Миссия на Маврикий

– Верю, что ваша удача все еще с вами, Обри. Она вам здесь понадобится. Допивайте, и нам еще пилить через эти чертовы горы. Скачка по пыли, пыль всюду, всегда – дождь или солнце. Загони сюда хоть целое племя подметальщиков! Как я надеялся, что нам не придется ехать! Кабы не чертова политика, мне бы выпихнуть вас в море, как только вы заполните бочки водой. Ситуация куда хуже, чем была к вашему отплытию из Англии, куда хуже, чем когда писались эти приказы. Французы поймали еще двух «компанейцев», с этой стороны пролива Десятого Градуса. «Европа» и «Стритэм», шли в метрополию. Так что влетело это в изрядную копеечку.

– Господи, сэр, до чего ж паршиво! – воскликнул Джек.

– Так и есть. А будет еще хуже, если мы не повернем дела в свою пользу. И браться за это надо поэнергичнее. Это то, что мы должны сделать, и это вполне выполнимо. О да, это выполнимо, если проявить достаточно инициативы... и, пожалуй, нужно добавить хорошего везения. Хоть удача и не любит, когда о ней толкуют вслух.

Адмирал постучал по дереву, помолчал и продолжил:

– Слушайте, Обри, пока ваш Фаркъюхар не поднялся на борт, пока мы не запутались в политическом словоблудии, я опишу вам положение дел ясно, как только смогу. На Маврикий и Реюньон базируются четыре французских фрегата, вдобавок к тем силам, что находились там весь последний год. Они могут использовать Порт-Луи или Сюд-Эст на Маврикии и Сен-Поль на Реюньоне, и по отдельности или парами они могут достигать Никобарских островов и все, что южнее – весь Индийский океан. Мы не можем ловить их там, и мы не в состоянии конвоировать всю восточную торговлю – у нас просто нет такого количества кораблей. И плотно блокировать их навсегда вы тоже не сможете. Итак, вы должны либо разнести их в клочья в их собственных водах, либо неизбежно встает необходимость захватить их базы. Сейчас это уже у всех на уме, мы отбили Родригес и поставили там гарнизон: часть 56-го полка и бомбейских сипаев. В первую очередь, чтобы вы могли там набирать воду, а во вторую, чтоб разместить там ожидаемые из Индии подкрепления. Сейчас там только около четырехсот человек, но мы рассчитываем на большее в следующем году, вопрос лишь в транспортах. Вы знаете Родригес?

– Да, сэр. Но, однако, я не высаживался там.

Родригес, одинокий и не слишком плодородный клочок земли в океане, 350 миль к востоку от Маврикия. Джек видел его с мачты своего любимого фрегата «Сюрприз».

– Ну, в конце-концов, вода у вас будет. Что до кораблей, у вас есть «Боадицея», у вас будет «Сириус» с прекрасным капитаном, на которого можно положиться, я о мистере Пиме. Надежный как часы. «Нереида», всего лишь двенадцатифунтовки, и лет ей уже немало, но Корбетт содержит ее в образцовом порядке, хоть он и изрядный грубиян. Весьма полезным может быть «Оттер», ходкий 18-ти пушечный шлюп, также в отличном состоянии. Командует лорд Клонферт, он должен быть тут со дня на день. Ну, и я позволю вам использовать «Рэйсонейбл», кроме сезона ураганов, конечно – сильного шторма ему не выдержать. Он, конечно, уже не тот, что был в дни моей юности, но его кренговали несколько недель назад, и ход у него приличный. Чем не пара «Канониру» – он еще старше! И, черт возьми, вид у него вполне солидный. Ну, и, предположительно, со временем к вам смогут присоединиться «Мэджисьен» с Суматры и «Виктор» – еще один шлюп. Но, полагаю, даже и без них, если «Рэйсонейбл» нейтрализует «Канонира», три прекрасно управлямых фрегата и шлюп не уступят четырем французам.

– Конечно нет, сэр! – поспешил заверить Джек. Адмирал говорил о его вымпеле, как о деле решенном.

– Никто не делает вид, что это легкая задача. Французы: «Венус», «Манш», «Кэролайн» (это он взял этих двух ост-индийцев) и «Беллона» – все новые сорокапушечные фрегаты. Из остальных я уже поминал «Канонира» – он все еще несет свои 50 орудий, наш захваченный бриг «Грапплер», несколько авизо и еще какая-то мелочь. И, Обри, я вас предупреждаю: если вы поднимете свой вымпел, капитана вам в подчинение я не дам. Если вы временно перейдете на «Рэйсонейбл», Элайот заменит вас на «Боадицее».

