Все оттенки красного

— Плохо вы ее знаете! Приехала в чужой дом, втерлась в доверие. А она вообще не имеет права здесь находиться!

— Вот уж кто имеет право, так это моя девочка! И больше, чем вы все!

У Вероники Юрьевны голос звенел от волнения. Вот она, судьба! Сколько лет оберегала свою девочку, не говорила правды, а судьба все равно привела в этот дом. Ведь никогда ничего не просила, не требовала, даже правды никому не сказала. И что за это? Женщины, которых Эдуард отверг, отодвинул от себя, потому что не любили, не понимали, еще и говорят, что она с дочерью не имеет права находиться в этом доме!

И Вероника Юрьевна не выдержала:

— Моя девочка имеет все права. Потому что она дочь Эдуарда Листова. Да. Дочь. И не надо на меня так смотреть!

И Майя прошептала потерянно:

— Мама. Зачем ты, мама?

— Я хочу, чтобы им было стыдно. Должно быть, я единственная, кто ничего не требовал, никогда не рвался к этим деньгам. Ты родилась немного позже срока, все никак не хотела появляться на свет. Я уж начала волноваться. А потом подумала: пусть. Пусть никто и никогда не узнает. Андрею же сказала, что ты родилась чуть раньше, и он ни разу не усомнился в том, что ты его дочь. Зачем нужно говорить правду? Ничего нам с тобой не надо, Маруся.

— Маруся! — вдруг громко всхлипнула Алевтина. — Маруся-то моя где?

Тут только Вероника Юрьевна сообразила:

— А, в самом деле, ведь Маша Кирсанова тоже поехала в Москву в этом поезде? С ней что-то плохое случилось?

— Все деньги эти проклятые! — взялась за голову Алевтина. — Все жадность Ольгина неимоверная! Как только узнала про художника, так и завелась. Ведь весь городок знал, что у нас с Эдуардом Олеговичем происходит. Не любил он меня, нет, не любил. Ее вот любил, — она кивнула на Веронику Юрьевну. — Да мне что с того? Ничего не просила, не требовала. Если б не Ольга.

Капитан Платошин внимательно посмотрел на Алевтину Кирсанову:

— А что Ольга Сергеевна?

— Как узнала, что я забеременела, так и примчалась к нам в городок. С мужем у нее тогда уже разладилось. Квартирку-то надеялась себе отсудить, да как прожить одной? Тяжело. И тут узнала, что мы с художником заезжим роман крутили. И пристала ко мне: скажи да скажи, что ребенок от него. Художники, мол, они богатые. А ну, как не станет отрицать?

Тут Олимпиада Серафимовна первой сообразила:

— Погодите-ка. Так что ж, Маруся не дочь Эдуарда Листова?

— Какое там, — махнула рукой Алевтина. — Не его.

Тут и Настя не удержалась:

— Но она же так замечательно картины пишет! Мы же все видели! У нее же самый настоящий талант! Откуда тогда?

— Талант, да, — тяжело вздохнула Алевтина. — Так и у отца ее, должно быть, был талант. Был, да сплыл. Спился он совсем, Василий-то. А тогда я его пожалела. Это Эдуард надоумил его в первый раз: проводи Алевтину до дома, да проводи. Провожал. А как Эдуард Олегович уехал, так дорожку ко мне Василий не забыл. Все ходил, страдал: выглянуло солнышко на минутку, да скрылось. Уехал художник, да и папку с собой забрал. Василий-то все ответа ждал, что в Москву, может, позовут. Не дождался.

— Постойте, — сказал Эдик. — Папку забрал? Сейчас я кое-что принесу.

И, спускаясь по ступенькам веранды, красавец пробормотал себе под нос:

— А это интересно.

