Саракш: Кольцо ненависти

— Послушайте, дядюшка Каан, скажите честно, почему вы не хотите ехать к нам?

— Честно? А разве сейчас принято говорить честно? Все врут на каждом шагу, потому что все торгуют, а не обманешь — не продашь. По радио говорили, что Неизвестные Отцы подло обманывали народ целых двадцать лет, но я за все те годы не видел столько лжи, как сейчас. Честно ему скажи…

Он решительно наполнил рюмку, выпил, подцепил вилкой маленький кусочек рыбы и прожевал — торопливо, словно боясь, что его у него отберут.

— Месяц назад была организована инвестиционная компания «Золотая шахта». Нам говорили — честно, очень честно! — что мы получим сто процентов прибыли, если вложим наши деньги в эту компанию. И действительно, первые вкладчики удвоили свои капиталы, и тогда люди понесли в «Золотую шахту» все свои сбережения. А три дня назад этот мыльный пузырь лопнул: двери управления компании закрыты, никого нет, и только ветер гоняет по мостовой никчемные бумажки с печатями и очень красивыми рисунками. Мадам Го рыдала — она продала все, что у нее было, и еще залезла в долги, надеясь вырваться из нищеты и спокойно прожить свои последние годы. И что ей теперь прикажете делать?

Тяжелое наследие башен, подумал Максим. Они привыкли верить слову печатному и слову сказанному, особенно с высокой трибуны или по радио, они не сомневались и потому даже не задавались вопросом, откуда может взяться такая прибыль — из вакуума?

— А внучка мадам Го? Хорошая, красивая, славная девушка, бедняга Гай так на нее смотрел… Она участвовала в конкурсе красоты «Звезда столицы», и чтобы попасть в число призерок и получить ангажемент в пандейский шоу-балет «Лесные красавицы», ей пришлось пройти через постели трех организаторов конкурса, — дядюшка Каан крякнул и посмотрел на Раду. — А кончилось тем, что вместо балета «Лесных красавиц» она оказалась в хонтийском публичном доме, ее туда продали. И никто — никто! — даже пальцем не шевельнул.

На впалых щеках дядюшки Каана проступили красные пятна. Он говорил, говорил, говорил — ему нужно было выплеснуть наболевшее, ему нужно было, чтобы его выслушали: кому еще он мог все это высказать?

— Все помешались на деньгах… — старик снова наполнил рюмку, но пить не стал. — Я не смотрю телевизор — телевидение стало куда страшнее, глупее и грязнее, чем было при Отцах. На любом канале голые женские тела, кровь и трупы и многосерийные комедии, где надо смеяться по сигналу, когда раздастся смех за кадром… А трансляция заседаний вашего Временного Совета — это уже не комедия, это прямая передача из зоопарка, из вольера с приматами.

Да, думал Мак, к дядюшке Каану явно вернулась способность критически оценивать все происходящее. Вот тебе и кабинетный ученый, анахорет не от мира сего. А ведь мне обо всем этом пришлось узнать — и о финансовых пирамидах, и о бандитах-рэкетирах, и о торговле женщинами, и о коррупции в органах власти, сверху донизу. Я читаю статистические сводки и отчеты, мне это по должности положено, но одно дело колонки цифр и сухие факты, за которыми не видно живых людей, и совсем другое дело, когда эти цифры и факты обретают плоть и кровь и оборачиваются людьми, которых ты знаешь, — такими, как Илли Тадер или та же мадам Го.

— В свое время коллега Шапшу высказывал одну гипотезу по поводу того, почему вымерли древние звери — могучие, бронированные, с большими клыками и острыми когтями. Я, конечно, смеялся над ним и доказывал, что это ненаучная чушь, а теперь вот я думаю, что Шапшу был не так уж и неправ. — Каан немного подумал и пригубил свою рюмку, осушив ее до половины. — Древние звери вымерли оттого, что перестали заботиться друг о друге, они стали каждый сам по себе — они ведь были такие большие и сильные! Они превратились в стадо одиночек, где каждому на каждого плевать. И тогда другие звери — маленькие, хитрые и очень проворные — постепенно истребили больших. Они подкрадывались к ним по ночам, прокусывали горло и выпивали кровь, они разоряли гнезда и пожирали яйца гигантов, а те ничего не могли сделать — ведь они были каждый сам за себя и никто за всех. Так и мы сейчас — мы перестали быть народом, утратили все, что нас объединяло… Нам было тяжело, да, но мы трудились. Мы разбирали радиоактивные развалины и надеялись, что наши дети будут жить лучше нас. Мы были винтиками тупой машины, как сейчас говорят, но мы были вместе. А сейчас мы все врозь: каждый считает себя свободной личностью и требует, чтобы все вокруг уважали его права. Однако при этом он забывает, что у всех остальных тоже есть права, такие же точно права, и что кроме прав существуют еще и обязанности. Но об этом мы помнить не хотим, а тем временем маленькие хитрые звери тихо подкрадываются к нам в ночной темноте, присасываются и деловито пьют нашу кровь.

— Дядя, не надо, — жалобно попросила Рада. — Не надо, а?