Джек кивнул. Он и не ожидал другого – вряд ли на удаленной станции имелись лишние пост-капитаны. Ну и к тому же, если коммодор имел капитана в непосредственном подчинении, он мог претендовать на адмиральскую третью часть призовых денег.

– Позвольте спросить, не имеете ли вы сведений о сухопутных силах французов на островах?

– Есть, но хотелось бы, чтобы они были более точными. На Маврикии у генерала Декэна лучшая часть гарнизона состоит из двух регулярных полков, плюс милицейские части примерно в 10 тысяч штыков. О Реюньоне информация куда более скудная, но, кажется, у генерала Десбрюслиса примерно то же самое. Да уж, крепкий вам достался орешек, но разгрызть его необходимо, и как можно раньше. Вам надо наносить быстрый удар концентрированными силами, пока их части разбросаны по всему острову. В двух словах: прийти и победить. Правительство будет в том еще состоянии, когда весть о захвате «Стритема» достигнет Англии, и в этой ситуации важен быстрый результат. Я не упоминаю о государственных интересах, это само собой, сейчас я говорю с чисто личной точки зрения: здесь в случае успеха вполне реально получить рыцарство, а может, и баронетство. Ну а если провалить задание – берег и половинное жалование до конца дней ваших.

Вбежал гардемарин:

– Вызывают капитана, сэр. И не хотите ли вы поприветствовать лично джентльмена с катера?

– Несомненно, – кивнул адмирал. – А что до флага...

Он выдержал паузу, задумчиво глядя на портрет жены.

– Вам не хотелось бы баронетства, Обри? Я вот точно знаю, что хочу. Миссис Берти давно жаждет утереть нос сестре.

Квартал частной застройки Саймонстауна, хоть и был по размеру меньше деревушки, количеством пивных, винных лавок и других злачных мест мог бы конкурировать с небольшим городом. В полумрак одного из таких мест вошел Стивен Мэтьюрин с букетом орхидей. Его мучила жажда, он был усталым, и с головы до ног покрывала его африканская пыль, но, тем не менее, он был счастлив. Свои первые полдня на берегу доктор потратил на прогулку в горы, покрытые незнакомой растительностью и населенные обилием замечательных птиц, некоторых он сумел распознать по описаниям. Также доктор обнаружил три четверти самки пятнистой гиены. Недостающую часть, в том числе морду с задумчивым выражением, он обнаружил в некотором отдалении, пожираемую своим старым знакомым – бородачом-ягнятником. Приятное сочетание прошлого и настоящего, либо двух удаленных частей света.

Он заказал вина и воды, смешал их в лучшей для утоления жажды пропорции, затем поставил орхидеи в кувшин с водой. Пил он долго, пока не почувствовал, что снова потеет. Кроме хозяина и трех симпатичных малайских девушек за барной стойкой, в полутемной комнате было только два человека: большого роста офицер в незнакомой форме, дородный и мрачный, с огромными бакенбардами, делавшими его похожим на меланхоличного медведя; и его гораздо более мелкий, неприметный компаньон, в одной рубашке и с расстегнутыми у колен бриджами. Грустный офицер говорил на беглом, но несколько странном английском, игнорируя артикли; грубый, раздражающий акцент его спутника выдавал уроженца Ольстера. Они обсуждали таинство Евхаристии, но Стивен уловил тему разговора лишь когда они почти хором выкрикнули: «Не Папа, только не Папа!» – грустный офицер, при этом, глубочайшим басом. Малайские девушки вежливо повторили из-за стойки: «Не Папа», – и, видимо восприняв это, как сигнал, принесли свечи и расставили их по комнате. Колеблющийся свет лег на орхидеи Стивена и на содержимое его носового платка – четырнадцать интересных жуков, собранных для его друга, сэра Джозефа Блэйна, в прошлом руководителя военно-морской разведки. Стивен как раз рассматривал одного из них – бупестриду, когда чья-то тень легла на стол. Подняв глаза, Стивен обнаружил меланхоличного медведя, который мягко покачивался.