Алевтина Кирсанова продолжала всхлипывать:

— Вот так-то ходил Василий, ходил, да и… Забеременела я одним словом. А было это спустя два месяца, как Эдуард Олегович уехал. У Васи-то другие дети есть окромя моей. И жена такая, что не дай бог. К чему нам городок было веселить? А Маруся-то семимесячной родилась. Я и подумала: почему ж нет-то? И Ольга под ухом зудела. Мол, от художника оно и не стыдно, может, и денег каких перепадет. Ольга — она до денег жадная. Ну, я и написала Эдуарду Олеговичу. Мол, родилась дочь, назвали Марусей. Отчество-то я в графе указывать не стала, это ему сообщила, что, мол, записали Эдуардовной. Он и откликнулся, и денег стал слать. А потом уж сами знаете. Вот оно как все вышло.

Капитан Платошин тяжело вздохнул:

— И в это время Ольга Сергеевна придумала план, как завладеть наследством. Все приглядывалась к тому, что происходит с художником Эдуардом Листовым, несколько лет приглядывалась… А потом поняла: пора действовать. Как только Листовы купили этот огромный особняк, им понадобилась прислуга. Ну, Ольга Сергеевна и заявилась, да и сообщила художнику, что она Алевтине сестра. Только до поры до времени никому просила не говорить. Ее взяли в дом, а у Ольги Сергеевны была на всякий случай припасенная ампула цианистого калия. Только не знала она, кого травить. Листова? А что толку? Наследников хватает. События развивались своим чередом, и надо было сделать так, чтобы Марию Кирсанову Эдуард Листов признал законной дочерью. Пришлось долго и тонко намекать ему. А под старость художник и вовсе начал выживать из ума. Вы уж простите.

Старший оперуполномоченный повернулся к родне покойного художника. Олимпиада Серафимовна прижала к глазам платочек:

— Не дочь… Но как же так? Какое же она тогда имеет право?

— А вот насчет прав мы потом поговорим, — продолжил капитан. — Все-таки Ольга Сергеевна своего добилась: Листов признал Марию своей дочерью и отписал ей половину всего, что имел. И вот наследница приехала в Москву. И надо же так случиться, что на вокзале Майю сбила машина, и она была принята за Марусю Кирсанову. Ольга Сергеевна в первую же ночь поехала в больницу, потому что понимала: племянница в опасности. Слишком большие деньги оставил Эдуард Листов.

— Да-да, я помню, — вдруг сказала Майя. — Я проснулась ночью и увидела у своей постели незнакомую женщину. Это была Ольга Сергеевна.

— Но она не стала никому говорить, что ты не Маруся. Зачем? Пусть суетятся, подлаживаются под девушку, которую считают наследницей. Ведь Ольга Сергеевна проболталась одной из женщин про ампулу с ядом. И ампула эта внезапно пропала. Пришлось опасаться за племянницу, а, значит, радоваться, что вместо нее в доме другая девушка. Вот так-то.

В это время Эдик вернулся с папкой, которую держал в машине с того самого времени, как забрал у Веригина. Положил ее на стол, раскрыл. Алевтина, увидев первую же акварель, вытерла влажные от избытка чувств глаза. Кивнула:

— Его работа. Василия.

Олимпиада Серафимовна заволновалась:

— Что ж, это не Эдуард писал? Как же так?

— А вот так, — усмехнулся Эдик. — Ха-ха! С чего мы все взяли, что картины Эдуарда Листова пойдут теперь нарасхват? Ха-ха! А талантливым копиистом был мой покойный дедушка! Копиистом, не более. А то: гений, гений. Единственное, что он сделал сам, это портрет в розовых тонах, и то позаимствовал цветовую гамму у провинциального художника. Про уродство, что висит в кабинете, я не говорю. Жалкая попытка сделать что-то самобытное, принадлежащее только Эдуарду Листову. А получилась «Безлюдная планета», всего-то.

— С-скажите, Алевтина, — взволнованно пролепетала Настя, — а он еще жив?

— Кто? — удивлено спросила та.

— Этот Василий?

— Живет, небо коптит, — вздохнула Алевтина. — Живопись давно забросил. С тех самых пор, как уехал Эдуард Олегович, так и забросил. И запил, и запил…

— А как его фамилия? — поинтересовался Эдик.

— Простая фамилия: Иванов. Василий Иванов.

— Да, сколько по России таких Ивановых! — с чувством сказал капитан Платошин. — Что ж теперь со всем этим будет?

