал только столько, сколько ему было нужно, и продавал все, не торгуясь. Накопив достаточно денег, он купил себе снайперскую винтовку Драгунова, ящик патронов к ней и пошел к Зоне.

За время своих посещений он хорошо изучил проходы в Зону, научился скрываться от патрулей и находить новые лазейки. И он стал выслеживать сталкеров и убивать их. Он не испытывал угрызений совести или чего-то подобного, как не испытывает сомнений человек прихлопнувший комара. Сталкеры и были для него комарами.

Он часами лежал в засаде уставившись в одну точку, ни о чем не думая и почти не шевелясь, только когда появлялась его цель он оживал на некоторое время, как будто, живущая в нем ненависть, будила его, прося утолить ее голод, и убивал.

И в такие минуты…

… он ненавидел.

Сталкер в прицеле начал озираться, словно почувствовал его ненависть, но сердце ударило и замерло на долгое мгновение, палец плавно нажал на курок, сухой треск выстрела разорвал вечернюю тишину, и пуля ушла в свой смертельный полет, убивать очередного комара.

Партнер

Я сделал последнюю затяжку и щелчком вышвырнул сигарету в дверной проем, под дождь. Ливень принял окурок мгновенным шипом и продолжил показ своей силы и власти над природой, поливая все крупными каплями.

Я ждал.

Серые фигуры, едва различимые за стеной дождя, перебираясь от укрытия к укрытию продвигались к дому, в котором мы с Мелким, спрятались от дождя. За окнами открывался вид на заросшую травой хоккейную площадку, с ржавыми воротами, без сетки и поломанными досками ограждения, а за площадкой начинался пустырь, тянувшийся далеко до самых лесопосадок, на горизонте.

Преследователи шли за нами от последнего привала, и я специально привел их к этому дому.

Долго же они! По моим расчетам, должны были появиться еще минут пятнадцать назад.

Сзади, на лестнице, послышался топот, и я обернулся.

Мелкий, с довольной миной, спускался с третьего этажа, застегивая ремень.

— Ну что? — спросил он. — Долго еще будем тут торчать?

Его наглость, меня, порой изумляла, иногда — веселила, а временами — злила. Вот как сейчас, например!

— Если хочешь, чтобы все знали, где ты находишься, то сначала подожди, пока я удалюсь на достаточное расстояние, чтоб не слышать твоих воплей, когда тебе кишки будут выпускать.

Мелкий осекся:

— Извини…

— Да что ты передо мной извиняешься? Головой думать надо, а не в капюшоне ее прятать.

Я учу тебя, что надо быть предельно осторожным и не позволять себе расслабляться, когда ты в зоне, а ты что? — я разошелся. — Ведешь себя так, словно ты на прогулке в парке.

— Да ладно тебе! — Мелкий решил показать гонор. — За таким дождем сам — то своих шагов не слышишь, не говоря уж о ком — то.… Эй! Ты чего?!

Я схватил его за шиворот и подтащил к проему, ведущему на балкон. Вытянул руку и показал вперед.

— Смотри! — и я направил взгляд Мелкого. — Во-о-он туда…

— Ну…

— Около тех ящиков.

Мелкий напряженно вглядывался в сплошную стену дождя. Потом дернулся и напрягся.

Увидел, наконец!

— Да как же они могли… — только и сказал Мелкий, в полном недоумении.

«Конечно не могли! Только кто же тебе об этом скажет!» — подумал я злорадно.

Я подхватил рюкзак и помчался вниз, на первый этаж. На ходу я достал самодельный взрыв пакет и приладил к нему шнур, сзади, уже почти неслышно, бежал Мелкий. Мог ведь, когда хотел…он ВСЕ мог, когда хотел. И это, меня в нем настораживало, но сейчас было не до этого, потом разберемся.

Я спрятался справа от входа, Мелкий на площадке между первым и вторым этажами, за поваленным шкафом, и накладывал внутрь его кирпичи валявшиеся вокруг.

Напротив меня, в полумраке, подрагивала аномалия. Из-за нее то, я и пришел, в этот дом. Я заметил аномалию еще в прошлую ходку. До этого я ни разу не видел таких — аномалия переливалась и пульсировала при этом и, мне показалось, что она даже увеличилась с прошлого раза. Затаилась, словно охотник в засаде и ждала свою жертву. Ну что же, подожди еще немного, и ты ее получишь…уже совсем скоро.

Я услышал чавканье грязи, под чьими-то ногами и приготовился. Адреналин разбежался по крови, и в висках слегка застучало.

Первый из преследователей осторожно появился из дождя, поводя из стороны в сторону скошенным стволом «Калаша». Я сжал свое тело как пружину и резко ударил его в бок ногой. Он охнул и полетел в сторону аномалии, еще не видя ее. Реакция у него была отменная, очередь ударила в мою сторону, и пули выбили крошку из стены, около меня. Ему не хватило сантиметров двадцать, чтобы встать на ноги, он попал в аномалию. Я увидел его лицо, перекошенное ужасом, и рот открывшийся, чтобы закричать, но крик замер, еще не начавшись.

