Девушка с синими гортензиями

Дюперрон усмехнулся:

– Она была прелесть. Само очарование. Фотографии, которые вы видите, не передают и тысячной доли ее обаяния. Она вихрем влетала в комнату и заполняла ее своей улыбкой, милыми ужимками и нежным голосом. У нее были бездонные глаза, которые всегда, даже когда она смеялась, оставались серьезными. Я так любил ее – и потерял.

– Как вы познакомились?

– Впервые я увидел ее в церкви, и моя тетка велела мне не глазеть на нее. Все же знали о том, чем занималась ее мать. Старая выдра – я имею в виду мамашу – была публичной девкой, а потом возвысилась до хозяйки борделя. У нее было три дочери от трех разных мужчин, которые никогда не были ее мужьями. Матильда была старшей… Вы ведь знаете, что «Женевьева Лантельм» – сценическое имя?

– Да.

– После той встречи я ее почти не видел, – вздохнул Дюперрон. – Но все время о ней думал. А потом набрался храбрости и отправился в заведение ее мамаши. Рассказывать, что было дальше?

– Я понятливая, – отозвалась Амалия спокойно. – Можете опустить подробности.

Дюперрон поглядел на бокал, очевидно, сожалея, что тот уже пуст. Однако секретаря он вызывать не стал.

– Ее мать полагала, что в жизни для женщины возможна только одна карьера. Поэтому, я думаю, неправильно будет говорить, что она без зазрения совести торговала своей дочерью и прочее. Матильда была невысокая, и когда ей было шестнадцать, мать говорила посетителям, что ей двенадцать. Грустная у нее была жизнь. Но она помнила, что мать Сары Бернар тоже была проституткой, однако это не помешало дочери стать великой актрисой. Иногда Матильда удирала в театр, и тогда я ее сопровождал. Она говорила, что непременно станет актрисой, звездой, и у ее ног будет лежать весь мир. Но я-то видел, что она хотела вовсе не этого. Я помню ее глаза, когда она встречала на улице обычные семьи – буржуазные семьи, где хорошо одетая мать ведет за ручку одетого, как на картинке, ребенка, а рядом шагает папа, который всегда готов подхватить малыша, если тот вдруг оступится. Матильда очень страдала от того, что судьба бросила ее в сточную канаву. Она мне как-то рассказывала, что в юности, когда видела реку, та навевала на нее одну мысль: утопиться. Но ее спасала легкость характера. Вернее, она научилась ничего не принимать близко к сердцу, чтобы не сойти с ума. Что бы ни происходило, Матильда заставляла себя смеяться. У нее был потрясающий смех – как серебряные колокольчики. Я ни у кого больше не встречал такого смеха… А ее большие глаза смотрели вам прямо в душу… – Дюперрон закусил губу. – Бедный ангел, которого вываляли в грязи.

– Вы хотели ее спасти, не так ли? – спросила Амалия.

– Я был дураком, – просто ответил Дюперрон. – Надо было ничего никому не говорить, забрать ее из того гнусного дома и сбежать. Пожениться, а потом уже объясняться. Конечно, моя семья взбесилась бы, но все равно им было бы некуда деваться, со временем все свыклись бы и успокоились. А я себя выдал. Дома заметили, что я слишком часто пропадаю, и выяснили, где и с кем. Отец вызвал меня для разговора… – Мужчина дернул ртом. – И, слово за слово, все из меня вытянул. Купил он меня простейшим способом – притворился, что якобы сочувствует мне и готов понять. Если вы любите кого-то, – с внезапной силой проговорил Дюперрон, – никогда и никому не говорите об этом, только тому, кого вы любите! Потому что люди, что бы они ни твердили о высоких чувствах, любовь ненавидят. Любовь внушает им страх, они считают ее опасным наваждением, от которого надо избавиться как можно скорее. А в моем случае все было совсем плохо, потому что я был наследником семейного дела.

– И вас послали в Южную Америку под предлогом открытия нового филиала. Верно?