– Лейтенант флота Его Императорского Величества Головнин, командир шлюпа «Диана», – отрекомендовался он, щелкнув каблуками.

Стивен поднялся, поклонился и произнес:

– Мэтьюрин, хирург фрегата Его Величества «Боадицея». Прошу вас, садитесь.

– Душевный ты парень..., – заключил Головнин, кивнув на орхидеи, – вот и я тоже... Где ты их взял, эти цветы?

– В горах.

Головнин вздохнул, затем выудил из кармана маленький огурчик и с хрустом начал его жевать. Он ничего не ответил на предложение Стивена выпить вина, но после долгой паузы спросил:

– Как они, эти цветы, называются?

– Диса грандифлора, – ответил Стивен, после чего воцарилось долгое молчание. Нарушил его ольстерец, которому наскучило пить в одиночестве. Он подошел, захватив свою бутылку, и безо всяких церемоний водрузил ее на стол Стивена.

– Я Мак-Адам, с «Оттера», бросил он, присаживаясь. – Я вас видел в госпитале этим утром.

Теперь, в свете свечи, Стивен узнал его. Не заметив его этим утром, он, тем не менее, знал его много лет: Вильям Мак-Адам, врачеватель безумных, с весьма солидной репутацией в Белфасте, покинувший Ирландию после банкротства его частного приюта. Стивен слышал его лекции и прочитал его книгу об истерии с большим одобрением.

– Долго он не продержится, – заключил Мак-Адам, глядя на плачущего над орхидеями Головнина.

«Как и вы, коллега», – подумал Стивен, глядя на бледное лицо и красные глаза собеседника.

– Не желаете ли чуток выпить? – обратился к нему Мак-Адам.

– Благодарю, сэр. Думаю, мне следует ограничиться своим «негусом». Но скажите, что это у вас в бутылке?

– Ох! Это здешний бренди. Тошнотворное пойло, я его пью исключительно в экспериментальных целях. Он, – дрожащий палец указал на Головнина, – пьет его от ностальгии, как заменитель его родной водки. А я составляю ему компанию.

– Но вы упоминали эксперимент?

– Да. Стробениус и другие утверждают, что человек, мертвецки упившийся зернового спирта, падает назад, а от винного он должен падать вперед. Если это правда, это говорит нам нечто о природе двигательных центров, если вам понятно это выражение. Этот джентльмен – мой экспериментальный объект. Но как здорово он держится! Это наша третья бутылка, а он пьет стакан за стаканом вместе со мной.

– Восхищаюсь вашей преданностью науке, сэр!

– Я ломаного фартинга не дам за науку. Искусство – все! Медицина – это искусство, или это пустое место. Медицина разума, я имею в виду. Что такое ваша физическая медицина? Слабительное, да ртуть, да хинная корка. Ну и еще ваша убойная хирургия. Они могут, в случае удачи, подавить симптомы, не более. С другой стороны, где источник, пр-родитель девяти десятых всех недугов? Разум, вот где! – он со значением постучал себя по лбу. – А что лечит разум? Искусство, более ничего. Искусство – это все! И это – моя епархия!

Стивен было решил, что Мак-Адам, должно быть, просто шарлатан, пробавляющийся своим искусством, человек, чьи сокровенные желания крупными буквами написаны на его физиономии. Но мнение Стивена о Мак-Адаме изменилось по мере разговора о взаимодействии разума и тела, об интересных случаях, встречавшихся каждому из них: ложные беременности, необъяснимые выздоровления, их опыт судовых врачей, сложные взаимозависмости между состоянием стула и духа, доказанная эффективность плацебо. Мало-помалу они молчаливо признали друг друга равными, и высокомерный, поучающий тон Мак-Адама сменился более вежливым. Он рассказал Стивену о своих пациентах на борту «Оттера» – судя по всему, большинство членов экипажа судна были в той или иной степени ненормальны. Один из случаев Мак-Адам принялся описывать подробно: замечательная цепочка еле заметных симптомов, но тут внезапно Головнин рухнул на пол, сжимая в руке орхидеи. Рухнув, он лежал без движения, все в той же позе сидящего человека. Упал он при этом на бок, оставив, таким образом, эксперимент без определенного результата. Услышав грохот падения, хозяин таверны вышел за дверь и свистнул. Два огромных матроса вошли, и бормоча: «Ну, Василий Михайлович, ну же, пойдемте», – выволокли своего командира в темноту.

