Дорога на Вэлвилл

– Вы тоже туда едете? – высказал предположение Чарли.

Улыбка мистера Лайтбоди несколько поблекла. Снова стали заметны бледность, худоба, понурое выражение глаз.

– Да. Мы будем проходить курс лечения в Санатории. Я… я там никогда не бывал, – доверительно сообщил он Чарли, – но зато Элеонора…

– Я уже в третий раз, – перебила его жена, кокетливо поправляя шляпку. – Боюсь, я превратилось в бэттломанку – так газеты называют приверженцев доктора Келлога.

Чарли с любопытством поглядел на Элеонору: тонкие руки, хрупкие запястья, глухой ворот, застегнутый изящной заколкой, подчеркивает высокую грудь. От чего этой дамочке лечиться? С виду вроде здоровая – ну разве что худая и бледная; но никакой болезненности в ней нет. Муж – другое дело, ему, похоже, уже никакие врачи не помогут. А вот женщина заинтриговала Оссининга. Он обдумывал, как бы поделикатнее задать вопрос, чем это она так больна, но тут появился официант с двумя стаканами воды и торжественно выставил их на стол перед четой Лайтбоди.

– Мистер закончил? – спросил он Оссининга и показал на тарелку с недоеденными устрицами.

Чарли взглянул в смеющиеся глаза Элеоноры, перевел взгляд на скорбно косящегося в его сторону Уилла… и – махнул рукой. Устрицы мгновенно исчезли.

– Скажите, мистер Оссининг, – поинтересовался Уилл, – а зачем вы направляетесь в Бэттл-Крик? Для лечения, по делу или ради удовольствия?

С первой же минуты, как только эти Лайтбоди сели за его столик, Чарли чувствовал себя не в своей тарелке – странные это были люди, самые настоящие чудики. Но всякий знает, что богачи эксцентричны; а его, Чарли, священный долг – суметь воспользоваться этим их качеством. Он внезапно ощутил, как к нему возвращается былая уверенность, и объявил:

– По делу. Затеваю производство хлопьев. Знаете – готовые завтраки. Вот моя карточка. – Чарли полез в карман жилета. – Да где же она… а, вот.

Он протянул карточку Уиллу, который уже рылся в карманах смокинга в поисках собственной визитки.

– А каким сортом вы занимаетесь, мистер Оссининг? – Элеонора чуть изогнулась, всматриваясь в карточку, зажатую в руке мужа. – «Черо-Фруто»? «Триабита»? «Ворс»? «Вим»?

Чарли достал еще одну карточку – он необычайно ими гордился – и положил на стол перед миссис Лайтбоди. Карточка гласила:

КОМПАНИЯ «ИДЕ-ПИ ИНКОРПОРЕЙТЕД», БЭТТЛ-КРИК

«Идеальная пища» – полностью обработанные, пептонизированные хлопья со вкусом сельдерея.

Освежают усталую кровь и оздоровляют кишечник.

ЧАРЛИ П. ОССИНИНГ, эсквайр

Главный президент

– Весьма впечатляюще, – молвила Элеонора, но Чарли не понял, искренне она это говорит или прикидывается.

– Весьма, – согласился Уилл.

– Мне кажется… надеюсь, вы простите, что я так говорю, – мне кажется, что вы вряд ли искренний приверженец здорового питания, мистер Оссининг, – сказала Элеонора. – А это выражение: «оздоровляют кишечник» – одна из ключевых фраз доктора Келлога. Правда, он использует эти слова в ином контексте – по его убеждению, кишечник должен сам себя оздоровлять.

Чарли вспыхнул. Стараясь скрыть замешательство, он отхлебнул вина.

– Да, – наконец выдавил он, – я не очень в этом разбираюсь. Читал в журнале.

Тут появился салат из огурцов для Элеоноры и тост для Уилла – слегка поджаренный кусочек белого хлеба, разрезанный по диагонали. Ловко крутанув поднос, официант поставил перед Чарли горячее – белоснежную фарфоровую тарелку, накрытую крышкой, из-под которой вырывался пар. Виртуозным движением фокусника официант снял крышку, и взорам открылись устрицы, тушеные в белом соусе.

Лайтбоди мрачно изучал свой тост. Казалось, он забыл о своей визитной карточке, которую наконец выудил из кармана и сжимал двумя пальцами – большим и указательным; все его внимание было сосредоточено на хрустящем ломтике, сиротливо лежавшем на тарелке. Внезапно глаза Уилла ожили, он быстро взглянул на Чарли и спросил:

– Давно вы занимаетесь своим бизнесом, мистер Оссининг?