– Ну, не так прямолинейно, – поморщился Дюперрон. – Отец и тут обвел меня вокруг пальца. Подал мне мысль, что я должен сначала заработать денег, стать на ноги. Дескать, капитал в основном принадлежит матери, та никогда не поймет моего поступка. Я останусь без гроша, отец ничем не сможет мне помочь, и мы с Матильдой будем голодать. А вот когда у меня будут свои деньги, мне будет проще, и всякое такое. Он обещал мне, что я уеду всего на два года, а Матильда меня подождет, конечно. И я дал себя уговорить, – со злостью добавил Дюперрон. – Как последний дурак! Если бы отец кричал на меня, если бы хоть как-то показал свое недовольство… Но он знал, что я упрям и что убедить меня можно только разумными с виду доводами. А когда я уехал, он пошел к матери Матильды, заявил, что я никогда не свяжу себя с ее дочерью, и предложил ей денег. Старуха бы их взяла, но Матильда рассердилась. Тогда мой отец вспомнил, что девушка мечтает стать актрисой, и поймал ее на этом – предложил представить одному своему знакомому в «Жимназ», чтобы тот взял ее в театр. Отец ставил только одно условие: чтобы Матильда оставила меня в покое. И я не могу ее винить за то, что она согласилась.

Матильда ушла из дому, сняла крошечную квартирку, играла в театре, хватаясь за все предложения, потом поступила в консерваторию. Де Фероди взял ее на курс и потом везде говорил, что девушка подавала большие надежды. Но это все вранье. Классический театр был не для нее, на конкурсе в конце года она не получила никакой награды. Но у нее уже завязались кое-какие знакомства, Матильда заметно прибавила в мастерстве и стала играть довольно значительные роли. Через некоторое время я вырвался из своего филиала и приехал в Париж, но… Что-то произошло с ней за те месяцы, пока меня не было. Или, может быть, она решила, что я на самом деле не люблю ее, раз так легко от нее уехал, и больше не желала меня знать, – пояснил Дюперрон изменившимся голосом.

– Вы поссорились? – спросила Амалия.

– Не совсем. Просто теперь у нее не было для меня времени. Как я ни пытался с ней увидеться, Матильда отвечала, что занята. Кроме того, у нее появилось новое окружение. Но знаете, ее новые друзья были ничуть не лучше, чем те, из борделя ее мамаши. Подержанные актриски, пара драматургов из тех, чьи пьесы не берут ни в один театр, потрепанные жизнью жуиры, которые подыскивали не очень дорогих содержанок… А она с ними кокетничала, смеялась их двусмысленным шуткам. Я чуть не возненавидел ее после этого. И был даже рад снова оказаться на борту парохода, который увозил меня в Южную Америку. Я тогда решил, что моя любовь умерла и все кончено. В Южной Америке я женился – просто чтобы забыть Матильду. У меня хорошая жена, не подумайте ничего такого, только вот незадача – я не могу находиться с ней в одной комнате. Она меня раздражает. Что ни скажет, все кажется мне глупым… Боюсь, что счастливой я ее не сделал.

Мужчина замолчал.

– Вы больше не видели Матильду? – через некоторое время задала новый вопрос Амалия.

– Я не выдержал, – сказал Дюперрон, жалко усмехаясь. – И в 1910-м снова сбежал в Европу. Филиал благодаря мне процветал, и я решил, что заслуживаю отдыха. Кроме того, меня беспокоили вести о наводнении в Париже – я до ужаса боялся, как бы что-нибудь не приключилось с Матильдой, которая всегда терпеть не могла воду. Про то, какие мысли на нее навевала река, я уже сказал… Итак, я оказался в Париже. Она уже была звездой, то есть добилась своего. Я увидел ее на обеде вместе с Рейнольдсом, этой громогласной тушей. Тот важно поблескивал очками в золотой оправе и всем своим видом показывал, что жизнь удалась. Все знали, что у него пропасть денег и большое влияние в театральном мире. Я решил, что так и должно быть: раньше Матильда продавалась за деньги, а теперь продалась за славу. Она была почти неприятна мне тогда. Кроме того, лицо у нее немного изменилось, появились первые морщинки. Может быть, просто устала… Я даже не стал к ней подходить. И если бы она сама обратилась ко мне, не знаю, что бы сделал. Я был зол на нее, на себя и на всю нашу историю, которая казалась мне трагедией, а жизнь превратила ее в какой-то пошлый фарс. Я твердил себе, что все кончено. А потом пошел в театр и увидел, как она играет. Она совершенно преобразилась и заражала всех своим весельем. В пьесе у нее временами был такой томный голос… и я почувствовал, что снова теряю голову. Бог ты мой! Я поехал в такси следом за ее машиной, а оказалось, что та отвозила костюмершу, Жюли. Матильда куда-то сбежала и никому не сказала, куда. Я стал ее искать возле театра, потом пошел по улице… И вот иду я по одной стороне улицы, а по другой идет она, повиснув на локте какого-то здоровенного типа с угрюмой физиономией, и хохочет на всю улицу. Я остолбенел… Я вам говорил, какой у нее был смех? И опять эти серебряные колокольчики, опять я их услышал. Но она смеялась не со мной, а с каким-то громилой, похожим на бандита. Не со мной!

