Командарм Лукин

— Как это «умыкнул»? — не понял Лукин.

— Я был в Гусино в штабе Мишулина. Он мне рассказал, как дело было. Мишулин направлялся к нам. Мы ждали его. Кстати, к тому времени его дивизия пополнилась батальоном тридцатьчетверок. Представляешь, батальон из Орловского танкового училища! Нам бы эти тридцатьчетверки…

— Дальше, дальше, Алексей Андреевич, — торопил Лукин.

— А дальше Мишулин мне рассказал, что недалеко от его штаба остановились легковые машины. Ну, Мишулин туда. Видит, из машины выходит маршал Тимошенко. И из других машин генералы вышли. Направились к опушке леса. «Значит, не ко мне», — думает Мишулин. Но тут от группы отделился генерал и направился к Мишулину. Это был Курочкин. Поздоровались. Курочкин спросил, кому Мишулин подчинен, какую имеет задачу. «Подожди меня здесь минут десять», — сказал и сам направился к командующему фронтом. О чем они там говорили, Мишулин не знает, но Курочкин вернулся радостный. «Танки пятьдесят седьмой переданы мне». Вот так и умыкнул. Сейчас его главная ударная сила — сто пятнадцатый полк — воюет в районе Борисова, взаимодействует с первой механизированной дивизией Крейзера. Мишулин с батальоном мотострелков вчера сосредоточился в районе железнодорожной станции Гусино.

— Что же осталось в армии? — растерянно спросил Лукин, повернувшись к Шалину.

— Фактически осталась одна дивизия — сто пятьдесят вторая Чернышева.

Командарму показалось, что ослышался. Долгим хмурым взглядом он посмотрел на Лобачева, Сорокина. Те стояли понурив головы. Молчал и Лукин.

— Правда, — негромко заговорил Шалин, — в состав нашей армии включена сорок шестая стрелковая дивизия.

— Где она? — оживился Лукин.

— Часть еще на колесах, едут из Иркутска. Но командир дивизии генерал-майор Филатов уже здесь, занимает оборону, — Полковник Шалин подошел к карте, приглашая жестом Лукина. — Вот здесь, севернее Смоленска, на рубеже Колотвино, Вейно, станция Корявино.

Резкие складки на лице командарма разгладились.

— Так, а где Чернышев?

— Сто пятьдесят вторая заняла рубеж Каспля, Возмище, Буда, станция Катынь.

— Какие силы у немцев против нашего фронта? — спросил командарм.

— Достаточных данных, как я понимаю, Михаил Федорович, у штаба фронта нет, — ответил Шалин.

— Да и в самом штабе сейчас, сам понимаешь, Тимошенко недавно принял фронт, Климовских сдает штаб Маландину, — заметил Лобачев.

— Погоди, погоди, Алексей Андреевич, — остановил Лобачева командарм. — Ничего не понимаю.

— Ба! — воскликнул Лобачев. — Да ты же не в курсе дела!

— Откуда мне быть в курсе? В Шепетовке без связи сидел, потом сюда добирался. Что произошло?

— Штаб фронта почти полностью обновился. Генерал Павлов отстранен от командования. Со второго июля Западным фронтом командует Нарком обороны маршал Тимошенко. Отстранены начальник штаба Климовских и член военного совета Фоминых.

— Отстранен генерал Павлов? — все еще не верил Лукин. — За что?

— Подробности не знаем, но можем догадываться.

— В районе Минска трагедия, — пояснил Шалин. — Несколько наших дивизий попали в окружение. Лишь небольшому количеству людей удалось вырваться. Но деталей не знаем, Михаил Федорович. Штаб нас пока не информирует. Вас наверняка вызовет командующий, возможно, удастся узнать подробности. Пока известно, что против фронта действует танковая группа Гудериана. Наши части отходят, ведут кровопролитные бои. Сейчас оборону держим по линии Лепель, Борисов, Березино, но сплошного фронта нет. Впереди нас дерется двадцатая армия. Она, едва успев сосредоточиться, вступила в бой. Потому-то и передали Курочкину наши танки.

— Сказали, что временно, — вставил Лобачев. — Обещали вернуть.

— А-а, — безнадежно махнул рукой Лукин. — А кто рядом? Кто соседи?

— Девятнадцатая армия дерется под Витебском. Там дело сложное. Конев вынужден бить противника не кулаком, а пятерней, вводить войска в бой прямо с эшелонов. У него нет ни одного полнокровного соединения. Но это все ориентировочные данные, — добавил Шалин. — Точных данных, повторяю, даже в штабе фронта, наверное, нет.