Чарли взял ложку и стал перемешивать содержимое своей тарелки, стараясь спрятать стервятников морских глубин среди кусочков картошки, моркови и лука. (Ну да, он любит устриц. Разве это преступление? Откуда ему было знать, что съесть устрицу – все равно что выпить ложку собственной мочи?) Элеонора колдовала над салатом: старательно посыпала его какими-то хлопьями из коричневого бумажного пакета.

Вопрос Уилла удивил Оссининга.

– Ну, собственно говоря, – протянул он, – наша компания сейчас в процессе становления.

Уилл только недоуменно поднял брови.

– То есть, – Чарли с такой яростью ткнул в устрицу ложкой, словно она была его заклятым врагом, – в сущности, компания будет официально создана завтра утром.

– Понятно, – ответил Уилл. Поджатые бескровные губы двигались, ничуть не изменяя безжизненного выражения лица. – Вы сказали «наша» – у вас имеются партнеры?

Перед мысленным взором Оссининга возник Гудлоу Бендер в шикарном костюме и ботинках из буйволовой кожи. Бендер ждет его в Бэттл-Крик, Бендер уже закупил оборудование, нанял рабочих, отдал все необходимые распоряжения. Через полгода они станут миллионерами.

– Да, – улыбнулся Чарли.

Элеонора поддела вилкой ломтик огурца и подняла глаза.

– Позвольте спросить, вы уже собрали весь необходимый капитал?

– О да, конечно.

Чарли ощутил тяжесть бумажника, лежавшего во внутреннем кармане – набитого, пухлого, будто это не бумажник, а целый чемодан. В нем было восемьсот сорок девять долларов наличными (Чарли в жизни не держал в руках столько денег) и еще чек на три тысячи долларов, выписанный миссис Амелией Хукстраттен из города Петерскилла, штат Нью-Йорк.

– Наш самый крупный инвестор – весьма почтенная дама из графства Вестчестер.

– Из графства Вестчестер? – В голосе Уилла вновь зазвучали живые нотки, а лицо просияло, преображенное улыбкой. – Но мы сами оттуда… Вы ведь знаете Петерскилл, не правда ли?

– Вот это совпадение, – в свою очередь изумился Оссининг. – Ну и ну. Бывает же. Наш инвестор… я хотел сказать – наш самый крупный инвестор – тоже живет в Петерскилле. Вы знаете миссис Хукстраттен?

Небеса разверзлись, зазвенели фанфары. Возгласы радостного изумления заставили умолкнуть и оглянуться не только пару за соседним столиком, но чуть ли не половину вагона-ресторана.

– Амелию Хукстраттен? – воскликнул Уилл Лайтбоди. – Знаем ли мы Амелию Хукстраттен?

Супруги обменялись заговорщическими взглядами; Элеонора даже отложила вилку, глаза ее заискрились.

Чарли уставился на них с недоуменной улыбкой. Пожилой усатый джентльмен беззастенчиво разглядывал их со своего места. Мерно, успокаивающе постукивали рельсы.

На сей раз глуховатый голос Уилла прозвучал удивительно четко:

– Амелия – ближайшая подруга моей матери. А вы спрашиваете, знакомы ли мы с ней! – Он рассмеялся и тут же закашлялся.

На душе у Чарли стало очень хорошо, просто замечательно. Оборотная сторона его карточки (рано или поздно супруги Лайтбоди непременно туда заглянут) гласила: «Небольшие пакеты акций предоставляются респектабельным инвесторам» и сообщала почтовый адрес в Манхэттене. Пока нужды в финансировании не было, однако создание «Иде-пи» потребует огромных затрат (во всяком случае, так утверждал Бендер), и новые инвесторы не помешают.

Чарли покончил с бутылкой вина, продолжая приветливо улыбаться своим новым знакомым – этим милым богатым людям; он прямо-таки ощущал источаемый ими запах денег, как хорек чувствует запах куропатки. Да, они очень симпатичные – эти супруги Лайтбоди из Петерскилла, штат Нью-Йорк. Петерскилл. Город – настоящее золотое дно. Может быть, открыть там завод по производству хлопьев? Кажется, в Буффало такой уже есть. Оссининг собрался провозгласить тост за здоровье своих попутчиков: у него шампанское, у них водичка, почему бы не чокнуться? Но тут снова появился официант с подносом на плече и торжественно, словно это был дар султана Марокко, поставил перед Чарли первое из мясных блюд – огромную тарелку, на которой возлежала роскошная свиная отбивная, мирно покачивающаяся в волнах собственного кроваво-красного сока.