— Надо устроить выставку, — взволнованно заговорила Настя. — Выставку работ неизвестного художника Василия Иванова. В Манеже.

— Не надо ему ничего, — вздохнула Алевтина. — Теперь уж ничего не надо. Пусть уж все остается, как есть. Кто как прожил свою жизнь, так тому и быть. Эдуард Олегович пусть в знаменитых художниках остается, а Васька в кочегарах.

— Но как же так? — пожала плечами Настя. — Ведь это же… несправедливо?

— А жизнь вообще несправедливая штука, -г засмеялся Эдик. — Надо же! А ведь Веригин целился под эти акварели! Сразу, почувствовал старый лис, что деньгами пахнет! Интересно, а что собирался делать с рисунками уважаемый Эраст Валентинович? Ведь никто не знал про папку. Дед ее прятал, стеснялся, должно быть, чужого таланта.

И Эдик снова рассмеялся.

— А с Ольгой-то что? — спохватилась Алевтина. И виновато добавила: — Сестра, ведь. Не брошу же я ее.

— Она двух человек убила, — презрительно сказала Наталья Александровна. — Ей место в тюрьме, а не в этом доме.

— А вот тут вы ошибаетесь, — капитан Платошин отошел от стола к окну, стал так, чтобы солнце светило в спину и сидящие на веранде не видели выражение его лица. — Я сказал только о том, что у Ольги Сергеевны были виды на наследство. И что она собиралась действовать. Но один человек ее опередил. И причиной этому было то, что в доме появился антикварный пистолет «Деринджер».

Развязка

— Леша, ну-ка дай сюда, — кивнул Платошин одному из своих коллег.

Тот достал из сумки аккуратный сверток, бережно развернул. Старший оперуполномоченный осторожно взял «Деринджер», взвесил в руке, словно оценивая, потом покачал головой:

— Первый раз в моей практике, что человека убивают из такого вот антикварного оружия. Сразу понятно, что убийство спонтанное, в состоянии аффекта. Тот, кто планирует преступление заранее и тщательно к нему готовится, ни за что не воспользуется пистолетом, так сказать, с прошлым. Ведь оружие из частной коллекции, редкое. Девятнадцатый век, как сказали эксперты.

Сидящие на веранде завороженно смотрели на пистолет. Эдик взволнованно облизнул губы, посмотрел на мать.

— Ну что? — спросил капитан Платошин. — Кто-нибудь что-нибудь скажет?

— А что, надо сказать? — пожала плечами Наталья Александровна.

— Вера Федоровна, вы так и не объяснили, откуда на этом пистолете отпечатки ваших пальцев, — внимательно посмотрел на Оболенскую Платошин. — Настя сказала, что заходила в кабинет, рассматривала «Деринджер», Наталья Александровна призналась, что брала его в руки, с Олимпиадой Серафимовной тоже все понятно. А вы когда заходили в кабинет?

— Я… Не заходила, — заволновалась Вера Федоровна. — И потом, какие отпечатки? Не надо меня ловить! Я же была в перчатках! Я дама, я даже летом ношу перчатки!

— А когда я вас допрашивал по прибытии на место происшествия, на вас их не было. Почему? Куда вы их дели?

— Никаких отпечатков на пистолете остаться не могло! Столько лет прошло! Столько лет!

— Сколько? Вера Федоровна? Сколько лет прошло с той поры, как вы на пару с будущим рецидивистом Кувалдиным ограбили квартиру наследников известной княжеской фамилии?

Вера Федоровна побледнела.

— Как ограбили? — взвилась Олимпиада Серафимовна. — С каким еще Кувалдиным?

— Есть такой, — вздохнул Платошин. — Дело в том, что Вера Федоровна Оболенская, действительно, круглая сирота, воспитывалась в детдоме. Только насчет того, что родители, потомки аристократов, погибли в сталинских лагерях, это вы, Вера Федоровна погорячились. Вы в каком году родились, простите?

— Это не имеет никакого значения.