– Вы подошли к ней? – спросила Амалия.

– Я же говорю, мы шли по разным сторонам улицы, – пояснил Дюперрон. – Между нами проезжали коляски и автомобили, но вот она подняла голову и увидела меня. Я никогда не забуду того, что она сделала… – Мужчина слабо улыбнулся. – Там была такая низкая тумба, так вот она вскочила на нее, скорчила умильную рожицу и развела руками в стороны. Мол, все кончено, ты сам виноват. Надо было видеть ее лукавую гримаску… И когда я теперь думаю о ней, то все вижу ее на той тумбе – как она с озорством склоняет голову к плечу и разводит руки в стороны, вот так, ладонями вверх, а локти у тела… После этого мы еще один раз встретились. Я пришел к ней на улицу Фортюни, и Матильда распорядилась меня пропустить.

– О чем вы с ней разговаривали?

– О чем мы могли говорить? – Дюперрон пожал плечами. – Я был уже женат. Она готовилась к свадьбе с Рейнольдсом. Я сказал, что очень перед ней виноват. Матильда ответила, мол, глупости, она ни в чем меня не винит. Разговаривать было трудно, потому что слуги все время сновали взад-вперед. Может быть, Рейнольдс приплачивал прислуге, чтобы не оставляла ее наедине с мужчинами, не знаю. Я сказал, что был на спектакле. По-моему, ее это обрадовало, она заметила, что в тот вечер была в ударе. Я не удержался, спросил насчет того типа, с которым ее видел на улице. Матильда отмахнулась, мол, просто знакомый. Я не стал настаивать… Когда мы прощались, она неожиданно спросила мой адрес и сказала, что как-нибудь обязательно мне напишет. Я ответил, что она может сейчас сказать мне все. Она возразила: «Потом» – и пожелала мне счастливого пути. Еще говорила, что учит английский и однажды приедет на гастроли в Америку, как Сара Бернар. Я пообещал скупить все билеты на ее представления. Матильда засмеялась. А потом проводила меня до двери. Последнее, что помню… Она была в сиреневом шелковом пеньюаре в японском стиле, знаете, с широкими рукавами. И вот дверь уже закрывается, в щели видно ее глаз и улыбку, рукав соскальзывает с ее руки… Больше я никогда не видел ее живой, – изменившимся голосом прибавил мужчина.

– Давайте говорить откровенно, – сказала Амалия. – Вы верите в то, что именно муж убил мадемуазель Лантельм? Потому что, если расследование все-таки покажет, что имел место несчастный случай…

– Я не знаю, что покажет ваше расследование, – перебил Дюперрон. – Но мне нужны не предположения, а доказательства. Захотите сказать, что Матильда в самом деле случайно выпала в окно – объясните, как такое могло произойти. Все слухи, которые ходили после ее смерти, я уже выучил наизусть. Муж убил ее… она сама в отчаянии утопилась, потому что тот дурно с ней обращался, или употребляла наркотики и залезла на окно, не понимая, что делает… Меня тошнит от версий. Я хочу знать правду. И должен сразу же сказать: вам со мной придется нелегко, потому что я привык получать ответы на все свои вопросы.

– Вы, может быть, удивитесь, – усмехнулась баронесса, – но я тоже. Думаю, мы с вами сработаемся, мсье Дюперрон.

Расставшись с заказчиком, Амалия немедленно принялась за дело. Как уже известно читателю, под видом секретарши журналиста она опросила нескольких свидетелей и знакомых этих свидетелей, после чего в сопровождении Пьера Видаля отправилась в монастырь под Парижем. Там-то ее и признала Ева Ларжильер, ныне ставшая сестрой Марией.

Глава 5

Кое-что о Еве

– Вы ведь баронесса Корф, не так ли? – спросила Ева. – Амалия Корф?

