Прекрасный желтый Дунай

Но все оказалось напрасным. Встретить господина Егера в городе со многими тысячами жителей можно лишь случайно, да и кто сказал, что он сейчас действительно находится в Петервардейне?

Около десяти часов Илья Круш зашел в кафе, чтобы немного передохнуть, и заказал себе бутылку превосходного карловицкого вина. Карловце — столица сербов, живущих под властью австрийцев. Город расположен всего в нескольких лье на запад от реки. Подкрепляясь одним из лучших вин этого региона, Илья Круш говорил про себя: «Если бы господин Егер был здесь, с каким удовольствием я предложил бы ему стаканчик доброго карловицкого!.. И он бы не отказался… чокнулся со мной, и мы бы выпили за здоровье друг друга!»

Так размышляя, опечаленный Илья Круш машинально бросил взгляд на газету. То была венгерская газета, и его внимание привлекла статья под заголовком «Где Лацко?».

«О! — подумал он. — Вот это интересно, я бы тоже не прочь узнать, где он, главарь контрабандистов, за которого меня приняли! И, честное слово, если его схватят, это еще раз докажет, что Илья Круш вовсе не Лацко!»

Правду сказать, в этом доказательстве уже не было никакой необходимости, личность лауреата «Дунайской удочки» была раз и навсегда установлена.

Статья не сообщала ничего определенного. После стычки между контрабандистами и отрядом полиции в предгорьях Малых Карпат о преступниках не было ни слуху ни духу. Возможно, их корабли продолжали спускаться по Дунаю, но досмотры, которым подвергались все суда, не давали результатов. Неуловимый Лацко, очевидно, изменил внешность и, используя то правый, то левый берег реки, наблюдал за транспортировкой контрабанды к Черному морю. Что до Карла Драгоша, шефа полиции, то о нем также не было никаких известий, и никто, за исключением, может быть, председателя Международной комиссии, получающего информацию из первых рук, не мог сказать, где он в настоящий момент находится.

Дочитав до этого места, Илья Круш внезапно вскочил. Через застекленную дверь кафе, выходившую на улицу, которая вела к набережной, он увидел человека, быстро направлявшегося к верхним кварталам Петервардейна. Ему показалось, что он узнал его.

— Это же он! Он! — вскричал Илья Круш и, поскольку уже заплатил за бутылку карловицкого вина, поспешно выбежал из кафе.

На улице было два или три прохожих, но ни одного, напоминавшего господина Егера. Впрочем, возможно, он свернул направо или налево.

«Я не мог обознаться», — повторял Илья Круш, идя наугад. Навести серьезные справки было не у кого. Да и кто в Петервардейне мог знать господина Егера, кроме него самого?

«Эх, незадача, — вздыхал рыболов. — Вместо того чтобы сидеть в кафе, надо было продолжать ходить по улицам, тогда я не пропустил бы его! Он заметил бы меня, подошел, и… мы снова пустились бы в плавание, уже без всяких задержек…»

Рыбак был вне себя от огорчения. Упустить такой случай! Такой редкий случай! Какова вероятность, что он снова найдет господина Егера? Что же предпринять? Остаться в Петервардейне? Отправиться в Нойзац? А вдруг он обознался? Нет, Илья Круш не допускал подобной мысли… Несомненно, он видел своего компаньона и потерял его след!

Без толку проблуждав целый час по кварталу, Илья Круш решил вернуться на берег и ждать в лодке. Если ему не удалось найти господина Егера, ладно, пусть господин Егер сам его найдет, результат будет таким же превосходным!.. Где бы ни был господин Егер, в Петервардейне или Нойзаце, он, несомненно, будет искать лодку, поэтому следовало не теряя ни секунды вернуться назад.

Общественность не проявляла к лауреату «Дунайской удочки» никакого интереса, и на этот раз он сожалел об этом. Шумная толпа привлекла бы внимание господина Егера. Но газеты с той надежностью информации, которая свойственна многим репортерам, сообщили, что Илья Круш уже миновал Белград, и все уже забыли о нем.