— Да, Ивану Степановичу не позавидуешь, — вздохнул Лукин. — Мы, пожалуй, окажемся в таком же положении… Вряд ли в лучшем. — Лукин, подавляя досаду, неотрывно смотрел на карту. — Две дивизии! А я-то надеялся… Выходит, опять командующий армией без армии. — Он посмотрел на Шалина, перевел взгляд на Лобачева, Сорокина. — Не густо, конечно. Но сибиряки — это сибиряки!

— Товарищ генерал, вас, — перебил телефонист.

Лукин подошел к аппарату.

— Слушаюсь, слушаюсь. Выезжаем. — Лукин положил трубку и повернулся к Лобачеву: — Нас с тобой в штаб фронта.

— На ловца, как говорят, и зверь бежит, — улыбнулся Лобачев. — Поехали, я знаю дорогу.

Штаб Западного фронта находился западнее Смоленска, в селе Гнездово. Лукин с Лобачевым решили ехать в одной машине. Хотелось использовать и эти полчаса пути, чтобы поговорить о наболевшем.

— Что же происходит, Михаил Федорович, полмесяца воюем, а врага не только не бьем на его территории, но оставляем свою. В чем причина? Фактор внезапности или вина командующих фронтами? Не зря, очевидно, Павлова сместили.

— Трудно ответить, Алексей Андреевич. В просчетах будем разбираться потом. Сейчас некогда, воевать надо. Не знаю, что там у Павлова произошло. Могу лишь судить по тому, что произошло на Украине. На себе испытал. Вот ты говоришь фактор внезапности. Конечно, немаловажный фактор. Допустим, там, — Лукин поднял вверх палец, — просчитались в конкретных сроках начала войны. Но на местах-то, я имею в виду западные приграничные округа, знали, что гитлеровцы нападут со дня на день.

— О чем ты говоришь? Ты вспомни ситуацию. Что могли поделать командующие, когда сверху указания — войска к границе не выводить? Что мог поделать Кирпонос?

— Конечно, все мы умные задним числом. Но думаю, что и Кирпонос мог бы кое-что предпринять без особого риска для своей головы. Неужели военный совет округа не мог предпринять то, что было в его компетенции? Очевидно, мог вернуть с полигона свои части: артиллерию, связистов, саперов, организовать учебные марши в направлении оперативного сосредоточения войск, провести штабные учения. Авиацию можно было с учебной целью рассредоточить на полевых аэродромах, тщательно замаскировать самолеты. Да что теперь говорить об этом.

…Попетляв по лесным дорогам, машина въехала на территорию гнездовского санатория, в зданиях которого размещался штаб фронта. Прежде чем представиться новому командованию, Лукин решил выяснить обстановку у нового начальника штаба генерал-лейтенанта Маландина. Лобачев отправился к члену военного совета фронта дивизионному комиссару Лестеву.

Во дворе штаба Лукин неожиданно встретил генерал-майора Климовских. Они были знакомы еще с 1929 года, когда Лукин был начальником отдела в Управлении кадров РККА. Встреча оказалась нерадостной. Климовских сухо поздоровался. Они вошли в беседку, увитую густым плющом.

Лукин раскрыл портсигар.

— Угощайся, Владимир Ефимович.

— Спасибо, накурился, — Климовских сидел, опустив голову, и Лукин не хотел нарушать молчание.

— Вот так, дорогой Михаил Федорович, — наконец заговорил Климовских, не поднимая головы. — Проиграли мы первое сражение с фашистами. Одиннадцать дивизий остались в Налибокской пуще. Вырваться удалось немногим. Остальные или погибли, или взяты в плен — так надо понимать.

Лукин молчал. Он уже знал об окружении наших войск западнее Минска. И теперь думал о тех, кто остался там, за Минском, в белорусских лесах. Тяжело было слышать о гибели многих генералов, командиров и политработников, которые Лукину были хорошо знакомы.

— У Борисова на Березине были первая мотострелковая дивизия полковника Крейзера и Борисовское военное училище, — рассказывал Климовских. — Им было придано несколько тридцатьчетверок седьмого механизированного корпуса. Они на двое суток задержали фашистские танки.

— Якова Григорьевича я хорошо знал еще по Москве, когда был комендантом города. Крейзер командовал полком в Московской, Пролетарской стрелковой дивизии.