— В пятьдесят втором. И не в сталинских лагерях, а в городе Москве, потому что оставили вас в столичном роддоме. А фамилию Оболенская дала девочке в детдоме старая воспитательница, которая, действительно, была из семьи аристократов и имела склонность давать подкидышам фамилии древних княжеских и графских родов. Кувалдин, тот и родился Кувалдиным, его мать бросила уже в возрасте семи лет, не в младенчестве, как вас.

— Это не правда! — надменно вскинула голову Вера Федоровна.

— Неужели вы думаете, что нельзя раскопать подробности вашей биографии? — усмехнулся Платошин. — А государство о вас, меж тем, неплохо позаботилось. Вы закончили швейное ПТУ, получили однокомнатную квартиру в Москве, вас на работу устроили. А Кувалдин к вам захаживал. Он еще в детдоме взялся за воровство, таскал потихоньку все, что плохо лежало. А как вышел из детдома и был направлен на учебу в ПТУ, так честно трудиться не захотел. Попал в дурную компанию, стал квартиры грабить, да и вас потихоньку втянул. На квартиру одной из приятельниц старой учительницы вы его навели?

— Ничего не докажете, — надменно сказала Вера Федоровна. — В моей биографии ничего нет об уголовном прошлом.

— Конечно, нет, — легко согласился Платошин. — Ни слова о судимости. Потому что Кувалдин все взял на себя. У вас ведь была любовь. Еще до замужества с Листовым-младшим, так ведь? В той квартире вы и взяли так называемые «фамильные» драгоценности и антикварный пистолет «Деринджер» девятнадцатого века. Конечно, нет сейчас на нем ваших отпечатков, но вы же первый раз не стали отрицать, что они там есть? Растерялись, Вера Федоровна?

— Когда это в первый раз?

— Когда я всех расспрашивал после результатов дактилоскопии. Вы сказали, что могли бы объяснить. Ну, так объясните!

— А вы меня не запугивайте! И я не уголовница, в тюрьме не сидела.

— Не сидели. О вас в показаниях Кувалдина не было ни слова, потому что вы хранили украденное. Долгие годы хранили, понимая, что если ценности всплывут, вы тут же подпадаете под подозрение. Следствие так и не докопалось до истины, и ценности не нашли. Вы же к тому времени, как Кувалдину сесть, познакомились с Георгием Эдуардовичем Листовым, сыном тогда еще никому не известного художника. И сочинили красивую сказку о родителях, потомках древнего рода князей Оболенских, погибших в сталинских лагерях, о тяжелом детстве и доставшемся в наследство антиквариате.

— Ничего я не сочиняла! — взвизгнула Вера Федоровна. — Это правда!

— Правда то, что вы из страха много лет не трогали ничего из ворованного, терпели. Выдержки и терпению вам, Вера Федоровна, не занимать. Да и Листов вас обеспечивал, а после развода алименты платил аккуратно. Сорвались вы только тогда, когда сын стал делать карточные долги. Вот тогда он и стал показывать для оценки Нелли Робертовне так называемые «фамильные» драгоценности. А однажды показал и «Деринджер». Так, господин Оболенский?

— Это криминал? — усмехнулся Эдик. — По-моему, я ничего не воровал. И ничего не знал о прошлом моей матери.

— Да бросьте! Кстати, Георгий Эдуардович Листов довольно быстро узнал, на ком женился. Кувалдин бежал из колонии и заявился к вам в дом. Это известно из его показаний. Вас, Вера Федоровна, в тот день по счастью дома не было. А между Кувалдиным и Листовым-младшим произошел серьезный разговор. И несколько дней Листов-младший прятал сбежавшего из колонии рецидивиста у папы на даче. Эдуард Олегович был в отъезде, зимой дом, тогда еще плохонький, деревянный, как правило, пустовал. Вот Кувалдин там и отсиживался. Правда, вскоре после этого Кувалду поймали, и он снова сел, но гарантией на будущее себя обеспечил надежной. Желаете ознакомиться с показаниями? Леша, папку с протоколом.

— С какими еще показаниями? — вздрогнула Вера Федоровна.