Напрасно Илья Круш ждал в лодке, напрасно после полудня снова пошел на поиски друга. Наступил вечер, а господин Егер так и не появился.

Еще одна тоскливая ночь для Ильи Круша! Но больше задерживаться нельзя. От Нойзаце до Белграда не так уж далеко, и разве господин Егер в своем письме не говорил, что, может быть, присоединится к компаньону у Белграда?..

На следующее утро лодка снова поплыла по течению Дуная. Но господина Егера рядом с Ильей Крушем не было!

Справа возвышались глинистые берега, к реке выходили узкие лощины. На крутых обрывах вклинивались иногда наклонные поля с виноградниками и редкими деревьями. Держась ближе к суше, плоскодонка старалась избежать столкновения с длинными вереницами барж, увлекаемых ветром или течением, и многочисленными лодками.

В тот же вечер, 18 июня, около пяти часов, Илья Круш бросил якорь у места впадения Тисы в Дунай, а удочку забросил в маленькой заводи, где было довольно много рыбы.

Тиса — полноводная река, длиной в девятьсот километров, берет начало в Карпатах, пересекает Трансильванию и Венгерское королевство и, прежде чем влиться в Дунай, омывает местечко Тител. Илье Крушу оставалось пройти десяток лье вверх по Тисе, чтобы достичь Раца.

Как мы помним, это родной город бывшего лоцмана. Здесь, на борту кораблей, он освоил ремесло лоцмана. Здесь обосновался, уйдя шесть лет назад в отставку, здесь полюбил рыбную ловлю. Отсюда были посланы сведения, запрошенные председателем Международной комиссии, сведения, которые позволили удостоверить личность Ильи Круша и восстановить его честь.

Возможно, в этот момент Илье Крушу пришла в голову мысль отдохнуть несколько дней дома, в своей семье, пожать руку старым друзьям, а потом уже продолжить путешествие, которое он намеревался довести до конца.

«Нет, — сказал он сам себе. — А вдруг господин Егер, пока я буду прохлаждаться в Раце, станет ждать лодку в Землине или Белграде? Он же разволнуется, если не найдет ее!»

Рассуждения эти были весьма справедливы. Не возмутительно ли, что газеты, дав ложное сообщение, что Илья Круш уже проследовал в Белград, ввели господина Егера в заблуждение?

Таким образом, Илья Круш отказался, хотя и с сожалением, от идеи наведаться в Рац и на следующее утро, продав в Тителе свой улов, снова пустился в плавание.

Вечером следующего дня он остановился несколько выше Землина и решил возобновить поиски, начатые в Нойзаце и Петервардейне.

Землин построен на правом берегу Дуная при впадении Савы, и эта река отделяет его от Белграда. Поскольку город находится в некотором отдалении от реки, Илья Круш поручил присмотреть за лодкой одному из тех рыбаков, чьи деревянные дома теснятся под кронами больших прибрежных деревьев. На тот случай, если кто-то будет его спрашивать, он сообщил ему свое имя…

— Ах! Господин Круш, — только и вымолвил этот человек.

— Да, но держите язык за зубами… Обещаете?

— Конечно!

И стоило Илье Крушу удалиться, как рыбак поспешил сообщить всему свету, что Илья Круш в городе.

Таким образом инкогнито знаменитого рыболова было нарушено. И сербы, составляющие большинство жителей Землина, не менее достойно, чем австрийцы в Пассау или венгры в Пеште, встретили лауреата «Дунайской удочки». Со времени своего основания в восемнадцатом столетии на месте замка славного Яноша Хуньяди, защитника Венгрии от османских завоевателей[101], Землин, возможно, не знавал таких торжеств.

Но зато до ушей господина Егера, если бы он был в Землине, шум, поднятый вокруг Круша, не мог не дойти, и он поспешил бы присоединиться к своему компаньону.