— А почему не надо, собственно говоря? — старик взъерошился. — Твой муж попросил меня сказать честно, вот я честно и говорю. Вы хотели знать, молодой человек, почему я не желаю ехать к вам, да? Скажу, — он снова ухватился за рюмку. — Вы, Мак, я знаю, один из руководителей этой вашей новой революции, большой вождь, генерал-предводитель. Вы один из тех, кто сломали старую систему, — у вас свои убеждения, и я не буду спорить с вами, рассуждая о том, правильные они или нет. Вы действовали, а вы спросили нас, хотим ли мы перемен? Я помню времена Империи, я жил при Отцах, и я знаю, что было хорошо и что было плохо и при Неизвестных Отцах, и при Его Императорском Величестве. И я не могу сказать, что сейчас все стало гораздо лучше, — нет, не могу, хоть мне и говорят, что Империя — это было плохо, а диктатура Отцов — это еще хуже. При Неизвестных Отцах люди не ходили по улицам с оружием, шарахаясь от собственной тени, и если бы на какой-нибудь столичной улице раздался хотя бы один выстрел, то через пять минут там появились бы бравые солдаты Легиона и на этом все бы и кончилось. А при отце-государе Императоре проворовавшихся чиновников казнили на площади — публично, все это видели и знали, за что карают этих людей.

Привычка к покорности, подумал Максим, привычка к рабской жизни. Кто-то там за меня все решает, а мне остается только следовать за перстом указующим. Стадо, охраняемое собаками и пасущееся на отведенной лужайке, за пределы которой никто не смеет выйти. Не слишком гуманно, согласен, но разве гуманнее убрать сторожевых псов и выпустить на овец стаю голодных волков, а потом стоять в сторонке и наблюдать, как этих овечек будут рвать на части, утешая себя тем, что это-де естественный отбор и что самые жизнеспособные особи выживут и дадут отборное здоровое потомство? И это ведь не овцы, это — люди, пусть даже люди несовершенные, разве можно так с ними обращаться?

— Вы развалили старую систему, Мак, — дядюшка Каан допил рюмку и закашлялся, содрогаясь всем своим тщедушным телом. — Гхм-гх… Но вы сломали не только систему, вы сломали жизнь множеству людей, и вы за это в ответе. — Старик поставил рюмку на стол, она упала набок и покатилась; Рада едва успела ее поймать на самом краю стола. — И я не хочу жить в тепле и уюте, оплаченном жизнями тысяч и миллионов людей, Мак. Вы дали нам свободу — а зачем нам такая свобода?

Глава 3

ЛЕСНАЯ ВЕДЬМА

О чем ты все время думаешь? — Рада тихонько дотронулась кончиками пальцев до щеки Максима. — Ты где-то далеко-далеко, ты уходишь, и мне становится так одиноко, — она завозилась, устраиваясь поудобнее на сгибе руки Максима, словно котенок, которому очень хочется, чтобы его погладили, и коснулась губами груди землянина. — Что тебя беспокоит?

Что я могу ей сказать, подумал Максим. Как оказывается трудно бывает найти очень простые и верные слова, такие, чтобы тебя поняли… Хорошо еще, что мне удалось найти эти слова для дядюшки Каана. «Вы обвиняете меня, — сказал я ему, — и вы правы: я сам чувствую себя виноватым. Но дайте же мне возможность хотя бы немного загладить мою вину, начав с малого! Из-за меня погиб Гай, из-за меня чуть не погибла Рада, когда ее начали вырывать друг у друга сильные мира сего, из-за меня несчастны многие, и вы в том числе. Я не бог, я не могу помочь всем и сразу, и даже постепенно вряд ли смогу это сделать. Но вам — вам я могу хоть немного помочь, пусть моя помощь станет маленькой каплей в чаше искупления, как говорили ваши древние философы. Надо же с чего-то начинать, разве не так?» И старик сник, его ершистая злость куда-то ушла, и он, поупиравшись для виду, дал себя уговорить и согласился на переезд. Он сидел и смотрел, как Рада собирает его вещи (их и было-то всего ничего), и даже покрикивал на нее, когда она, по его мнению, не слишком бережно обращалась с его драгоценными книгами. А потом он сидел в машине, придерживая стопки своих книг, и лишь изредка бросал настороженные взгляды в темноту, проглотившую автомобиль. Первое время дядюшка чувствовал себя в Департаменте Странника неуверенно, как рак-отшельник, которого бесцеремонно извлекли из его раковины, но потом освоился и ожил, и мне стало хоть чуть-чуть легче на душе: доброе дело остается добрым, даже если оно очень маленькое и касается не миллионов людей, а всего-навсего одного-единственного человека. И кто сказал, что легче сделать счастливым одного человека, чем сто или тысячу? А теперь вот Рада… Она чувствует, что мне неспокойно, и переживает: и за меня, и за себя — она ведь давно уже нас не разделяет, мы для нее единое целое, она растворилась во мне и подспудно ожидает того же и от меня.

Он осторожно провел ладонью по мягким волосам Рады, и та тут же уткнулась носом ему в подбородок, и он ощутил теплое ее дыхание — легкое, как дуновение ветерка, запутавшегося в густой лесной траве. Может, прав был Сикорски, и ему, Максиму, надо было просто забрать Раду и вернуться вместе с ней на Землю, в привычный добрый мир, где нет грязи, подлости, злобы, жадности и лжи, и забыть Саракш как страшный сон? Пусть этой планетой занимаются профессионалы, он же, в конце концов, не прогрессор! «Что, добрый молодец, кишка тонка? — произнес ехидный внутренний голос. — Наломал дров — и в кусты, наслаждаться своим маленьким личным счастьем? Прошел через колдовской лес, сразил дракона, развалил по камушку злодейскую твердыню, спас летаргическую принцессу, развеяв мрачный морок, и получи награду? (Каммерер вспомнил, как шел в радиоактивном лесу в первые часы пребывания на Саракше.) А мусор грязный пусть за тобой другие убирают, не царское это дело. Несподручно нам по кирпичику строить-созидать, нам бы ломать-сокрушать непотребство всякое, чтобы глаза не мозолило и совесть нашу чуткую не тревожило. Домой захотелось? А ты забыл, что мир-то твой тоже не сразу строился и много в нем было такого, о чем и вспоминать не хочется? Нет, мил друг, взялся за гуж, так полезай в кузов!». Нет, возразил Максим ехидному внутреннему собеседнику, эта пословица звучит как-то по-другому. «Тоже мне, знаток старинных пословиц, — обиделся внутренний голос. — Ты лучше скажи, братец, что ты дальше делать намереваешься, а? Пока что от всех твоих благих порывов толку — ноль целых, ноль десятых, и никаких подвижек к лучшему не наблюдается, а на одних добрых намерениях далеко не уедешь. Помнишь, в какие теплые края благими намерениями дорожка вымощена?»