Глава третья

Антиалкогольный эликсир «Белая звезда Сирса»

Уже давным-давно в вагоне-ресторане была вымыта последняя тарелка, выключены все плиты и подметены полы, уже давным-давно измотанные за день проводники забылись беспокойным сном, а Уилл Лайтбоди лежал на своей полке в темном купе и смотрел на проплывавшие за окном бескрайние поля восточного Огайо. Элеонора, по ее настоятельному требованию, занимала отдельное купе, правда сообщающееся с мужниным. Дома они по-прежнему спали вместе. Да, они спали в одной кровати – старинном ложе с пологом на четырех столбиках, которое прабабушка Уилла привезла с собой из Борнемута и на котором, не испытывая ни малейшего неудобства, могло бы поместиться одновременно человек шесть, да еще осталось бы место для пары собак. Но с тех пор как Элеонора потеряла ребенка, а желудок Уилла покой, супруги почти не занимались сексом. Сначала Уилл пытался протестовать, но жена ссылалась на свое – и его – нездоровья. Кроме того, добавляла Элеонора, когда мы окажемся в Санатории, у нас не будет бремени (и желания) для подобного рода времяпрепровождения. Доктор Келлог, судя по всему, относился к сексу с решительным неодобрением.

Лайтбоди закрыл глаза. Он надеялся, что мягкое покачивание поезда убаюкает его, как младенца в колыбели, но сон все равно не приходил. Уилл так устал, что даже не пытался заставить себя уснуть. Это все, конечно, его желудок. Тот горел огнем, и боль расцвечивала жгучими красками пеструю палитру бессонницы. А в желудке, на самом его дне, лежал тост. Безобидный кусочек хлеба, обжаренный с обеих сторон. Но Уиллу казалось, что он не тост съел, а выпил залпом мензурку с соляной кислотой, которая сначала обожгла миндалины, а потом запалила его тело и изнутри. Не удивительно, что Элеонора пожелала спать отдельно – он, Уилл, распространяет вокруг себя ядовитые волны болезни, тело его сотрясают конвульсии, постельное белье скручивается жгутом, словно веревка палача… Господи Боже, хоть бы несколько мгновений спокойного забытья…

Уснуть – пусть всего лишь на часок. И еще съесть что-нибудь такое, что пройдет по пищеводу мягко и не растревожит измученное тело спазмами, не заставит желудок недовольно бурчать и изрыгать газы. В вагоне-ресторане Уилл смотрел на устриц, которых поедал Чарли Оссининг, на рыбные и мясные блюда. От обильного слюноотделения сводило челюсти – чего бы только Лайтбоди не отдал, чтобы позволить себе съесть все эти вкусности. Но приходилось довольствоваться тостом, да и тот оказался для желудка хуже яда. Доктор Бриллинджер, терапевт матери Уилла, – врач, пользующийся у жителей Петерскилла безмерным уважением, – сказал, что это нарушение пищеварения, и выписал ипекакуановые капли, «Знаменитые горькие пилюли Хостеттера», «Безопасную микстуру Уорненра» и касторку. Уилл, как идиот, перепробовал всю эту дрянь, запивал микстурами и настойками каждую сосиску и каждый маринованный огурчик, пока не проспиртовался насквозь – ведь все эти лекарства, разумеется, были на спирту. Прежде чем Уилл сообразил, в чем дело, алкоголь стал ему необходим, и в какой-то момент (Элеонора тогда в первый раз поехала в Санаторий) вдруг оказалось, что почти все время он просиживает в барах, запивая виски пивом, а чтобы не терзаться голодом, время от времени съедает крутое яйцо. Это было началом конца.