– Слава Богу, он не повредил мои цветы, – заметил Стивен, разглаживая их лепестки, – они остались как были, практически нетронуты. Несомненно, вы заметили интересный спиральный изгиб завязи, такой характерный для всей этой группы. Но, возможно, ваша епархия вообще не распространяется на ботанику?

– Не распространяется. Хотя спиральные завязи лучше чем никакие... То же относится и к яйцам... Извините, это я шучу. Нет, достойным объектом изучения для человека может быть только человек! И я могу сказать, доктор Мэтьюрин, что ваш живой интерес к половым органам овощей кажется мне...

Что именно казалось Мак-Адаму осталось невыясненным, так как его в этот момент и он достиг своего предела: он поднялся, его глаза закрылись и он прямо, как столб, повалился на руки Стивену – лицом вперед, как Стивен успел заметить.

Хозяин приволок одну из тачек, валявшихся у него под крыльцом, и с помощью негра Стивен повез Мак-Адама к пирсу, мимо нескольких счастливых компаний, наслаждавшихся увольнительной на берег. Каждую партию Стивен окликал в поисках кого-нибудь с «Оттера», но никто не желал, видимо, покинуть укрывающую их темноту и поступиться заслуженным отдыхом на берегу. Так что в ответ неслись лишь издевательские ответы: «„Оттер” направляется к Рио-Гранде», «„Оттер” ушел в Нор», «„Оттер” разобрали на дрова в прошлую среду», до тех пор, пока им не встретилась группа с «Нереиды». Знакомый голос воскликнул: «Да это же доктор!» – и перед Стивеном материализовался Бонден, бывший рулевой Джека Обри.

– Бонден, сэр. Помните меня?

– Конечно помню, Бонден, – воскликнул Стивен, пожимая ему руку. – И очень рад видеть тебя снова! Как ты?

– Да вроде живой, благодарю, сэр. Надеюсь, и вы в добром здравии? Ну, можешь уматывать, черненький, – обратился он к негру, – я займусь этой тачкой.

– Вопрос в том, Бонден, – заметил Стивен, вознаграждая негра двумя стайверами и пенни, – как мне изыскать способ доставить этот мой груз на его корабль? Это если вообще предположить, что этот корабль сейчас здесь, что неочевидно. Он врач с «Оттера», Бонден, очень ученый человек, хотя довольно оригинальный. В данный момент он прикидывается мертвецки пьяным.

– «Оттер», сэр? Он вошел в гавань с приливом, еще и десяти минут не прошло. Не беспокойтесь, сейчас кликну нашего лодочника и доставлю его в лучшем виде.

Бонден заторопился в темноту и через короткое время у пирса появился ялик с «Нереиды», в который тело и было незамедлительно уложено. Несмотря на темноту, Стивен обратил внимание, что Бонден двигается с трудом, и эта скованность в движениях стала еще заметнее, когда он греб через бухту к стоящему в отдалении шлюпу.

– Что-то ты двигаешься с трудом, Баррет Бонден, – заметил Стивен. – Если бы передо мной был другой человек, я бы предположил, что его недавно жестоко высекли, но это явно не твой случай. Надеюсь, это не ранение и не ревматизм?

Бонден засмеялся, однако совсем невесело, и ответил:

– Четыре дюжины горячих на шкафуте, сэр, и еще две – на удачу. Медь у замка орудия номер семь была недостаточно ярко надраена.

– Я поражен, Бонден, просто поражен, – произнес Стивен, и это действительно было так. Никогда на его памяти Бондена не секли, и даже на судах, практикующих порку пятьдесят плетей было жестоким наказанием за серьезную провинность.

– И огорчен. Давай-ка подойдем к «Боадицее», и я дам тебе мазь.

– Сердечно благодарю, сэр, но сейчас уже все в порядке. Я был у вас на борту нынче днем, но не за мазью. Вы найдете письмо, которое мы написали, у себя в каюте.

– Что все это значит, расскажи.

– Ну, сэр, – начал Бонден, оставляя весла, но в это время они уже подошли к левому борту «Оттера», и в ответ на оклик Бонден крикнул:

– Ваш доктор явился, бросьте конец.

Видимо, на «Оттере» привыкли к подобным сюжетам – немедленно с борта скинули булинь, Бонден завязал его под мышками у бесчувственного Мак-Адама и тот исчез наверху.