Внутренний голос умолк. Рада тихо уснула, и Максим старался не шевелиться, чтобы ее не разбудить. Устал я, подумал он. Мне душно здесь, в этом мире, который я так самонадеянно вознамерился спасти и облагодетельствовать. Вокруг меня смыкается какое-то трясинное кольцо; я вижу всех этих людей насквозь, и эта моя обретенная здесь способность меня отнюдь не радует, скорее наоборот. Я устал дышать гнилью, устал от бесконечной лжи и от бессилия что-либо изменить. Я смотрю на всех этих людей, читаю — то есть угадываю — все их несложные мыслишки, и мне становится тошно, и земной гуманизм слезает с меня, как упаковочная пленка с механозародыша, и мне хочется стрелять или даже душить их голыми руками. Прогрессор — это катализатор, как говорит Странник, а мне вот кажется, что все мы — и я, и даже умница Рудольф Сикорски, который не мне чета, — просто капли чистой воды, упавшие в стоячий затхлый пруд и растворившиеся в нем бесследно. Стрелять и взрывать — это мелочи, детские шалости, а ты попробуй-ка поднять к свету всю эту серую аморфную громаду, которая расползается и шлепается обратно грязными комьями, липнущими к ногам. Да, есть здесь, на Саракше, люди, настоящие люди, но их слишком мало — критическая масса не набрана, а без нее реакция не пойдет, нет, не пойдет.

Мне надо встряхнуться, сказал себе Максим, административная работа — это не по мне. Я не собираюсь отступать, бежать, бросать начатое дело и прятаться в кусты — мне всего лишь нужно делать то, что у меня получается и где от меня будет больше пользы. Вчера на очередном заседании Временного Совета что-то такое было, Странник о чем-то упомянул, вскользь, мимоходом, но меня это почему-то сразу заинтересовало. Что же там у нас было, о чем говорили? Очередной коррупционный скандал, дело фальшивомонетчиков, волнения на военных заводах, продовольственный вопрос… Нет, это все рутина, тягучая рутина, то же, что позавчера и третьего дня, только имена, названия и цифры другие. Новости с Юга? Нет, что-то другое… Вспомнил! «На пандейской границе какое-то неясное оживление», — сказал Рудольф, и когда он обронил эту фразу, он посмотрел на меня, и я сразу же заинтересовался, но потом забыл, потому что речь зашла о недоверии действующему Исполрешу, о досрочных выборах и о связях армейской верхушки с организованной преступностью. Пандея, Пандея, а что я вообще знаю о Пандее?

Максим тихонько высвободил руку, на которой спала Рада — она пробормотала во сне что-то невнятное, но не проснулась, — встал, поправил одеяло, укрывая Раду от ветра из приоткрытого окна; неслышно ступая, вышел из спальни и закрыл за собой дверь. Накинул пижаму и прошел в кабинет. Зажег настольную лампу — световой круг выхватил из темноты его рабочий стол, заваленный бумагами. Где это тут у нас? Ага, вот!

Он выудил с книжной полки увесистую книгу, на обложке которой был изображен конный рыцарь в доспехах. Книга была старинной, еще довоенной, очень довоенной, и пахла она древностью — пылью веков, — и напечатана она была угловатым имперским шрифтом, отмененным вскоре после военного путча Неизвестных Отцов. «Габеллу-Ниспровергатель. Протазан пронзает горы. Хроники пандейского похода» значилось на ее титульном листе и пониже, помельче — «Собрание раритетов Е.И.В. Хранилища, в особых случаях для дарения предназначенных».

«Ведьмы обитали в северных лесах исстари, — прочел Максим, наугад раскрыв книгу. — Святой подвижник Туку, осиянный благодатью Мирового Света, припадая к стопам Его Величества и взывая к неизреченной мудрости Его, сообщал странное, отчего посеяно было в сердцах немалое смятение…»

* * *

Телега угрожающе накренилась на ухабе, и лежавшая на ней грузная туша бомбарды — кургузая уродливая труба, сделанная из сваренных вместе толстых полос кованого железа, скрепленных набитыми на них железными обручами, — дрогнула, намереваясь соскользнуть. Защелкали кнуты; лошади, храпя и силясь встать на дыбы — невозможное дело для мощных северных тяжеловозов, — натужно выворачивали шеи, возвращая повозку на ровную дорогу. Капитан в помятой каске и потертом нагруднике что-то закричал, зло и отрывисто; солдаты муравьями облепили скособочившуюся телегу со всех сторон, удерживая норовистый груз: если бомбарда вывалится, плетей не миновать никому.