Когда Элеонора, поправившаяся на десять фунтов и ставшая приверженицей новой религии (вегетарианство и «научное питание»), вернулась домой, она обнаружила там пьяною мужа с мутным остановившимся взглядом. Собака к нему не подходила, слуги были в ужасе, одежду он не менял уже целую неделю, а в каждой комнате наготове стояло по бутылке «Олд Кроу». Элеонора принялась кормить мужа пюре из лимской фасоли, хлебом грубого помола с ореховым маслом и протертым пастернаком, однако это не помогло. Тогда она попросила свекра провести с Уиллом беседу; устроила «случайную» встречу с преподобным Тэннером из епископальной церкви, а потом еще и разговор по душам с Уиллой Мансон Крейгхед из Женского христианского союза умеренности и воздержания. Безрезультатно. Организм Уилла требовал алкоголя, и шесть вечеров в неделю Сэм Лент в своем кэбе доставлял мистера Лайтбоди домой пьяным в стельку.

Тут-то доведенная до отчаяния Элеонора впервые увидела в каталоге «Сире Робак» рекламу. Сверху большими буквами было напечатано: АНТИАЛКОГОЛЬНЫЙ ЭЛИКСИР «БЕЛАЯ ЗВЕЗДА СИРСА», а затем помельче:

Жены! Вам надоело проводить вечера в одиночестве, в то время как ваша дражайшая половина губит свое здоровье и транжирит деньги в соседнем баре? Выход найден! Попробуйте АНТИАЛКОГОЛЬНЫЙ ЭЛИКСИР «БЕЛАЯ ЗВЕЗДА СИРСА» – всего пять капель, добавленных в вечерний кофе вашего мужа, вернут вам семейное счастье.

Неожиданно Уилл стал замечать, что каждый вечер после ужина, неизменно состоящего из рисового пудинга, глюкозных бисквитов и орехов личи, неудержимо проваливается в сон. Через десять, двенадцать, а то и четырнадцать часов он пробуждался у себя в кровати с чугунной головой и едва ворочающимися мозгами.

В то время он работал на фабрике отца, занимаясь финансовой отчетностью и потихоньку обучаясь бизнесу, чтобы в будущем принять на себя бремя управления семейным предприятием; но теперь он просыпался таким одурманенным, что редко приходил на работу раньше десяти часов. Ух и устроил бы ему отец в прежние времена за подобные художества (обычно старик недовольно хмурил брови, если сын не приходил на работу на четверть часа раньше начала рабочего дня – «какой пример ты подаешь другим работникам, Уилл»), но сейчас Лайтбоди-старший помалкивал. А по утрам Уилл так плохо соображал, что с трудом мог припомнить собственное имя и Элеоноре ничего не стоило запихнуть в него рекомендуемый доктором Келлогом здоровый завтрак – и Уилл ел, почти не сознавая, что ест. Потом он одевался, отправлялся на работу; как-то очень скоро наступало шесть часов, и он возвращался домой, украдкой отхлебывал виски и шел ужинать чечевично-томатным супом и жареными баклажанами с соевым соусом. Потом усаживался в кресло со своим вечерним кофе и тут же начинал клевать носом.

Лайтбоди обнаружил подвох только спустя месяца три, и то случайно. Дождливым воскресным днем он от нечего делать лениво перелистывал каталог «Сирс». Жена в соседней комнате проводила собрание членов петерскиллского дамского общества «За здоровый образ жизни». Реклама открыла Уиллу глаза. Проповедуя здоровое питание, умеренность и чистоту безмозглым подружкам-сплетницам (в числе которых была и миссис Амалия Хукстраттен), Элеонора преспокойно накачивала наркотиками собственного мужа. Антиалкогольный эликсир «Белая звезда Сирса», шесть бутылочек которого Уилл обнаружил в глубине одного из кухонных ящиков, оказался не чем иным, как настойкой опия.

Разумеется, он был разъярен. Разъярен и оскорблен. Такое оскорбление от собственной жены, от родного отца! Уилл стоял в кухне и слушал доносившиеся из соседней комнаты бойкие рассуждения Элеоноры о вялости толстой кишки, о злейших врагах человека – солениях и копченостях. Его душила бешеная ярость, и Уилл чуть было – еле удержался, ей-богу – не расколотил эти маленькие кофейного цвета бутылочки вдребезги. Но проявил выдержку, поставил склянки на место и стал дожидаться ужина и своего вечернего кофе.