На следующий день, 19 июня[102], незадолго до полудня, Илья Круш благодаря ясной погоде увидел на другом берегу город, амфитеатром раскинувшийся на холме, с европейскими домами, колокольнями, пламенеющими от солнца, минаретами мечети, которая гармонично соседствовала с церквами. Немного левее, на бельэтаже из фруктовых деревьев, откуда вздымались в небо высокие кипарисы, виднелся второй, более современный, город, контрастировавший со старым турецким.

То был Белград, Alba graeca, Белый город, в прошлом столица Сербского княжества, ныне состоящий из трех сильно различающихся частей: нового города — исключительно сербского; предместья, заселенного одновременно сербами и турками, и крепости — резиденции паши, над которой развевается османский стяг.

В тот момент, когда, причалив к одной из набережных торгового предместья, Илья Круш собирался сойти на берег, какой-то человек дружески дотронулся до его плеча.

То был господин Егер.

— Как поживаете, господин Круш? — спросил он.

— Неплохо… а вы?..

И это все, что смог сказать своему старому компаньону Илья Круш, совершенно ошарашенный и столь же счастливый!

XIII

ОТ БЕЛГРАДА ДО ЖЕЛЕЗНЫХ ВОРОТ

Господин Егер и Илья Круш не виделись с тех пор, как расстались в Вене 20 мая, то есть тридцать один день назад. Прошло уже двое суток, как господин Егер прибыл в Белград. Из скромности Илья Круш конечно же не стал выяснять причину столь долгого отсутствия друга. Главным было то, что теперь они снова вместе.

— Когда отправляемся? — вот первое, что спросил Илья Круш.

— Немедленно, если хотите, — ответил господин Егер, — и это избавит вас от славословий толпы, на которые вы совсем не падки…

— В самом деле, господин Егер. Значит, мое прибытие…

— …согласно газетам, состоится только завтра. Чем больше запаздывают газеты, тем больше они продвигают вас вперед. Самое время…

— …для ваших указаний, господин Егер. Сейчас около четырех, за три часа мы отойдем на два-три лье от Белграда…

— Решено, господин Круш, решено.

Постороннему наблюдателю, возможно, показалось бы, что господин Егер очень торопится покинуть столицу Сербии. Но Илья Круш ничего не заметил. Он видел одно: друг снова рядом и зовет его в путь.

Тот счел, однако, своим долгом добавить:

— Если только, господин Круш, у вас нет в Белграде никаких дел…

Впрочем, произнесено это было тоном человека, который заранее знает ответ.

— Все мои дела, господин Егер, — в устье Дуная, и поскольку у нас впереди еще больше трехсот лье…

— …то нельзя терять ни минуты, господин Круш, ни одной минуты! — поддержал рыболова господин Егер.

Что касается достопримечательностей, то в бытность свою лоцманом Илья Круш часто останавливался здесь, иногда в связи с разгрузкой, иногда в связи с погрузкой судна, и потому хорошо знал Конак, или дворец паши, окруженный с четырех сторон толстыми стенами, смешанный Старый город, окружающий крепость с четырьмя воротами по бокам, торговое предместье, где предлагаются товары не только для Сербии, но и для всех турецких провинций[103], улицы, похожие своими лавочками и манерой привлечения покупателей на квартал в Константинополе, новый город, вытянувшийся по берегу Савы, с его дворцом, сенатом, министерствами, широкими проспектами, обсаженными деревьями, и с комфортабельными частными домами, город, резко контрастирующий со Старым городом, в общем, весь этот странный ансамбль, коему имя — Белград. Что до господина Егера, то, даже допустив, что он впервые в столице Сербии, ему вполне хватило бы двух суток, чтобы познакомиться с ней. Следовательно, ни у того, ни у другого не было мотива задерживаться здесь долее. Как сказал Илья Круш, им предстоял еще долгий путь до устья реки. После Белграда крупные города встречаются реже, можно назвать Никопол, Рущук, Силистру и Измаил, и, даже учитывая необходимые остановки для отдыха, плавание могло пройти с хорошей скоростью.