— Сегодняшними. Перепугался наш Сергей Петрович и сам явился к следователю. А что ему теперь скрывать? Зачем вас выгораживать? Любовь-то, как я понимаю, давно прошла. Так, Вера Федоровна? А вы знаете, что Листов платил Кувалдину за молчание? Это ж какой позор! Девушка, на которой он женился, квартиры грабила! Не в тюрьму ж ее? А сын как же? Ведь тогда еще непонятно было, кем вырастет Эдуард Оболенский.

— Как это платил? — заволновалась Вера Федоровна. — Какие деньги?

— А вы думаете, он из благородства вас столько лет не трогал, рецидивист Кувалдин? Не трогал, потому что денежки регулярно получал. До последнего времени. Георгий Эдуардович был человек наивный, беспомощный, давить на него было легко. А теперь Кувалдин понял, что ничего этого больше не будет. И что мы докопаемся насчет того, что у него был мотив убить Листова, и дело на него повесим. Были они знакомы? Были. Листов мог отказаться платить шантажисту, тот его и убил в запальчивости. Вот Кувалдин и поспешил алиби свое сообщить. Мол, есть свидетели, что был в тот день дома, спал, напившись, на пару с приятелем.

— Георгий Эдуардович платил… — Вера Федоровна словно зациклилась на этой мысли.

— Да бросьте! После того, как Нелли Робертовна поссорилась с Георгием Листовым, она поднялась наверх, в свою комнату. А вы спустились по лестнице, потому что хотели с ним отношения выяснить. Насчет наследства, которого он собирался лишить вашего сына, Эдуарда Оболенского. Слово за слово, и Листов, видимо, сказал, что знает правду, и скрывать ее больше не намерен. Вы испугались, схватили пистолет и выстрелили в него. Ольга Сергеевна Старицкая, кстати, рассказала о своих подозрениях насчет Эдика. О том, что Маруся Кирсанова может быть у него, и эти двое собираются пожениться. Ведь так, Оболенский? Собирались?

— В нашей стране что, запрещены законные браки между влюбленными?

— Не запрещены. Но о любви тут и речи нет. Конечно, мать знала о ваших планах. Зачем делить наследство на двоих, тем более что Георгий Эдуардович Листов все уже решил насчет старшего сына? Вы, Оболенский, сами хотели убить его, потому и послали Настю в кабинет за пистолетом. Хотели на нее свалить, да? Но Настю спугнули, она спряталась в студии, подслушала разговор, а потом побежала в гараж, реветь. Передумала красть для вас пистолет, поскольку узнала, что он и так ворованный. А тут Вера Федоровна появилась в кабинете. После того, как вы выстрелили в бывшего мужа, Вера Федоровна, вы через студию вышли в сад, потому и появились в кабинете последней. Пытались успокоиться, прийти в себя. Да и шаль, которую забыли на лавочке, пригодилась. Кровь-то, поди, брызнула на блузку?

— Ложь!

— Кстати, куда вы ее дели? Пока все суетились, да по дому бегали, вы успели быстренько переодеться. А под шалью никто этого и не разглядел. Я уверен, что блузку уничтожить вы не решились, пятна замыли холодной водой, и все. А где перчатки? На них должны были остаться следы пороха, потому вы их сразу сняли. В саду бросили?

Вера Федоровна побледнела.

— Вот вам и улика,— торжествующе сказал капитан Платошин. — Теперь прочешем все, не переживайте. Да, Вера Федоровна. Столько лет разыгрывать из себя светскую даму, это знаете ли… А меж тем вы на дому платья и костюмчики дамочкам перешивали из старья, чтобы концы с концами свести, возились с линялым барахлом своими собственными аристократическими ручками. Пригодилось швейное ПТУ, Вера Федоровна? А?

— Вера, ты занималась перелицовкой? — взялась за сердце Олимпиада Серафимовна. — Ох!

— Клевета!

— Вас что, с клиентками свести? Им-то вы уж точно ничего не говорили о своих аристократических предках.

— Вера, ведь это ты сказала мне про ампулу, — спохватилась вдруг Наталья Александровна. — Ты знала про нее. Значит, это ты, Вера, отравила… Ах, вот оно что!