По ее тону, в котором читался легкий вызов, журналист понял, что дух дерзкой актрисы еще не до конца покинул с виду смиренную, очень просто одетую монахиню. На мгновение ему даже показалось, что она вот-вот подбоченится и смерит гостей насмешливым взглядом. Однако ничего подобного не произошло.

– Вот как, вы меня узнали… – удивилась Амалия.

Ева усмехнулась.

– Думаю, вам легко было обмануть других с помощью этого костюма. – Бывшая актриса подбородком указала на наряд своей собеседницы. – Но вы забыли, что я играла в театре и привыкла к тому, что люди меняют костюмы. К тому, что они иногда пытаются выдать себя не за тех, кем являются на самом деле… – добавила она словно про себя.

– Что ж, должна признаться, я даже рада, что могу перейти прямо к делу, – сказала Амалия. – Друг мадемуазель Лантельм нанял нас, чтобы прояснить обстоятельства ее гибели. Поэтому мы надеемся, что вы нам поможете.

Видалю показалось, Ева слегка напряглась, услышав эти слова.

– Почему именно сейчас? – спросила она. – Десять лет уже прошло.

– Тот человек жил не в Париже, – пояснила Амалия, – и не сразу узнал о том, что случилось на Рейне. А потом началась война.

– А-а… – протянула Ева. – Значит, это малыш Луи. Я угадала?

– Вы знаете его? – спросил Видаль.

– Жинетта о нем рассказывала. Не очень много, на самом деле. Я помню, родители услали его куда-то, чтобы помешать им видеться.

– Она была очень огорчена? – спросила Амалия.

Прежде чем ответить, Ева – вероятно, по привычке, – выдержала паузу, которая была ровно такой длины, чтобы заворожить слушателей, но не дать им отвлечься. Видаль покрутил головой и сдвинул шляпу на затылок. «Актриса!» – восхищенно подумал журналист.

– Боюсь, вам не понравится мой ответ, – сказала Ева. – У меня сложилось впечатление, что она их всех одинаково не выносила. Я имею в виду людей из ее прошлого. Тех, кто видел, какие унижения ей приходилось терпеть, – на всякий случай пояснила монахиня. – Конечно, ей не хватало смирения. Она была верующей, но ее вера… Впрочем, кто я такая, чтобы говорить об этом…

– Нам бы хотелось все-таки узнать, что произошло на яхте в ту ночь, – сказал Видаль.

– Я не буду с вами разговаривать, – коротко заявила Ева, глядя на него в упор. – Нет и нет.

– Но…

– С вами – не буду, – повторила бывшая актриса. Затем повернулась к Амалии. – Но к вам это не относится.

Видаль нахмурился.

– Все в порядке, Пьер, – вмешалась баронесса Корф. – Насколько я помню, в здешней часовне сохранились прекрасные витражи. Вы можете посмотреть их, а потом напишете о них статью.

– Вы полагаете, нашим читателям это будет интересно? – проворчал Видаль. – К тому же, напомню, сегодня часовня закрыта.

Но тут Ева подозвала молодую монашку, которая отзывалась на имя сестра Марта, и попросила сделать исключение для ее гостя и позволить ему осмотреть часовню.

– Может быть, присядем? – предложила Амалия, когда журналист удалился в сопровождении сестры Марты. – Там, под деревом, я вижу скамью.

– Как вам будет угодно, – кивнула Ева.

Они сели. Ветви дерева отбрасывали на подвижное лицо бывшей актрисы узорчатую тень. Вблизи было видно, что кожа у нее нездоровая, испорченная театральным гримом. И еще Амалия заметила, что Ева явно волнуется.

– Вы хорошо знали мадемуазель Лантельм? – спросила Амалия, открывая блокнот, в который записывала показания свидетелей.

– В театральном мире все знают друг друга. Если вы хотите выяснить, были ли мы подругами… – Бывшая актриса пожала плечами. – Жинетта пыталась со мной подружиться, назовем это так. Позже, по-моему, вбила себе в голову, что мое время ушло, а она идет мне на смену.

– Позже – это когда ей стал покровительствовать Жозеф Рейнольдс?

– Да. А потом он ее убил.

Ева произнесла последние слова очень буднично, однако по блеску ее глаз, по тому, как подрагивали ресницы, Амалия поняла, что дались они бывшей актрисе вовсе не легко.

– Можно спросить… На чем основана ваша уверенность?

Ева отвернулась.