– Ну, сэр, – снова начал рассказ Бонден, медленно отгребая в сторону «Боадицеи», – вот как это произошло. Когда мы с Килликом на Подветренных островах услыхали, что капитан снова в море, мы собрались присоединиться к нему, как только представится случай. Ну и еще куча народу решила также: ребята с «Софи», с «Сюрприза», даже один с «Поликреста» – тот хмырь, Болтон, которого капитан вытащил из воды. О да, получи капитан новое судно – у него не было бы проблем с набором экипажа, не то что у некоторых..., – он проглотил окончание фразы и закашлялся. – Как бы то ни было, мы передали нашу просьбу, и капитан Дандас, очень любезный джентльмен и друг нашего капитана, как вы хорошо знаете, перевел нас на «Нереиду», под командованием Корбетта, идущую на Мыс. Он был очень добр, сказал, что ему жаль терять нас, и передал с Килликом банку желе из гуавы для капитана. Но на «Нереиде» некоплект – а почему? А потому, что люди бегут с нее как и когда только могут! В нашей компании был Джо Лукас, он проплыл три мили с надутыми пузырями у Сент-Киттса, акулы и прочая дрянь... Был доставлен назад, выпорот, и уплыл снова – со спиной, как сырой стейк. И сегодня – всего двенадцать отпущенных на берег из всего экипажа, и двое уже дернули в горы, наплевав на дикое зверье, жалованье за тридцать девять месяцев и призовые! Поэтому, видите ли, мы: я, Киллик и остальные, боимся, что капитан Корбетт не отпустит нас на «Боадицею», и поэтому мы написали вам это письмо, сэр. И еще потому, что мы не хотим мешаться под ногами у капитана в момент, когда он вот-вот поднимет свой вымпел и у него и без нас забот полон рот, но надеялись, что вы сможете замолвить за нас словечко в подходящий момент.

– Конечно, я так и сделаю. Но вы могли с тем же успехом адресоваться напрямую капитану Обри. У него о вас самые лучшие воспоминания – часто говорит о том, какой у него был настоящий рулевой и очень жалеет о твоем отсутствии.

– Правда, сэр? – спросил Бонден с довольной ухмылкой. – Но даже если и так, все равно мы будем очень вам благодарны за разговор с капитаном. Нам кажется, это будет более правильным, если поговорите вы. А мы будем просто в восторге, покинув «Нереиду».

– Не больно-то она счастливый корабль, а?

– Да уж, сэр.

Бонден налег снова на весла, и, глядя в сторону, заметил:

– Там катают ядра, сэр – вот что она такое.

Стивен почти ничего не знал о кораблевождении, ни теоретически, ни практически, но даже он хорошо знал, что если на корабле экипаж начал прокатывать ядра по палубе под покровом темноты – пиши пропало, следующим шагом будет мятеж. Но также он понимал, что на любом нормальном корабле порка такого серьезного, добросовестного матроса, как Бонден, была бы делом немыслимым.

– Заметьте, я не жалуюсь. И, упаси Боже, не собираюсь никого осуждать: на «Нереиде» есть и настоящие ублюдки среди команды, а когда доходит до точки, на подобных кораблях «кошка» не щадит ни правых, ни виноватых. Я могу получить свои пятьдесят плетей, равно как и любой другой. Хотя, я могу сказать, когда впервые познакомился с «кошкой» – меня били, как барабан, когда я мальчишкой был на «Тандерере». Это называлось «предупреждение от оружейника». Тростью. Нет, я имею в виду, что в первую очередь мы: я, Киллик и остальные, хотим вернуться к нашему капитану. А уж во вторую мы хотим убраться с «Нереиды», пока дело там не приняло дурной оборот. А это уже не за горами. Я не дам много ни за жизнь самого капитана Корбетта, ни за некоторых его офицеров во время сражения, и даже просто в ненастную безлунную ночь, но участвовать во всем этом мы не хотим!

– Мерзко, Бонден, очень мерзко, – откликнулся Стивен.

Больше он не сказал ничего, пока они не подошли к борту «Боадицеи», где поблагодарил Бондена:

– Доброй ночи, и спасибо, что подвез меня домой.