«Массаракш, — угрюмо размышлял Габеллу, наблюдая за возней, — сколько хлопот с этими неуклюжими чудовищами… Сначала их надо довезти, для чего потребно множество лошадей, потом уложить на деревянную колоду и упереть заднюю часть орудия в земляную насыпь, усиленную деревянным срубом. Канонир засыплет порох; солдаты, пыхтя от натуги, закатят в ствол каменное ядро. Затем к задней части бомбарды подтащат приставное дно и закроют трубу, плотно подперев дно клиньями и бревнами, чтобы при выстреле огонь не вылетел назад. И только потом к запальному отверстию поднесут раскаленный железный прут, и бомбарда с грохотом, окутавшись клубами едкого дыма, выплюнет ядро, летящее на тысячу шагов. Это далеко, но пройдет не меньше часа, прежде чем можно будет сделать следующий выстрел. А час — это много, за час можно и выиграть и проиграть битву. И я ни за что не взял бы с собой эти несуразные сооружения, но без них трудно брать горные замки лесных язычников с крепкими стенами, сложенными из дикого камня. Но и с бомбардами эти осады стоят большой крови, и дорого обходятся короткие яростные стычки в лесу, когда отовсюду летят беспощадные стрелы — ведьмы стреляют без промаха».

Маршал вспомнил, что не далее как вчера паж, подававший ему боевой шлем, вдруг рухнул как подкошенный, упав ничком к ногам Габеллу. Из затылка пажа торчала короткая толстая стрела, а когда тело юноши перевернули, то увидели, что из правой его глазницы высунулось острое жало наконечника — стрела пробила голову насквозь. Опытные вояки, прошедшие с Габеллу не одну тысячу лиг по дымным дорогам Юга и скрещивавшие мечи и с лихими баронами-разбойниками, и со скороспелыми заносчивыми королями, спешившими объявить себя владыками всех земель от моря и до гор, и с кочевниками Крайних Пустынь, поедавшими сырое мясо и пившими горячую кровь, долго не могли понять, как это слабые женские руки могут сгибать лук, мечущий на пятьсот шагов стрелы, пробивающие броню. Но потом поняли: во-первых, руки лесных амазонок оказались не такими уж и слабыми, а во-вторых — пандейские воительницы были вооружены не только луками, но и воротковыми самострелами, легкими и компактными. И очень неуютно чувствовали себя ветераны южных походов на узких просеках, окруженных высокими деревьями с густыми кронами, в которых мог прятаться кто угодно…

В бряканье амуниции и тихий говор марширующей пехоты ворвался глухой стук копыт. Из-за поворота змеившейся дороги вылетел всадник, горяча и без того взмыленного коня, пронесся вдоль колонны и осадил своего скакуна у невысокого холма, на котором расположился маршал Габеллу с офицерами штаба.

— Засада, о светоч острия! — выкрикнул он, натягивая поводья. — Передовые пикеты обстреляны лучниками! Их не обойти — справа болото, слева непролазная чащоба!

Опять засада, раздраженно подумал имперский маршал, все как вчера, и позавчера, и как третьего дня. И снова невидимые лесные стрелки отойдут, не принимая боя, как только железные шеренги его батальонов, сомкнув щиты «черепахой», двинутся напролом. И снова он недосчитается десятка-другого солдат — это вроде бы и немного, но когда каждодневные десятки складываются в сотни, из которых затем получаются тысячи…

— Зажечь лес! — отрывисто бросил Габеллу. — Арбалетчики — вперед! Щитоносцам — прикрыть стрелков!

Все приходится делать самому: испытанные капитаны, привыкшие к равнинам Юга, теряются в этих проклятых зарослях и делают ошибки. А три дня назад допустил ошибку и он сам, светоч острия разящего клинка отца-императора, — сгоряча повесил капитана Инзу, завязшего в болоте и положившего под стрелами амазонок полсотни солдат. Не надо было этого делать, хватило бы ему и плетей — теперь начальники рот чересчур осторожничают, не желая совать голову в петлю, и как бы не пришлось вешать кого-нибудь еще, теперь уже за нерадивость и трусость.

…Сырой лес загораться не желал — в подлеске струились бесчисленные ручейки, и зажечь мокрую чащу можно было, только обложив вековые деревья хворостом до середины ствола или хотя бы на высоту человеческого роста — затея явно немыслимая. Стрелы летели и летели, однако закованная в броню от глаз до пят железная змея имперской пехоты, густо обросшая щетиной алебард и протазанов, упрямо вгрызалась в пандейские леса, нацеливаясь на Гааг-До — крепость на быстрой реке, откуда торные дороги, петляя в межгорьях, паутиной расходились по всей северной Пандее, к ее городищам и святилищам древних языческих богов, хранящих тайны пандейской магии…

«Сегодня погиб генерал-интендант Арсу, — записал на пергаменте преподобный аббат Туку, летописец похода (и по совместительству — бдительное око Святого Престола). — В сих лесах опасность таится за каждым стволом древесным. Дряхлый с виду старец вырос злым чудом прямо из пыли дорожной рядом с конем его милости и деревянным своим посохом без натуги чрезмерной пробил двойной панцирь Арсу. Изрубленный алебардистами грязный дервиш умер быстро, а господин генерал расставался с жизнью долго и мучительно, изрыгая хулу и брань и обильно харкая кровью. В сердцах солдат поселяется робость, и только мои молитвы ежедневные укрепляют дух воинства отца-императора».

Да, скромный летописец явно хотел оставить посильный след в истории, отметил Максим, переворачивая страницу.