– За день до ее смерти они поссорились. Жинетта вытолкала мужа из своей каюты. А он пообещал, что все равно заберется к ней в окно. Мол, его не остановить.

– Рейнольдс так сказал?

– Да, я слышала своими ушами. И не только я, там еще были Жюли и Невер.

– Давайте вернемся к событиям той поездки, – предложила Амалия. – С чего именно все началось?

– Я умирала от жары в Париже, – погрузилась в воспоминания Ева. – Шарлю… мсье Морису тоже было скучно. Сначала, когда Рейнольдс позвал меня совершить круиз на его яхте, я отказалась, но потом передумала. В конце концов, на борту были все свои. Старик Невер – драматург, Эттингер – художник, Ролан… Ну, этот занимался всем понемножку, вы понимаете, о чем я. Он был кузеном Рейнольдса, только денег у него хватало, и пробовал себя на разных поприщах. То писал пьесы, то ему вдруг взбрело в голову, что он музыкант, потом решил, что его призвание – стать художником. Ролан ничего толком не умел, но всем интересовался. Когда мы отправились в круиз, он как раз заболел фотографией и кино, повсюду таскал с собой громоздкие аппараты и то и дело возникал на палубе, где просил нас попозировать или что-нибудь изобразить. Причем не понимал элементарных вещей. Например, что свет в камеру губит весь материал. Начало путешествия не удалось. Жинетта дулась на всех без всякой причины, и Рейнольдс уже не знал, чем ей угодить. После Амстердама стало немного лучше – она смеялась и хохотала как сумасшедшая. Потом… Что же было потом?

Монахиня поднесла ко лбу ладонь. Тонкие изможденные пальцы дрожали.

– Незадолго до ее смерти вы поссорились, – напомнила Амалия. – Почему?

– Из-за Шарля, конечно, – отозвалась Ева, убирая руку. – Знаете, Жинетта вовсе не была злой, но иногда ей нравилось подразнить, просто забавы ради. Но и я, конечно, виновата, потому что не сдержалась. Слово за слово, и мы повздорили.

– Ее мужу это не понравилось?

– Рейнольдс всегда принимал сторону своей жены. Он… он был привязан к Жинетте гораздо больше, чем та к нему. Наверное, поэтому все и закончилось… так.

– Утром 24 июля вас не было за завтраком. Верно?

– Разве? Не помню. – Ева поморщилась. – Да, от жары у меня разболелась голова. Потом было не легче, потому что мы застряли из-за каких-то формальностей в немецком порту. На яхту заявилась куча народу, и каждый норовил заглянуть ко мне или к Жинетте. Когда немцы наконец убрались, все почувствовали облегчение.

«Надо же, – машинально отметила Амалия, – «ко мне или к Жинетте». Этот порядок говорит о многом».

– Мы с ней устроили целое представление. – Ева немного оживилась. – Я изображала дотошного чиновника и на ломаном французском строго спрашивала, какую контрабанду везет Рейнольдс. Жинетта играла то мужа, то себя. Шарль тоже изобразил немца, который не понимает шуток и страшно боится чем-нибудь не угодить начальству, то есть мне. Все зрители хохотали как сумасшедшие. Ролан Буайе пытался заснять сценку на пленку, но не знаю, получилось ли у него что-нибудь.

– Скажите, – быстро спросила Амалия, – а Буайе сохранил те пленки?

– Не знаю. Может быть… Я давно его не видела.

– Что было после представления?

– То же, что и всегда. Обед, разговоры, развлечения… Все было хорошо, но потом полил дождь. Мы ушли в салон, где Буайе вспомнил, что он еще и музыкант. Потом стало темнеть, и мы разошлись. Я вместе с Шарлем отправилась к себе. У нас была двойная каюта, возле кормы. Мы… – Ева вздохнула, – мы разговаривали. Я…

Она замолчала. Амалия ждала.

– Нет, все было не так! – неожиданно проговорила Ева.

– А как?

– Не хочу лгать, – заявила Ева. – Я… Мне было тяжело на яхте. Я же сказала вам, как Жинетта ко мне относилась. Невер привез на яхту свою пьесу, которую пытался всучить Рейнольдсу. Пьеса была плохая – пошлая, глупая. Она была сделана по рецептам тридцатилетней давности, знаете, когда подслушивание позволяет узнать важные тайны, а в конце непременно выясняется, что отец незаконнорожденной – граф или герцог. Старик из кожи вон лез, чтобы заинтересовать нас своей комедией. Там был такой персонаж – Габриэль, внучка лет двадцати, и Жинетта мне сказала, что я обязательно должна ее сыграть, мол, роль просто для меня создана. А мне было уже сорок, и что бы я с собой ни делала… Возраст есть возраст. Были с ее стороны и другие шпильки. Но самое главное…

Монахиня так волновалась, что не закончила фразу.