Вечером в гостиной устроился перед камином, у ног растянулся Дик – жесткошерстный терьер. К кофе Уилл не притронулся. Это оказалось не так-то легко, ведь он уже привык к пяти каплям антиалкогольного эликсира «Белая звезда Сирса»; всем своим видом, соблазнительным ароматом чашка манила, словно в ней было дьявольское зелье, а не кофе. Но Уилл все же устоял. Когда полчаса спустя в комнату впорхнула Элеонора с вязанием в руках, ее ждало небольшое потрясение в виде бодрствующего мужа, задумчиво глядевшего в огонь.

– Уилл, – спросила она, – ты не выпил свой кофе?

И это была женщина, которую он любил; женщина, на которой женился через месяц после окончания Колумбийского университета; женщина, всякий взгляд и движение которой возбуждали его сверх всякой меры. (Он и сам не мог объяснить, почему это происходит, хотя неоднократно пытался – и однокурсникам, и девушкам, которых приглашал в театр или на концерт, даже шлюхам и работницам, слонявшимся возле мюзик-холла.) И вот эта женщина пыталась его отравить!

– Никакого кофе, – отрезал он, вставая с кресла. Впервые за много месяцев его голова была ясной. Уилл знал, кто он, где находится, что делает и почему.

– Иду в бар. Мне не помешает хороший бифштекс и стаканчик виски. Нет, пять стаканчиков – по одному за каждую каплю антиалкогольного эликсира «Белая звезда Сирса».

Далее последовали слезы. Слезы и взаимные обвинения. Уилл никогда еще не видел жену в таком состоянии – даже Дик удивленно уставился на хозяйку и испуганно затрусил прочь из комнаты.

– Я вовсе не хотела тебя отравить! – всхлипывала Элеонора. – Но я была уже на пределе. Ты… ты так переменился – стал совсем чужим. Пьяный, отвратительный. Словно в доме появился чужой человек! – Она вскинула голову, посмотрела ему прямо в глаза. – Это противоречит всем моим принципам. – Элеонора немножко пришла в себя и говорила уже увереннее. – И ты прекрасно знаешь, что я не доверяю лекарствам и всяким иностранным снадобьям – доктор Келлог повыкидывал бы из окна все это, и здесь я с ним абсолютно согласна, но…

Но она накачивала его этими самыми лекарствами. Для его же блага. Соучастниками преступления, как выяснилось, были родители Уилла, повар и доктор Бриллинджер.

Примирение было бурным и прекрасным. Сначала Элеонора пробыла три месяца в Бэттл-Крик, следующие три месяца Уилл провел в алкогольно-наркотическом дурмане, так что этой ночью они сошлись, по-настоящему желая друг друга (Уиллу хотелось в это верить); он свято верил, что именно в ту ночь она забеременела.

Да, все было прекрасно. Но осталась одна маленькая проблема: ему были позарез необходимы эти шесть маленьких бутылочек антиалкогольного эликсира. Нет, «необходимы», пожалуй, недостаточно сильно сказано – они были нужны ему до умопомрачения, до дрожи в руках. И, конечно же, когда прямо из ее объятий Уилл отправился на кухню к заветному шкафчику, обнаружилось, что бутылочки исчезли. И тут у Лайтбоди началась лихорадка. Кожа вспухла так, что он почувствовал себя каким-то воздушным шаром, но тут она стала стягиваться, грозя удушить его насмерть; желудок съежился было до размеров грецкого ореха, а затем взял и растопырился на манер зонтика; ноги превратились в куски льда, пальцы скрючились – не разогнуть. Уилл упал на пол посреди кухни, с трудом встал на четвереньки и, давясь рвотой, пополз в столовую, потом в гостиную, где напугал Дика. Здесь Уилла вывернуло в ведерко с углем, а руки так начали зудеть, что он принялся расчесывать их, пока они не засочились кровью, как отбивная на прилавке у мясника.

Утром на столике возле кровати (в которой Уилл непонятно как очутился) стояла маленькая бутылочка с миленькой голубенькой этикеточкой, превозносившей единственный, неповторимый, превосходный, целебный, спасительный эликсир «Белая звезда Сирса». Уилл не стал раздумывать: коричневая бутылочка, голубая бутылочка – какая разница? Он решительно сорвал пробку, поднес бутылочку к губам… Но что это? Вкус – совсем другой. Другой, но не противный. Отнюдь. Уилл отпил половину, прежде чем решил изучить этикетку. Надпись гласила:

«АНТИНАРКОТИЧЕСКИЙ ЭЛИКСИР „БЕЛАЯ ЗВЕЗДА СИРСА"».