Его тело скрутило, захрустели кости, ломаясь и вырываясь наружу, кровь брызнула в стороны. Тело моего врага словно отжимал вручную какой-то гигант. Потом его выкинуло с другой стороны аномалии, уже мертвого.

Я присел, прислонившись спиной к стене около двери, достал приготовленный взрывпакет, зажег фитиль, бросил за дверь и достал пистолет.

Через несколько секунд в дверь впрыгнул еще один мародер, профессионально сделал кувырок в сторону от меня, мимо аномалии, я даже не успел навести на него пистолет, а он сходу развернулся, вскинул автомат и дал очередь в мою сторону. Я бросился на пол, чуть раньше, чем противник начал стрелять. Кирпичная крошка, выбитая пулями, полетела мне на спину. Я уже не успевал откатиться в сторону, от второй очереди. Холод мгновенно сжал все внутри живота, пробежался по ногам и затылку.

С лестницы три раза гавкнул ПМ Мелкого, а на улице грохнул мой взрывпакет и швырнул в дом комки мокрой земли и клубы дыма. Следом в дверь начали влетать пули, снаружи поливали подъезд длинными очередями. Я снова подобрался и прижался к стене.

«Надеюсь, что у них нет гранат».- мелькнуло в голове.

По левой руке, у меня что-то текло…зацепил — таки, сволочь. Ерунда! Царапина. Иначе, я сейчас, так спокойно не сидел бы.

Я посмотрел в сторону второго нападавшего, он лежал лицом вниз, автомат валялся рядом. По капюшону расплывалось темное пятно, еще два, таких же пятна, на плече и спине.

Н-да, неплохо Мелкий стреляет. Но нельзя расслабляться мародеров еще, как минимум двое. Все они хорошо экипированы, и боеприпасов у них хватает.

К сожалению, я не мог дотянуться ни до одного из автоматов, они лежали с другой стороны от входа в подъезд, а в этот вход, как раз сейчас, лился, противно свистящий, град пуль.

Я достал еще один взрывпакет, снарядил его шнуром покороче, поджег и бросил в дверной проем. Ухнул взрыв. Стрельба на миг прекратилась, то ли задело мародера, то ли он просто перезаряжал оружие. Я бросился вверх по лестнице к Мелкому, в его укрытие.

И тут я увидел, что мне в лицо смотрит дуло пистолета.

— Ложись! — истошно заорал Мелкий.

Я упал на ступени, отшибив колени и ребра, ссадив кожу на скуле и отбив локти. Надо мной сухо загрохотали выстрелы.

Пять! — перезарядка. Я перевернулся на спину, взял пистолет двумя руками и начал палить, еще ничего не видя.

Но стрелять было уже не в кого. Два тела лежали друг на друге буквой «Х», и из-под них разливалась лужица крови. Мелкий отлично стреляет!

Я лежал еще с пару минут, держа на прицеле дверной проем, потом медленно, не выпуская вход из поля зрения, приподнялся и перебрался к Мелкому, за его укрытие.

Он прикрывал меня, пока я перелазил. Я плюхнулся на спину и расслабился.

— Что? Все? — спросил меня Мелкий, не оборачиваясь.

— Думаю, да. — я собрался с силами и принял сидячее положение. — Я видел только четверых.

Мелкий, расслабился — верил мне.

Молодец! Наставника слушать надо, но и не слепо доверять. Я же тоже человек и могу ошибаться.

Мелкий и не доверял. Пистолет его был по—прежнему направлен в сторону возможного появления противника. Он посмотрел на меня:

— Ты как? Ранен?

— Ерунда, царапина, — я пощупал руку. Вроде не особо больно, рукав пропитался кровью, но не сильно.

— Дай, посмотрю, а ты за входом паси.

Теперь я направил оружие в ту сторону, а Мелкий начал осмотр моей раны.

Потом перебинтовал, рана оказалась небольшая, как я и думал.

— Ну что? Двинемся? — спросил Мелкий, когда закончил с перевязкой.

— Двинемся.

Тем временем дождь закончился. И, когда мы вышли, капало только с деревьев и крыш зданий. Под ногами чавкала грязь. Небо по-прежнему было затянуто тучам, только одинокий лучик солнца пробился сквозь серую толщу.

Наша амуниция пополнилась двумя «Калашниковыми», и солидным боекомплектом. Два других мы аккуратно схоронили в разных местах, приложив к ним по два полных рожка. На будущее.

— Не забудь потом занести на карту ту аномалию, — сказал я Мелкому, когда мы уже довольно далеко удалились от места схватки. — Она стабильна.

— ТУ аномалию я точно не забуду.

Я его понимал. Я видел, как однажды в аномалию попала собака, приятного было мало, а тут человек.… К тому же, я его туда отправил. Но угрызений совести я не испытывал, если бы не мы их, так они нас. А аномалия…на войне все средства хороши. Главное выжить.

У Мелкого, похоже, тоже все было в порядке с совестью…ну по крайней мере в отношении тех мародеров, что мы оставили лежать под лестницей во втором подъезде заброшенной четырехэтажки.

— Ты раньше убивал, — я скорее констатировал, чем спросил.

Мелкий некоторое время молчал. Потом ответил:

— Ну да…было.