* * *

У Гааг-До пандейцы приняли бой. Вынуждены были принять: поредевшая, но все еще могучая армия маршала Габеллу вышла туда, откуда ее мечи могли поразить Пандею в самое сердце. Фланги пандейского войска упирались в лес, и светоч острия разящего клинка отца-императора нанес фронтальный удар панцирной кавалерией, рассчитывая смять ряды лесных воинов тяжким разбегом стали. Расчет не оправдался: имперские рыцари напоролись на «чеснок». Лошади калечили ноги на щедро рассыпанных в густой траве четырехконечных железных колючках и сбрасывали седоков; стальная волна всадников дрогнула и смешалась, атака захлебнулась под тучами стрел, и тогда из-за холмов вынеслась пандейская конница. Элита лесного народа, сыновья и дочери вождей кланов рвались в бой, сбивая в кучу и гоня перед собой доселе непобедимых имперцев. Чаша весов заколебалась…

Битву переломили бомбарды. Железные трубы метнули навстречу пандейцам вихрь рубленого железа, засыпанного в стволы бомбард вместо каменных ядер. Пушки дали всего один залп, реальный эффект которого был невелик, но пандейцы не имели огнестрельного оружия, знали о нем только понаслышке и были ошеломлены. Габеллу заслуженно считался лучшим полководцем Империи: он не преминул воспользоваться замешательством лесных воителей. Перестроившаяся имперская кавалерия опрокинула горячую пандейскую конницу и погнала ее, устилая землю поверженными лошадьми и распластанными телами людей.

Отступающая конница расстроила ряды пандейской пехоты. Пандейцы не успели еще восстановить свои боевые порядки, как на них молотом обрушился сомкнутый строй пеших имперских латников.

От железного лязга дрожали холмы и трепетала листва на деревьях. Резались жестоко и беспощадно, наваливая кучи трупов, и к вечеру имперцы взяли верх: выгнувшаяся линия пандейцев дрогнула, разорвалась и рассыпалась, быстро превращаясь в скопище беглецов, искавших спасения в окрестных лесах и за стенами крепости. Имперские стяги качнулись и двинулись вперед, и уже утром взрыкнула первая бомбарда, пославшая в сторону зубчатых башен Гааг-До первое ядро.

«Лесные дикари склонились перед мощью имперского оружия», — записал аббат Туку.

Красиво писал монах, подумал Максим, преподобный Туку, чем-то осиянный… Или осененный? Блеск оружия, плюмажи из перьев на иссеченных шлемах, победные знамена, реющие на ветру… А на самом деле все там было грязно и смрадно: люди, одетые в душное железо и сбившиеся в многотысячную толпу, с рычанием и воем самозабвенно вскрывали друг другу грудные клетки, животы и черепа уродливыми железными инструментами, ни для чего другого не предназначенными. И мозг, средоточие разума, разбрызгивался студнем по щитам и лезвиям топоров, и лопались под ногами кишки, вывалившиеся из распоротых животов, и стонали раненые, и кричали в смертной тоске умирающие. И люди, живые люди, превращались в отвратительно выглядевшие гниющие трупы… Какая все-таки мерзость это дикое саракшианское средневековье… А чем лучше местное цивилизованное нововековье с его атомными грибами и всеми прочими прелестями?

* * *

Башня покачнулась, дрогнула, осела и осыпалась, разваливаясь на каменные обломки. Взлетела туча седой пыли, насыщенной мелким крошевом; с шорохом раскатились осколки, царапая неровные спины вывороченных глыб, уложенных в основание башни. «Порохом рвать быстрее, — подумал Габеллу, наблюдая, как солдаты оттаскивают от руин громоздкий таран, бревно которого еще раскачивалось, — но война не окончена, и порох нужен для бомбард, приводящих гордых амазонок в ужас. Так что придется разрушать это змеиное гнездо без помощи пороха — ничего, время у меня есть».

Над развалинами Гааг-До стлался черный дым: камни не горят, но во взятой крепости хватало деревянных построек. Кое-где слышались крики и даже звон клинков — последние защитники пандейской твердыни еще продолжали драться, бессмысленно и безнадежно, и умирали на окровавленных камнях.

— Господь благословил ваше оружие и даровал вам победу, светоч острия, — елейным голоском проговорил преподобный Туку, стоявший рядом с Габеллу.

— Господь благоволит сильным и смелым, преподобный отец, — ответил маршал, сдерживаясь, чтобы не сказать лишнего. Габеллу не любил попов, а этого хитрого аббата он и на дух не выносил, однако вынужден был терпеть его присутствие: со Святым Престолом считается сам отец-император.

Из пелены оседающей пыли показалась небольшая кучка людей. Пленные — с десяток истерзанных пандейцев, окруженных солдатами с протазанами наперевес. Лесные воины не сдавались, сражаясь до конца и умирая, да и сами имперцы не слишком охотно брали их в плен — разве что повинуясь строгому приказу.

Аббат Туку оживился, а наметанный глаз маршала сразу выхватил из кучки пленных высокую темноволосую женщину в иссеченной кольчуге. Лицо амазонки было в крови, но когда Габеллу поймал ее взгляд, сердце сурового маршала, светоча острия и опоры трона Его Величества, вдруг сдвоило удары: глаза пленницы горели раскаленными угольями. Руки ее были связаны и даже скованы цепями — имперцы уже знали, на что способны воительницы лесов: они умудрялись змеями выскальзывать из пут, выхватывали откуда-то из-под одежды и из волос небольшие зазубренные диски и метали их, безошибочно попадая в щели забрал.

— Ведьма, — тихо произнес кто-то из офицеров. — Они умеют залезать в души…

— Отродье дьявола, — злобно прошипел аббат. — Святой Престол повелевает немедля отправлять таких на костер!

Габеллу промолчал. Он вдруг почувствовал, что дорого дал бы за то, чтобы эта ведьма, красивая какой-то дикой и необузданной красотой, оказалась бы не на костре, а на его походном ложе, пусть даже это грозило бы маршалу серьезным осложнением отношений с церковниками. Что могут знать эти попы о любви, хотя и ходят слухи об их «священных» оргиях? И неужели он, Габеллу-победитель, окруженный преданным ему войском, откажется от заслуженной награды из страха перед чернорясниками? Да никогда! Пусть аббат Туку жарит кого угодно, но только не эту женщину — так хочет он, имперский маршал Габеллу, светоч и опора!