И пониже маленькими буквами:

«Жены! Вам надоело проводить вечера в одиночестве, в то время как ваша дражайшая половина сидит в гостиной в наркотическом дурмане и тем самым губит свое здоровье и транжирит ваши деньги? Попробуйте АНТИНАРКОТИЧЕСКИЙ ЭЛИКСИР „БЕЛАЯ ЗВЕЗДА СИРСА" – всего пять капель, добавленных в вечерний кофе вашего мужа, и он станет живым и проворным, как белочка!»

Уилл оценил комизм ситуации. Но что с того? Его желудок горел огнем, жизнь была загублена, он утратил власть над своими желаниями, а собственная жена с каждым днем отдалялась от него все дальше и дальше. Ну и ладно, подумал Уилл, ну и ладно. Он почувствовал, как антинаркотик побежал по венам, и осушил бутылочку до дна.

Позже в тот же день Лайтбоди отдал вторую бутылочку на анализ (он знал, что где-то должна быть и вторая, и третья, и четвертая, и так до бесконечности – и, разумеется, обнаружил их в одном из ящичков комода в комнате Элеоноры). Оказалось, что антинаркотический эликсир содержит восемьдесят четыре процента спирта – на два меньше, чем «Олд Кроу». И Уилл вернулся к доброму старому виски, которое, кроме всего прочего, внушало куда больше доверия и, если считать на унции, раз в десять дешевле. Однако эти потрясения не прошли даром, а после известия о беременности Элеоноры жизнь и вовсе обрела новый смысл. Лайтбоди с удвоенным пылом взялся за работу, меньше просиживал в барах, мало-помалу стал отвыкать от виски и старался питаться строго по науке. И все бы у него получилось, если бы не этот чертов желудок.

Однажды в конце весны (было еще довольно холодно, но уже чувствовалось приближение тепла) Уилл пораньше ушел с работы, купил по дороге бутылку кока-колы, две пачки «Ригли» и любимый имбирный эль Элеоноры в большой зеленой бутылке – хотел сделать жене сюрприз. Прошел по Дивижн-стрит и свернул на дорожку, ведущую к большому красному кирпичному дому в три этажа, который его отец построил специально для них с женой; тяжелый пакет приятно оттягивал руки. Белым и розовым цвели кизиловые деревья, воздух дышал хрустальной свежестью. В это мгновение Уилла охватило счастье: у них с женой все хорошо, скоро родится сын и наследник. Вприпрыжку взбегая по лестнице, Лайтбоди увидел свой дом в ином свете, словно он снова стал маленьким мальчиком в коротких штанишках, которого отец повел в парк кормить уток и смотреть на грохочущие поезда, проносящиеся мимо станции.

– Элеонора! – позвал он. – Эле-оно-ра!

Жена в спальне укладывала вещи, ей помогала служанка – тощая девица лет восемнадцати с неподвижной угрюмой физиономией.

– Что ты делаешь? – поразился Уилл. – Уезжаешь? В твоем положении?

Да, она уезжает. И это не обсуждается. Она едет в Бэттл-Крик, в Санаторий, и пробудет там до рождения ребенка.

– Но почему? – воскликнул Уилл и тут вдруг впервые почувствовал, как горячо полыхнуло в животе, словно в кишки глубоко, по рукоятку, загнали острый меч. – Почему не здесь? У нас новая больница, прекрасные…

– Гигиена, – пояснила Элеонора. – Научное питание, здоровый образ жизни – там совершенно иная атмосфера. Тебе этого не понять. Я хочу дать моему ребенку… нашему ребенку все самое лучшее. Ты не согласен?

Он был согласен. Разумеется, он тоже этого хотел.

На следующий день она уехала. А горящий желудок остался. Острый приступ случился, когда Лайтбоди провожал жену с Центрального вокзала. Боль была такой кошмарной, такой непереносимой, такой всепоглощающей, что Уилл сложился пополам. Он сам не знал, как умудрился добраться до дому. Всю следующую неделю пришлось проваляться в кровати, и ничто – ни советы доктора Бриллинджера, ни гамбургер из соседнего бара, ни виски «Олд Кроу», ни «Белая звезда Сирса» – ничто ему не помогало.