После полудня, около пяти часов, лодка, не привлекая внимания, без шума и излияний народного восторга, вновь устремилась вниз по Дунаю. Прошло совсем немного времени, и эти два города — Землин и Белград, — такие враги в прошлом, такие друзья ныне, для которых уже утратили справедливость слова автора «Восточных мотивов»[104], исчезли из виду. И если Дунай и сейчас приходит в ярость, то уже не из-за угроз Землину или Белграду, а потому, что страшные ветры, обрушивающиеся на его широкое и глубокое ложе, поднимают «волну, подобную морской», и наступает черед речников бояться гнева реки.

Что удивительно, ни господин Егер, ни Илья Круш ни словом не обмолвились о различных событиях, коими было отмечено время их разлуки. Лишь когда лодка спокойно поплыла по течению, Илья Круш вскричал, сжав руки своего спутника:

— Ах, господин Егер, какими долгими показались мне дни без вас!.. В каждом городе, в каждой деревне я надеялся вас встретить!.. Я боялся, не приключилось ли с вами какое несчастье…

— Нет, господин Круш, — отвечал господин Егер, — нет! В Вене мне срочно пришлось заняться важными делами, у меня едва хватило времени, чтобы предупредить вас, черкнув несколько слов! Это очень смущало меня, но я не мог ничего поделать, вы получили мое письмо, когда я был уже далеко…

— Я тоже, господин Егер, не стал задерживаться в Вене… уже в три часа утра отвязал лодку и отправился в Прессбург…

— Отчего такая спешка?

— Перво-наперво, чтобы вас не пропустить, если вы захотите там присоединиться ко мне… и потом, чтобы избежать суеты и шума…

— Так венцы знали о вашем прибытии? — удивился господин Егер.

— Узнали. Ваш письмоносец проболтался, но все-таки я улизнул…

— Вы все тот же, господин Круш!

— Все тот же, господин Егер, и, как всегда, рад вашему обществу.

— Я тоже, господин Круш.

— И мы больше не расстанемся до конца путешествия?

— У меня есть все основания надеяться на это.

Эти слова заставили просиять добродушное лицо Ильи Круша.

— Господин Егер, — спросил он вновь, — скажите, вы знаете, что случилось со мной в Пеште?

— Еще бы не знать, господин Круш! Арест, заключение… Принять вас за этого пресловутого Лацко, которого никак не удается поймать…

— Ответьте мне, — оживился Илья Круш, — неужели я похож на преступника?

— Конечно нет, более того, если самый честный человек на земле на кого-нибудь похож, то только на вас!

— Тем не менее целых четыре дня, господин Егер, меня считали главарем контрабандистов, и, казалось, председатель Рот ничуть в том не сомневался…

— Господин Круш, — признался господин Егер, — поверьте, если бы я был свободен, когда узнал о вашем несчастье, то примчался бы в Пешт, чтобы заступиться за вас… Когда же я освободился, дело было уже закончено… Более того, я узнал обо всем слишком поздно, чтобы написать председателю Международной комиссии и сообщить ему все, что могу…

— О! Господин Егер, было очень неприятно оказаться запертым в четырех стенах, но, честное слово, я не испытывал никакого беспокойства… В своей невиновности я был уверен и знал, что сведения, запрошенные в Раце, расставят все по своим местам… Я… я… Лацко?!

— Правда, здесь нет здравого смысла, и, я думаю, вы уже забыли об этом злоключении…

— Как если бы его и не было, господин Егер…

— Кстати, а обо мне не упоминалось в этом деле?

— Ни разу, господин Егер. Никто не знал и до сих пор не знает, что я путешествую не один… а если вас кто-то и видел случайно в моей лодке, то мог подумать, что я просто подвожу кого-то…

— Значит, мое имя никем не называлось?

— Ни-ни, господин Егер. Только я его знал. А я, как вы понимаете, не так прост, чтобы проговориться…

— Однако, господин Круш, вы могли рассчитывать на мои показания…

— Да, я думал об этом, но знал, что выкручусь сам, и, кроме того, это могло обернуться для вас неприятностями…

— Неприятностями, почему?