— Пандейские ведьмы не годятся в наложницы, — негромко сказал отец Туку.

«Что он, мысли мои читает?» — изумился полководец.

— Их любви невозможно вкусить против их воли: богопротивным своим колдовством они превращают мышцы своего тела, в том числе и мышцы лона, в камень, и мужская плоть не в силах этот камень преодолеть.

— Откуда ты это знаешь, святоша? — Габеллу не выдержал. — Сам пробовал, да?

— Пути познания многочисленны, — аббат скромно потупился. — Чтобы узнать, что огонь жжется, совсем не обязательно касаться его рукой. Ведьму можно изнасиловать только кинжалом, но это, — преподобный вдруг гнусно хихикнул, — значит просто убить ее… очень оригинальным способом.

Маршал снова посмотрел на пленницу. В глазах амазонки полыхало беспощадное злое пламя, и Габеллу понял, что надеяться на ее добровольную любовь так же безрассудно, как с десятком телохранителей прорубиться через все Срединные Королевства и степи варваров до южной оконечности материка, до мыса Драконий Клык, где расположена столица разбойничьего княжества Ондол.

— Будь по-твоему, преподобный, — хрипло произнес Габеллу и отвернулся.

Он еще не знал, что эта женщина будет сниться ему до конца его дней и что он до глубокой старости будет сожалеть о том, что не попытался сделать невозможное…

«А когда мы ворвались в святилище, — сообщал аббат Туку, — то застали там десяток ведьм, дравшихся с остервенением бешеных волчиц. Они полегли, сражаясь, а мы нашли там каменного истукана, отвратительного видом. Идол являл собой статую женщины, свирепой ликом и с голой грудью, а на шее ея висело ожерелье, составленное из срамных уд мужских, отрезанных, по всей вероятности, от убиенных солдат наших. И когда солдаты это узрели, то пришли они в ужас и неистовство, и в дальнейшем избивали лесных дикарей без разбора…»

…Амазонка взошла на костер спокойно, презрительно глядя на толпившихся вокруг имперских солдат. Она молчала, и только когда политые маслом дрова вспыхнули и огонь вздыбился широким красным парусом, закричала пронзительно, перекрывая гул пламени:

— Слушайте и знайте, черви, полагающие себя людьми! Я, Итана, жрица Духа Лесов, прорицаю! Придет время, и придет тот, кто даст начало новой расе, расе истинных людей, а все ваши потомки сгинут, отравленные эхом страшного оружия, убивающим поколения! А-а-а-а-а!

Пророчество, подумал Максим, закрывая книгу. Ну, это уже сказки. Обойдемся как-нибудь без пророчеств — у нас и без них хлопот полон рот.

* * *

— Это хорошо, Мак, что ты сам хочешь взяться за это дело, — Сикорски побарабанил пальцами по столу. — Я, признаться, подумывал о тебе, подходишь ты для этой миссии… по многим параметрам, — он изучающе посмотрел на Максима. — Стрелять тебе, полагаю, не придется, хотя — кто знает. Но лучше все-таки обойтись без стрельбы, нам совсем не нужен еще один фронт — если ты не забыл, с Хонти мы все еще находимся в состоянии войны, официально мира никто не заключал. Впрочем, никто и войны не объявлял, просто поехали наши славные танки через границу и нарвались на атомные мины; дальнейшее тебе известно. В Хонти закипает терпкое варево, и хонтийцы до сих пор не ринулись на Республику только потому, что у них там идет вялотекущая гражданская война, в которой попеременно берет верх то Хонтийская Уния Справедливости, то Хонтийская Патриотическая Лига.

Эту гражданскую войну, подумал Максим, инициировали земляне-прогрессоры — во спасение бывшей Страны Неизвестных Отцов, а ныне Республики. Благими намерениями… Однако вслух он ничего говорить не стал — какой смысл?

— Пандея пока безмолвствует, — продолжал Странник, — но в ее давней и очень пылкой любви к Старой Империи — неважно, как эта Империя сейчас называется, — сомневаться не приходится.

— А что оно такое есть, Пандея? — спросил Максим.

Кое-что он уже знал и сам, но ему хотелось услышать, что скажет Сикорски: формулировки прогрессора-профессионала всегда отличались точностью и высокой информативностью.

— Пандея — весьма своеобычное государственное образование. В ходе многовековых феодальных войн, когда в центре материка — там, где сейчас мертвые пустыни, зараженные радиацией, — стремительно возникали и столь же стремительно распадались сколоченные мечом лоскутные королевства, эта северная область оставалась нейтральной, хотя наемники-пандейцы — и наемницы-пандейки — иногда воевали в рядах легионов Железного Воителя, основателя Первой Империи, расширявшего свои владения на юг. Этнически пандейцы, как и хонтийцы, родственны жителям имперских областей, и языки похожи — северная языковая группа, и это в какой-то мере способствовало взаимопониманию, хотя между собой все эти родственники резались порой с ожесточенным вдохновением — обычная практика раннего средневековья. После ряда кровопролитных войн и заключения мирных договоров границы между Севером и Югом по Голубой Змее и восточным отрогам хребта Зартак были признаны навек ненарушимыми — хотя, естественно, ненарушимость эта вскорости была беззастенчиво нарушена, экспансия Первой Империи на юг приостановилась, и тогда имперский маршал Габеллу обратил свой взор на север, намереваясь покончить с независимостью Пандеи.