Но Климовских будто не слышал Лукина, он продолжал свой печальный рассказ:

— На левом крыле фронта против четырех дивизий четвертой армии генерала Коробкова враг бросил десять дивизий и расчленил армию…

Лукин хорошо знал и Андрея Андреевича Коробкова. Знал еще с тех пор, когда тот работал в Инспекции пехоты РККА и три года подряд инспектировал двадцать третью отдельную Харьковскую дивизию. Это был командир, как говорят, подкованный на обе ноги, грамотный, требовательный и справедливый.

— Угости-ка, Михаил Федорович, папиросой, — неожиданно прервал свой рассказ Климовских. Он прикурил, глубоко затянулся дымом и, глядя в пространство, отрешенно произнес: — Все кончено.

— Что значит — кончено? Нельзя же так, Владимир Ефимович, — пытался утешить Лукин. — Спросят, конечно, строго. Что ж, такая наша доля. Но война только началась, представится возможность искупить вину.

— Твоими бы устами да мед пить, — горестно усмехнулся Климовских. — Мне бы сейчас дали хоть полк! Только вряд ли дадут. Четвертого июля арестовали Павлова, так что… — Климовских резко поднялся, одернул китель, поправил портупею. — Прощай, Михаил Федорович.

— До свидания, Владимир Ефимович.

Климовских горько усмехнулся, покачал головой и ничего не ответил…

Генерал Маландин рассказал Лукину, что из Уральского военного округа прибыла и уже воюет в Полоцком укрепленном районе двадцать вторая армия генерала Ершакова, А левее двадцатой на рубеже Копысь, Новый Быхов сдерживает врага тринадцатая армия генерала Ремезова. Двадцать первая армия генерала Кузнецова ведет упорные бои у Бобруйска и Кричева.

— Жаль, Григорий Кириллович, что шестнадцатую растаскивают по частям, — высказал свое мнение Лукин. — Не лучше бы всеми силами шестнадцатой попробовать ликвидировать прорыв врага из Витебска на Демидов, а девятнадцатую оставить во втором эшелоне. А можно бы шестнадцатую поставить между двадцатой и тринадцатой. Вот здесь, смотрите, как растянулся фронт двадцатой.

— Можно бы, — согласился Маландин, глядя на карту, — да поздно, дорогой Михаил Федорович. Твой мехкорпус и танкисты пятьдесят седьмой дивизии уже вступили в бой. Да и девятнадцатая уже втянута в сражение за Витебск. Не знаю, что получится, но Конев пытается вернуть город.

Командующий фронтом маршал Тимошенко обрадовался Лукину. Он вышел из-за стола и шагнул навстречу:

— Ну, здравствуй, пропащая душа! — Уж на что у Лукина была крупная рука, и та утонула в громадной ладони Семена Константиновича. — Знаем, что крепко дрался за Шепетовку, за Острог. Знаем.

— Можно бы и крепче.

— Вот как? Ну, ну…

— Если бы Ставка не отменила первую директиву Генштаба. Если бы не забрали у меня механизированный корпус Алексеенко.

— Если бы, если бы… — качал крупной бритой головой Тимошенко.

— Да, товарищ маршал, — взволнованно продолжал Лукин. — Если бы моя шестнадцатая, имея тысячу шестьсот боевых машин, да девятый механизированный корпус Рокоссовского ударили, согласно директиве Жукова, на Дубно… — Лукин осекся. Он заметил, что с каждым его словом Тимошенко все больше хмурится и слушает рассеянно. Лукин умолк на полуфразе.

— Так вы, Михаил Федорович, считаете, что Ставка допустила ошибку, повернув пятый механизированный корпус на Западный фронт?

— Нет, я так не считаю. Я говорю, что мне нужен был механизированный корпус под Шепетовкой. Я опасался, что меня взгреют за самовольное решение остаться в Шепетовке и за то, что забрал из корпуса дивизию.

— Победителей не судят, — полушутя проговорил Тимошенко. — К тому же пятый корпус прибыл и уже дерется. Хорошо дерется. Нам бы таких корпусов, как ваш… — Раздался телефонный звонок. Командующий выслушал, обронил короткое «хорошо» и положил трубку.

Лукин молчал. Маршал грузно ходил по кабинету, чуть наклонившись вперед, и словно вдавливал каблуки в ковровую дорожку.

— Не от хорошей жизни забрали с Украины ваш корпус. Главный удар гитлеровское командование наносит в центре, на смоленско-московском направлении. Конечно, огромная опасность и на юге, и там нужны механизированные корпуса. У немцев они есть в большом количестве, и в этом их преимущество. Мы, к сожалению, не успели… — Тимошенко подошел к окну и умолк.