— Потому что комиссия могла решить, что вы и есть Лацко…

— Я?

— Ну да! Теоретически вы могли воспользоваться возможностью в полной безопасности пройти вниз по реке… а меня могли принять за вашего сообщника… Нет уж… Я предпочел молчать.

— И были совершенно правы, — согласился господин Егер, который с каким-то особым вниманием выслушал все, сказанное компаньоном. — О! Как вы были правы, спасибо, друг, за ваше молчание…

— Да что вы, господин Егер! В конце концов, думаю, вам было бы не труднее, чем мне, доказать свою невиновность.

— Разумеется, господин Круш, разумеется!

Когда наступил вечер, лодка причалила к берегу у деревушки, где господин Круш мог продать свой улов и пополнить запасы хлеба и мяса.

На следующий день, после удачной рыбалки на зорьке, течение вновь подхватило плоскодонку, и она быстро поплыла дальше. На австрийском берегу, пологом, часто затопляемом, пограничники, стоявшие неподалеку друг от друга, переговаривались между собой. Наполовину солдаты-наполовину крестьяне, они не получали никакого вознаграждения за службу в мирное время. Понятно, что строгость австрийских порядков делает довольно затруднительной остановку на этом берегу, поэтому, чтобы избежать всяких неприятностей, Илья Круш охотно общался с берегом противоположным.

Там уже стояли многочисленные суда, не желавшие плыть в темноте. Их было около тридцати, шедших друг за другом. Среди барж по-прежнему выделялась та, хорошо управляемая, которую господин Егер заметил неподалеку от Штрудельского ущелья.

— Что касается рыбалки, — говорил Илья Круш, — то река одинаково богата рыбой как с той стороны, так и с этой. И мне, господин Егер, можно сказать, везло… Продажа улова принесла в общей сложности сто двадцать семь флоринов и семнадцать крейцеров. Это позволяет думать, что вам не придется ни о чем сожалеть в конце нашего путешествия…

— Я всегда был такого мнения, господин Круш, — отвечал господин Егер, — это вы потеряете на нашей сделке!

В течение четырех дней, которые потребовались лодке, чтобы дойти до Оршовы, пришлось плыть по весьма капризному и извилистому руслу, сохранявшему генеральное направление на восток и служившему правым своим берегом военным рубежом. Она прошла мимо города Семендрии[105], некогда бывшей столицей Сербии, чью крепость на высоком мысу, перегораживающем часть русла Дуная, защищает целый венец башней и донжонов. В этом месте река с лихвой искупает неплодородность полей, раскинувшихся выше города, — повсюду, вплоть до устья Моравы[106], фруктовые деревья, сады, роскошные виноградники. Эта река стремится к Дунаю по великолепной долине, одной из самых красивых в Сербии. Часть судов, встреченных нашими путешественниками, спускалась к Дунаю, другая — готовилась пройти вверх по течению с помощью буксиров или на прицепе.

После Семендрии плоскодонка благополучно миновала Базиаш, где в ту пору заканчивалась железная дорога из Вены[107] (в скором времени она будет продолжена до Оршовы), затем прошли Голубац[108], с его прославленными руинами, затем легендарные пещеры, в одной из которых святой Георгий схоронил тело собственноручно убитого им дракона. С двух сторон на каждом повороте реки высились островерхие утесы, у их подножия пенились воды, а на горных вершинах, более высоких на турецком берегу, чем на венгерском, рос густой лес.

Каждый турист, несомненно, не раз остановился бы, чтобы подольше полюбоваться вблизи на чудеса, которые река открывает здесь взору. Он вышел бы на берег в ущелье Казан[109], одном из самых примечательных на реке, проследовал бы вдоль волока, чтобы посмотреть на знаменитую скрижаль Траяна[110] — скалу, где еще сохранилась надпись, напоминающая о кампании этого славного римского императора.