Габеллу, сказал себе Максим, как же, как же, знакомый персонаж. Интересно только, насколько «Хроники» отражают реальные события и сколько в них намешано легендарно-былинных сказаний: каково, так сказать, процентное содержание.

— Война была ожесточенной. Имперским батальонам трудно приходилось в теснинах лесистых гор Пандеи — негде развернуться, — они несли серьезные потери и прибегали к тактике выжженной земли, уничтожая города и деревеньки, истребляя население и разрушая горные крепости. Жестокость войны была обусловлена и ее религиозной окраской: пандейцы оставались язычниками, стойко придерживавшимися древней веры предков, и это никак не могло нравиться отцам церкви. К тому же в Пандее — кстати, и по сей день сохранились основы матриархата, а согласно церковным постулатам, женщина — существо низшее, сосуд греха и так далее. А пандейские «сосуды греха» очень неплохо владели оружием — меткость лесных лучниц вошла в поговорки. Имперцы не церемонились с пленными амазонками, и те платили завоевателям той же монетой. Там тогда много чего было: и сжигание на кострах, и закапывание живьем в землю, и сдирание кожи, и скармливание связанных людей муравьям, причем этим занимались обе противоборствующие стороны. От полного геноцида пандейцев спасло только нашествие южных конных варваров, опустошившее центральные королевства материка и на века отвлекшее силы Империи. В конце концов после целой череды долгих войн Пандея сохранила право суверенитета, хотя формально стала частью Старой Империи. Пандейцы живут по своим клановым обычаям, очень сложным и запутанным, хотя в целом Пандея — централизованное и промышленно развитое государство. Ядерная война Пандею почти не затронула — разрушения и потери, в отличие от той же Хонти, были невелики, а как только Неизвестные Отцы захватили власть, Торир Энгу, кёниг Пандейский, племянник старого императора, объявил о выходе Пандеи из войны. С тех пор время в стране как будто замерло: кёниг Энгу, верховный правитель, объявил себя регентом Империи и ее законным правопреемником. Он грезит, вернее бредит, сладкими воспоминаниями о старых добрых временах и смотрит на бывшую Страну Неизвестных Отцов, а заодно и на Хонти, как на неразумных вассалов имперской короны, которых надо бы как следует проучить, да некому, а ему все недосуг. Однако сам великий кёниг давно уже не является реальной политической фигурой — стар, слаб и не слишком крепок умом. Замшелый обломок имперского прошлого, ходячий экспонат музея. В Пандее всем и вся заправляет его молодая жена, кёнигин Итана Энгу.

— Женщина?

— Женщина. Если ее супруг — ходячий музейный экспонат, то она — ходячий атомный реактор или даже ходячая атомная бомба. Энергии у мадам Итаны хоть отбавляй, и хорошо бы использовать эту энергию в мирных целях. Пандейские амазонки — это отдельная и очень обширная тема. Достаточно сказать, что женщины составляют большую — и лучшую — часть пандейской армии. Воинственные правнучки воинственных прабабок…

— А пандейские ведьмы? — безмятежно осведомился Мак.

— Ведьмы? Вижу, Максим, ты уже ознакомился с этой темой. Да, есть такие. Судя по имеющимся у нас данным, так называемые пандейские ведьмы обладают недюжинными экстрасенсорными способностями. Считается, что воспитанием ведьм занимаются дервиши — это нечто среднее между сектой и официальной религией. Пандейские дервиши напоминают Колдуна — того самого, с южного пограничья. Эти старцы в рубищах обладают целым рядом загадочных способностей и сильно влияют на внешнюю и внутреннюю политику Пандеи, хотя вроде бы держатся особняком. Вот такой там экзотический клубок, Максим. А теперь давай по существу.

— Я слушаю вас, Рудольф.

— Пандея — это наиболее благополучное государство континента. Там нет ни нашей разрухи, ни хонтийской политической чехарды, ни, тем более, атомных пепелищ. У Пандеи имеются к нам серьезные претензии, однако пандейские амазонки сочли преждевременным хвататься за оружие и решили начать с переговоров. В Пандее, естественно, уже в курсе всех наших перемен, и не далее как вчера я получил от пандейцев официальное приглашение на переговоры. Место встречи — небольшой пограничный городок, райский северный уголок, который война обошла стороной. Это, пожалуй, одно из немногих мест на Саракше, где еще можно увидеть, какой была эта планета до того, как безумцы из Центральных Держав отдали команду на запуск атомных ракет и в воздух поднялись бомбардировщики с ядерным грузом на борту.

— И вы поедете?

— Нет — ты поедешь. Один — без меня.

— Я? — изумился Максим.

— Да, ты. Есть у меня основания полагать, что ты для этого более пригоден, чем я. А протокол соблюден: пандейцы осведомлены о твоем высоком статусе и прекрасно знают, что ты отнюдь не рядовой чиновник для поручений. Что они нам предъявят, я могу только догадываться, — с пандейцев станется и потребовать возврата дани трехсотлетней давности, и даже признания Республикой своего вассального положения по отношению к пандейскому сюзерену. Полагаюсь на твой интеллект, Максим, а также на то, что ты уже приобрел здесь кое-какой опыт общения с саракшианами. Война с Пандеей нам не нужна — худой мир лучше доброй ссоры, важно только, чтобы этот мир не оказался слишком уж худым. Кое-какие детали мы с тобой еще обговорим, а в общих чертах ты свою задачу, надеюсь, понял.

— В общих чертах — понял. Рудольф, я хотел бы вас вот о чем попросить: пока меня не будет, позаботьтесь о Раде и о старике.