Он заснул с «Путешествием Легуа», с его обворожительным описанием дронта и со Спармэнном, позже, в ночную вахту он услышал, что Джек вернулся на борт. Но когда они встретились, было еще довольно раннее утро. Стивена срочно вызвали в лазарет в связи с алкогольной комой, внезапно приведшей к сильнейшему кровотечению из ушей. Когда они встретились, Стивен понял, что его похмельная ночь и не менее похмельное утро (лазарет благоухал как винокурня) продолжаются. Капитан Обри был желтый и опухший, как любой слишком много выпивший – так много, что даже двадцатимильная обратная скачка не смогла выветрить из него весь алкоголь.

– Двадцать миль, больше двадцати миль на чертовой животине, которая три раза сбрасывала меня, изгваздав мои новые нанковые брюки! – бурчал Джек.

Его дурак-стюард разбил кофейник, его француз-кок сошел на берег с месье Бретоньером, присоединясь к остальным военнопленным – прощай бриоши на завтрак! Но хуже даже пропавшего кофе был факт, что адмирал, пообещав ему нужные приказы, так их до сих пор и не передал. Бесконечное и совершенно бессмысленное совещание у губернатора с ним, Фаркьюхаром и двумя армейскими генералами фантастической даже по меркам армии тупости, а потом соответствующей длины ужин с армейскими офицерами, явно решившими напоить гостей до поросячьего визга. И все это вместо приказов. В то время, когда он, Джек, только отбыл на своей чертовой сапной кобыле, адмирал уже давно храпел в кроватке. И вот вам пожалуйста: флаг-лейтенант не знает ни черта, ни о каких приказах даже слыхом не слыхивал, а Джек понятия не имеет: кто он и что он и что ему делать? Все это Джек втолковывал Стивену в своей каюте. Что о его вымпеле снова и речи не идет, что он теперь в подвешенном состоянии, что экспедицию вообще отложат, а если она и состоится через месяцы, его ототрут от командования: уж больно воровато поглядывал на него адмиральский секретарь, мозгляк – соплей перешибешь, к тому же еще и священник. В его исходных приказах ничего о высшем командовании не говорилось, и хотя адмирал упоминал о нем, как о решенном деле, назначение, несомненно, было отдано в его компетенцию, и он изменил свое мнение под влиянием Совета. Оттого то и просквозило это дьявольское: «Если вы поднимете свой вымпел».

– Давай выйдем на палубу, – попросил Джек. – Моя голова, кажется, состоит из раскаленного песка. И, Стивен, могу я просить, нет, умолять тебя не курить твои мерзкие сигары в каюте?! Такое ощущение, что мы живем в пепельнице, прям как с теми чертовыми красномундирниками этой ночью.

Они взобрались на квартердек как раз вовремя, чтобы увидеть странную фигуру, направляющуюся к борту, молодого человека в цветастом пальто и маленькой не менее кричащей шляпе. Он направлялся к правому борту, к месту дежурного офицера, поравнявшись с мистером Сеймуром, он отдал честь. Первый лейтенант пребывал в замешательстве, но отнюдь не Джек. «Выбросить это чучело с корабля!» – проревел он. Затем, прижав ладонь к разрывающейся голове, добавил гораздо тише: «Какого дьявола ему было надо разгуливать по палубе корабля Его Величества, разряженному как пряничный человек?» Молодой человек спустился в лодку, экипаж которой походил на клоунов той же расцветки и отчалил.

Стюард Джека осторожно приблизился, бормоча что-то о «кофейнике из кают-компании», и Стивен предположил:

– Мне кажется, нам хотят сообщить, что кофе готов.

Так оно и было. В процессе поглощения последнего доброжелательность воцарилась вновь, не без помощи свежих сливок, ветчины, яичницы, жареной свинины, остатков французского жженого сахара и апельсинового мармелада Софи.

– Я сожалею, что был так безобразно сварлив только что, по поводу твоих сигар, – примирительно заметил Джек, отодвигая стул и расстегивая жилет. – Прошу, Стивен, кури. Ты же знаешь, мне нравится этот запах.

– Есть! – ответил Стивен. Он разломил сигару на три части, раскрошил одну из них, смочил несколькими каплями кофе, свернул самокрутку, закурил и с наслаждением затянулся.

– С тобой все нормально? Тогда послушай: Бонден, Киллик и некоторые другие сейчас на «Нереиде» и желают вернуться к тебе. Как говорится, о вкусах не спорят, а им, видимо, нравится грубая, деспотическая тирания.