В кабинете повисла долгая и тягостная тишина. О чем задумался маршал? Наверное, о том же, о чем и Лукин.

Лукину было хорошо понятно значение слова «к сожалению», произнесенного маршалом. Тимошенко задолго до войны хорошо понимал, что для ведения будущей войны нужны новые виды вооружения и рода войск. Он разделял взгляды Тухачевского о создании крупных формирований танковых войск. И в 1932 году в Красной Армии, значительно раньше, чем в вермахте, были сформированы два механизированных корпуса. Через два года их было уже четыре. Однако вскоре Нарком обороны Ворошилов выступил против создания крупных подвижных соединений. Лукин помнит выступление Ворошилова на XVII съезде партии. Тогда, в 1934 году, Нарком обороны заявил: «Необходимо прежде всего раз и навсегда покончить с вредительскими „теориями“ о замене лошади машиной, об „отмирании лошади“». А чуть позже он высказал мысль, что такое крупное соединение, как танковый корпус, — дело надуманное и придется, видимо, от него отказаться.

И отказались. Новые механизированные соединения прекратили создавать, а в ноябре 1939 года они были расформированы. Лишь с приходом Тимошенко в мае 1940 года на пост Наркома обороны военное руководство изменило свое отношение к танковым соединениям. Во второй половине того же года приступили к формированию девяти механизированных корпусов, а в феврале и марте 1941 года было решено создать еще двадцать корпусов. Но наверстать упущенное уже не хватило времени: до начала войны оставалось около трех месяцев…

Сейчас в комнате бывшего Гнездовского санатория два военачальника глубоко сожалели об упущенных возможностях, хотя в том и не было их вины. Они прекрасно понимали друг друга. И прекрасно понимали, что с врагом надо сегодня драться и бить врага тем оружием, какое есть сегодня.

— Речь товарища Сталина третьего июля вы слышали? — прервал наконец молчание Тимошенко.

— Нет, — ответил Лукин. — Я был в дороге.

— Обязательно ознакомьтесь. В ней изложены директивы Совнаркома и ЦК ВКП(б). — Тимошенко еще помолчал, потом прошелся по комнате и заговорил, будто сам с собой, не глядя на Лукина: — Слов нет, урон нашему Союзу большой. Нужна выдержка, надо подготовиться так, чтобы последовал ответный удар, в несколько раз больший. Этого можно достичь только организованностью, дисциплинированностью и выдержкой. Пример должны показать коммунисты. Многие сейчас видят только наше отступление. Помогите людям увидеть в перспективе мощь страны. Вы теперь в резерве. Но это такой резерв, который в самые ближайшие дни может войти в соприкосновение с противником. Мы решаем задачу создания сплошного фронта обороны. Сегодня я еще не могу сказать, на каких рубежах сможем его создать, но эта задача должна быть решена. И шестнадцатой армии предстоит тут сыграть немаловажную роль. Так что, Михаил Федорович, не теряйте времени, готовьтесь оборонять Смоленск. По всем данным именно здесь произойдут важнейшие события.

Беспокойство маршала Тимошенко было понятно. В крайне невыгодных условиях пришлось ему начинать командовать Западным фронтом. Отошедшие из приграничных районов ослабленные и разрозненные дивизии отводились в тыл на формирование. Соединения и части 22, 19, 20, 21 и 16-й армий, прибывшие из глубины страны, еще не были полностью сосредоточены и развернуты на рубеже среднего течения рек Западная Двина и Днепр, хотя многие из них уже вели бои.

По плану блицкрига гитлеровское командование рассчитывало прорваться к Москве через Смоленск. Западнее Смоленска должны были быть окружены и уничтожены соединения 20, 19 и 16-й армий. И тогда перед группой армий «Центр» не оставалось бы реальной силы, способной сдержать бросок врага на Москву по самому короткому пути. Начальник генерального штаба сухопутных сил фашистской Германии Гальдер записал в своем дневнике 3 июля: «…не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна…»[4] Он отмечал, что Западный фронт, в тылу которого уже нет никаких резервов, не может больше держаться и что попытки оказать сопротивление приведут только к гибели его еще боеспособных соединений. Не менее самодовольно высказался на следующий день и сам Гитлер: «Я все время пытаюсь поставить себя на место противника. Практически он уже проиграл эту войну»[5].

Так, предрекая заранее поражение Красной Армии, гитлеровское командование приступало к наступлению на Смоленск. Удары должны были наноситься с севера из района Витебска и с юга из района Орши.