Уилл писал жене каждый день. Элеонора аккуратно отвечала – длинными восторженными письмами, изобилующими терминами вроде «автоинтоксикация», «декстриновый крахмал» и «синусоидные потоки». Все эти четыре месяца дни еле тащились, и Уилл чувствовал себя полным инвалидом. Он не мог есть, не мог пить, даже с кровати вставал с огромным трудом. Он похудел на двадцать фунтов, даже на двадцать пять, перестал ходить на работу. Дважды Лайтбоди порывался съездить навестить Элеонору, но она отговаривала его от этой затеи. Оба раза. Телеграммой. Это было бы слишком серьезным испытанием для ее нервов, утверждала она. Уилл знал, что у нее неврастения; даже малейшее переживание будет вредно не только для нее, но и для ребенка – ребенка, которого они уже назвали Альфредом, в честь его отца. Нет, надо набраться терпения.

Телеграмма пришла жарким днем в начале сентября:

БЭТТЛ-КРИК, МИЧИГАН 4 СЕНТЯБРЯ 1907 г.

М-РУ УИЛЬЯМУ ФИТЦРОЮ ЛАЙТБОДИ

ПАРСОНИДЖ-ЛЕЙН

ПЕТЕРСКИЛЛ, НЬЮ-ЙОРК

ДОРОГОЙ ТЧК РОДИЛАСЬ ДЕВОЧКА ТЧК ШЕСТЬ ФУНТОВ ТРИ УНЦИИ ТЧК ПРИЕЗЖАЙ БЛИЖАЙШИМ ПОЕЗДОМ ТЧК ЭЛЕОНОРА

Он стоял, окруженный чемоданами, на вокзале Петерскилла и думал о конечной цели своего путешествия – Бэттл-Крик, который казался ему столь же далеким и недостижимым, как, например, Калимантан или Монголия. В этот момент подкатил автомобиль его отца. Лайбоди-старший был мужчиной крупным, не то что его худосочный сын, а своей физиономией – крепкой, брыластой – походил на мясника или булочника. Шофер еще только открывал дверцу, а Уилл уже мчался через платформу. Разглядел, какое у отца похоронное, скомканное выражение лица, и сразу обо всем догадался. Еще прежде, чем отец крепко обнял его и протянул вторую телеграмму.

Младенец умер. Ночью. Никто не знает как. И почему. Элеонора выздоравливает. Будет дома через две недели. Тчк.

И вот спустя семь недель он мчался по железной дороге в Бэттл-Крик. Зима сковала землю холодом, желудок совсем вышел из строя, Элеонора превратилась в ходячую развалину, ребенок умер. Они ехали за исцелением. Уилл смотрел в окно на горы, голые деревья, убранные поля – точно такие же он видел в Пенсильвании, Огайо, Индиане, Иллинойсе. Двадцать два дня без сна. Лайтбоди откинул голову назад, закрыл глаза и попытался задремать… и тут заскрежетали тормоза, поезд плавно замедлил ход, словно кто-то очень большой привязал к хвосту поезда эластичную веревку и мягко потянул за нее. Они прибыли на место. Элеонора что-то оживленно щебетала, но Уилл ее не слышал. Он смотрел на кирпичную арку вокзала Бэттл-Крик, где, закрывая небо, висел транспарант с пророческим заявлением:

ВАМ БУДЕТ ХОРОШО Б БЭТТЛ-КРИК!

Глава четвертая

Многодетный папаша

Здравствуй, папа.

Ишь ты – «папа»; хорошая затрещина – вот чего он заслуживал. Господи, какой же он мерзкий. Девятнадцать лет, а выглядит на все шестьдесят. Грязный, зловонный, спит под забором, как когда-то его мать. И, кажется, от него пахнет мясом? Мясом? Ну конечно, так и есть. Доктора Келлога затошнило.

А выглядит как? Одного этого было достаточно, чтобы Джона Харви Келлога затрясло от омерзения – впалая грудь, поникшие плечи, дряблый подбородок, косолапые ступни, коленки повернуты внутрь; воспаленные порочные глаза смотрят одновременно издевательски и раболепно. Господи, сколько же нужно повторять, что держаться надо прямо, как подобает нормальному человеческому существу, а не какой-нибудь чертовой обезьяне. Ну сколько? Вы посмотрите на него! Вы только на него посмотрите!

Публика в вестибюле прибывала, Бигелоу Дженнингс и миссис Тиндермарш стояли в двух шагах, пытаясь поймать взгляд доктора Келлога, а Дэб все повторял свистящим шепотом:

– Только не здесь, доктор, только не на виду у всех.