– О! – воскликнул Джек, – как я рад! Это будет как в старые добрые времена. Мало чего я хотел бы так сильно, как вновь быть вместе с ними. Но вот отпустит ли их Корбетт? У него дьявольский некомплект на борту, а ведь я могу только просить о любезности в данной ситуации. А ведь матрос вроде Бондена на вес золота!

– Не похоже, чтоб Корбетт ценил его так высоко, однако. Он дал ему пятьдесят плетей.

– Пороть Бондена!? – заорал Джек, покраснев. – Пороть моего рулевого? Клянусь Богом, я...

Напряженный молодой человек принес известие, что флаг-лейтенант командующего отчалил от берега, а командир «Оттера» от своего судна, и что лейтенант Сеймур посчитал, что капитану Обри это может быть интересно.

– Благодарю, мистер Ли, – ответил Джек и поднялся на палубу. Лорд и леди Клонферт находились все это время далеко за пределами его мыслей, но нынче они настойчиво выдвигались на первый план с приближением гички «Оттера», движимой такими же разряженными клоунами, что и в шлюпке накануне. Сначала гичка была на той же дистанции, что и катер флаг-лейтенанта, но тот задержался возле «Рэйсонейбла», чтоб обменяться репликами с офицером на юте. Обмен затянулся, а тем временем гичка уже ткнулась в борт «Боадицеи».

Клонферт поднялся на борт, легкий, щегольски-красивый, молодящийся, в полной форме, со звездой на груди. На лице его застыло выражение ожидания и беспокойства. Он вспыхнул, когда Джек пожал ему руку со словами:

– Счастлив видеть вас снова, Клонферт. Но мне бы очень хотелось иметь для вас новости получше, пройдемте в каюту.

Только там он продолжил:

– Мне очень жаль сообщить вам, что в результате крайне прискорбного недоразумения мне пришлось покинуть Плимут без леди Клонферт.

– О! – воскликнул Клонферт с несчастным выражением на подвижном лице, – этого я и боялся. Я послал нынче утром запрос, но, мне кажется, записка, которую я послал с одним из моих офицеров, так и не была получена.

– Офицер!? – воскликнул Джек. – Я и понятия не имел, офицер... В этаком наряде?

– Сожалею сэр, что он не заслужил вашего одобрения, – сухо ответил Клонферт. – Это мой обычай – одевать своих людей в мои собственные цвета. Мне кажется, это допустимо на службе, и мои люди разделяют мои склонности. Но готов признать, что это необычно.

– Ну, это может приводить к недоразумениям. Ладно, сейчас все разъяснилось, и я доставил свою чертовски неприятную новость. Я крайне сожалею о случившемся, но, я уверен, леди Клонферт смогла сесть на следующее компанейское судно. Там ей будет куда удобнее, и уже на следующей неделе она может быть здесь – мы двигались довольно медленно. Пообедаете со мной? У нас будет молочный поросенок, а я помню, вы обожали это блюдо на «Агамемноне».

При упоминании корабля Клонферт вспыхнул снова и бросил на Джека подозрительный взгляд, а затем с искусственной сердечностью ответил, что просит его извинить, и что с неохотой он, однако, вынужден удовлетворить предыдущее приглашение, но перед уходом ему хотелось бы поблагодарить капитана Обри за его крайне любезное согласие доставить леди Клонферт на Мыс, он просто поражен, поражен. Клонферту вполне удалось, чтоб у Джека, у которого и так было тяжело на душе, начались угрызения совести, и, если не считать запинки при выходе из каюты, спектакль был им проведен безупречно.

Флаг-лейтенант уже был на палубе, он смеялся и болтал с Сеймуром, пока Джек провожал своего гостя к борту. Внимательным взглядом Джек, тем не менее, углядел, что весельчак привез отнюдь не маловажное устное указание, чего он обоснованно опасался, учитывая тон последнего ночного совещания, но папку с особо важным приказом, перевязанную красной официальной лентой.

Снова в каюте он принял папку, но сперва ему пришлось выслушать сообщение флаг-лейтенанта.

– Адмирал просил меня передать, что ему стало нехорошо сразу после совещания, поэтому он не смог отправить вам приказы раньше, как намеревался. Но он продиктовал их прямо из кровати, как только смог. Фактически он продиктовал их мне – секретарь тоже не в порядке.