— Само собой разумеется. О них ты можешь не беспокоиться, побеспокойся лучше о себе. Тебе предстоит встретиться с ведьмой, — а во главе пандейского посольства наверняка окажется именно такая особа, — и это может оказаться не самым простым делом. А теперь о деталях. Компиляция информационных материалов по Пандее для тебя уже подготовлена, и, кроме того…

…Интересно, думал Мак, возвращаясь к себе, и почему это Странник счел меня более подходящим для этой ответственной дипломатической миссии, чем себя? Темнит?..

* * *

— Вот, ваше превосходительство, — сидевший на переднем сиденье невысокого роста ротмистр пограничной стражи, одетый в изрядно поношенную и выцветшую форму Легиона, махнул короткопалой кистью, перевитой жилами и похожей на старый древесный корень. — Мы почти приехали.

Ротмистр был стар. Служить он начал, по всей видимости, еще во времена Империи, многое видел, многое пережил, карьеры не сделал, и потому выработал философский взгляд на жизнь. К «высокоуполномоченному Временного Совета» он обращался почтительно, но без подобострастия, и это Максиму нравилось — слишком уж надоел ему за последнее время явный и скрытый подхалимаж, царивший в коридорах власти.

Кортеж — длинная черная бронированная машина «представительского» класса и два транспортера с охраной (один спереди, другой сзади) — перевалил через гребень пологого холма и покатился вниз, к реке. Последние двадцать километров пришлось преодолеть по земле: пандейцы нервно воспринимали появление летательных аппаратов у своей границы, и Максим сменил летающую штабную платформу на эту автоколымагу, которую он сразу же окрестил «катафалком». Окна в «катафалке» были маленькими и подслеповатыми, и поэтому видно из него, да еще с заднего сиденья, массаракш, было плохо: Максиму удалось только различить впереди мост через реку и какие-то строения на том берегу. Ему страшно надоело сидеть в тесном чреве посольского авто, где удушливо пахло старой кожей обивки салона, и как только кортеж остановился, Максим сразу же выбрался наружу, вдохнул полной грудью воздух — хороший, чистый, настоящий воздух, без примеси дыма, не говоря уже о радиации, — и огляделся.

Да, подумал он, прав был Странник. Это действительно райский уголок, невозможное место среди исполинского кладбища полуживых, именуемого Саракшем. Неширокая река с прозрачной водой: видны желтое песчаное дно и рыбная мелочь, резвящаяся у дна. Пара пестрых птах, сосредоточенно прыгающих у самой воды в поисках снеди; живая и сочная зелень лугов, разрезанная бурой полосой ненаезженной дороги, по которой прибыл кортеж. Оазис жизни в мире смерти, оставшийся не тронутым атомной чумой, — за рекой лесистые горы, скругленные и уютные, словно греющиеся на солнце домашние коты; и где-то там есть засеянные поля и уютные города без грязи. Вот какая ты, Пандея, мир древней магии и лихих амазонок… Хотя, быть может, это всего лишь прихожая, а дальше там все как везде на этой несчастной планете: и пыль, и мусор, и неустроенность, и ложь, и злоба. И все-таки — красиво и похоже на Землю, бережно хранимую руками людей, ставших людьми…

Так, сказал себе Максим, отставить расслабляться. Хозяева — и хозяйки — всей этой буколики настроены не слишком дружелюбно по отношению к бывшей Империи, бывшей Стране Отцов, а ныне Республике: они вроде бы имеют к ней основательные претензии. И ты, Ваше превосходительство, Высокий уполномоченный по дипломатической части, прибыл сюда не отдыхать-дышать свежим воздухом, а дело делать. Так, и что тут у нас насчет дела?

Имперский берег реки был пустынным, только у основания моста, возле полосатого шлагбаума и такой же полосатой будки, стояли двое часовых-пограничников с автоматами. На противоположной стороне моста, возле серого шлагбаума и серой будки, виднелись две фигуры в пятнистых камуфляжных комбинезонах пандейской пограничной стражи, а сразу же за этим контрольно-пропускным пунктом начинался городок, вернее поселок: несколько десятков игрушечных разноцветных коттеджей, беспорядочно разбросанных вдоль берега. И еще Максим заметил вдалеке, на заречном холме, какие-то развалины, похоже старинные, — они были сплошь увиты дикой зеленью.

— Что это? — спросил он пограничного ротмистра, вылезшего из машины и стоявшего рядом с ним, показывая на эти развалины.

— Руины древней пандейской крепости Гааг-До, Ваше превосходительство. Восемьсот лет назад войска имперского маршала Габеллу Непобедимого…

Вот это да, подумал Мак, вглядываясь в расплывшиеся очертания разрушенных стен и башен. Случайно или умышленно пандейцы выбрали для «дипломатических переговоров на высшем уровне» именно это место? Ох, чую, неслучайная это случайность… Значит, мы ехали там, где когда-то шагали через леса железные батальоны этого самого Габеллу, как его там, светоча острия? Лесов давно нет, свели их начисто за сотни-то лет, а вот развалины — развалины остались. Историческая память, массаракш…

— Значит, это там сожгли пандейскую жрицу? — спросил он, в упор глядя на старого служаку.

— Да, если верить легенде, — ротмистр пожал плечами. — В старину воевали жестоко, Ваше превосходительство. Где-то вон там, — он махнул рукой в сторону лесистых пандейских гор, — есть Роща Черепов, в которой ведьмы согнутыми стволами деревьев разрывали на части пленных солдат Империи. Если верить легенде, Ваше превосходительство.

На противоположном берегу реки вспыхнул яркий огонек, похожий на солидных размеров солнечный зайчик, и ротмистр встрепенулся.

— Идемте, Ваше превосходительство, — сказал он, подбираясь и становясь как-то даже выше ростом, — вас уже ждут.