Почему же немцы не решились наступать на Смоленск по центру — с запада? Да потому, что там проходили автомобильная и железная дороги Москва — Минск. Враг понимал, что советское командование уделит особое внимание обороне важнейших коммуникаций. Значит, надо обойти эти дороги с севера и с юга. Благо стояла июльская жара, которая высушила даже некоторые болота. Так что опасаться бездорожья гитлеровцам не приходилось.

Выйдя в первых числах июля к Западной Двине на полоцком направлении у Витебска и к Днепру, враг изготовился к новому удару. Против Западного фронта он сосредоточил двадцать девять дивизий, создав здесь двойное превосходство в людях, артиллерии и самолетах и почти четырехкратное в танках. На направлениях главных ударов преимущество немцев в живой силе и технике было еще большим.

И грянул бой…

10 июля группа армий «Центр» перешла в наступление. Ее ударные силы прорвали оборону Западного фронта под Витебском и в районе Шклова. Танковые клинья противника устремились к Смоленску.

Так началось Смоленское сражение.

В тот же день маршал Тимошенко вызвал генерал-лейтенанта Лукина, дивизионного комиссара Лобачева и полковника Шалина.

Тимошенко стоял у карты. Поздоровавшись, он сразу поставил задачу:

— Ваша армия должна перекрыть все дороги в Смоленск с севера и юго-запада. Ни в коем случае нельзя пропустить врага севернее Смоленска на Ярцево и южнее — через Красный.

Лукин слушал маршала, смотрел на карту и думал, как же выполнять такую задачу? Чем перекрывать эти направления?

— При всем желании, товарищ маршал, — заговорил Лукин, — сплошного фронта обороны создать невозможно, в армии очень мало войск.

Наступила пауза. Все понимали, какая катастрофа может постигнуть защитников Смоленска, если враг обойдет фланги и замкнет кольцо где-нибудь у Вязьмы или между Смоленском и Вязьмой. В этом кольце окажутся три армии.

— На подкрепление рассчитывать не будем. Попробуйте обойтись своими силами. Думайте.

— Думаю, товарищ маршал, — спокойно произнес Лукин. — Я думаю о Шепетовке.

— Шепетовка. Мы в Ставке знали, как вы крепко держали этот город. А ведь у вас там тоже было очень мало войск.

— В Шепетовке противник также все время обтекал фланги. Выручали подвижные отряды.

— Так, так, — заинтересовался Тимошенко. — Что же это за подвижные отряды?

— В состав отряда я включал батальон пехоты, один-два дивизиона артиллерии, пятнадцать-двадцать танков.

— Но ведь отряды подвижные. На чем они двигались, если у вас не было транспорта?

— Машинами помог военкомат. Мобилизованные из народного хозяйства автомобили он отдал мне. Каждый отряд как сжатый кулак. Я их бросал на самые опасные участки. И дрались они здорово.

— Это, Михаил Федорович, то, что нам сейчас надо… — Тимошенко помолчал, обвел всех взглядом: — Вот видите, товарищи, уже первые дни боев дают нам уроки, которые никакими академическими курсами не были предусмотрены. Ежедневно, да что там ежедневно — ежечасно меняется обстановка. Разве там, в Ставке, могут предвидеть, что и когда произойдет на том или другом участке, чтобы дать рекомендацию, приказать командующему армией действовать так или иначе. Кто из нас мог предположить, с чем столкнется Лукин в Шепетовке? Оглядываться ему было не на кого и помощи ждать было не от кого. Он самостоятельно принял решение, самое верное решение, создав подвижные отряды. Это уже опыт. Пусть малый, но опыт. Создавайте, Михаил Федорович, подвижные отряды, прикройте ими фланги Смоленска. Понимаю, что сил у вас мало. Чем я могу помочь? Помогу с транспортом. Выделю, сколько смогу, танков. Отдам приказ: все части Смоленского гарнизона подчинить вам. Кроме того, все, что будет прибывать по железной дороге, подчиняйте себе. Берите оборону Смоленска в свои руки, письменный приказ не задержится.

Уже прощаясь, Тимошенко каким-то мягким, спокойным голосом обратился ко всем, но глядя при этом на Лoбачева:

— Надо внушить командирам и красноармейцам, что успех противника временный. Наступит срок, и враг покатится назад. И еще. Поступают сведения, что многие бойцы, особенно вновь прибывшие, боятся танков. Надо бороться с танкобоязнью, внушать бойцам, что вражеские танки не так страшны. Они горят. Конечно, у нас еще мало противотанковой артиллерии, но даже бутылки с зажигательной смесью — грозное оружие в руках смельчаков.