– Шарль Морис, – подсказала Амалия.

– Я знала, что это глупо. – Ева покачала головой. – Ему было двадцать два, честолюбивый провинциал, начинающий актер… Зачем в таком возрасте связываются с премьершей? Конечно, только для того, чтобы делать карьеру. Два короля стояли передо мной на коленях, а я выбрала Шарля. Но…

И снова наступило молчание. Снова слышно, как шелестят листья дерева, под которым сидят две женщины.

– Это было невыносимо! – наконец сказала Ева. – Он был рядом, но я не могла до него достучаться. На людях он был любезен и сердечен, а когда мы оставались одни, смотрел сквозь меня, как сквозь стекло. Шарль даже не пытался делать вид, что я что-то значу для него. Поначалу я думала, он разыгрывает равнодушного, чтобы крепче меня привязать. Но там было что-то другое. Однажды я поймала в зеркале его взгляд, когда он думал, что я его не вижу, и мне стало по-настоящему страшно. И все равно я не могла его бросить. С Жинеттой он казался совсем другим – улыбался, шутил. Мне было больно видеть это, а он понимал, что делает, и словно нарочно меня мучил. И в ту ночь, когда остались с ним одни, мы сразу же начали ссориться. Мы говорили друг другу ужасные слова, я швырнула в него чашкой, он замахнулся на меня… Кулаком замахнулся, понимаете? Но потом опомнился и попятился к двери. Я упала на кровать и зарыдала в подушку. Мне было так плохо, что хотелось умереть. У меня в шкатулке лежали драгоценности, которые были дороже, чем та яхта, а я… а я хотела умереть.

– То есть Шарль Морис после ссоры ушел?

– Нет. Я же говорю, у нас была двойная каюта. При входе – небольшой закуток вроде прихожей, и потом каюта делилась на две части, как на две комнаты. Я осталась в своей комнате, он ушел к себе. Потом я задремала, а вскоре послышался стук в дверь. Я не хотела выходить со следами слез на лице и сквозь стенку крикнула Шарлю, чтобы открыл. Он вернулся через минуту с озадаченным видом и сообщил, что Жинетта пропала.

– Один вопрос. Вы видели ее каюту сразу же после того, как исчезновение было обнаружено?

– Тогда – нет. Я встала и отправилась в салон. Туда же пришли и остальные. Невер отчаянно зевал, у Буайе был встревоженный вид. Пришел капитан яхты, потом дверь распахнулась, влетел Жозеф и, заикаясь от волнения, стал спрашивать, не видел ли кто его жену. Потом Рейнольдс стал кричать, что надо ее найти. Жюли и дворецкий пытались его успокоить, но он не успокаивался. Одним словом, устроил ужасную сцену, говорил невероятные грубости всем присутствующим. У него произошел сильнейший припадок, его отнесли в каюту. Капитану в конце концов пришлось подчиниться и отправиться на поиски, но тело все равно не нашли. Утром мы поплыли обратно в тот немецкий порт, где уже были. Я тогда еще верила Рейнольдсу и сидела при нем, чтобы он чего-нибудь с собой не сотворил. Жозеф лежал в постели, всхлипывал и прижимал к груди туфельку, которую взял из ее комнаты. По его словам, вчера он стал читать в постели книгу, когда ушел к себе, но быстро утомился и задремал. Говорил, что если бы услышал крик, то мог бы спасти свою жену.

– Скажите, Ева, вы ведь видели его каюту, – сказала Амалия. – Вы не заметили там какую-нибудь мокрую, грязную или порванную одежду? И еще я хотела бы спросить у вас, не помните ли вы руки Рейнольдса. На них не было, к примеру, царапин, содранной кожи, заноз?

– Нет, ничего такого не помню, – сказала Ева с сожалением, – боюсь, тут я не смогу вам помочь. Говорю же, тогда я ему еще верила, а потому и не присматривалась. А потом он услышал за стеной шаги. Я никогда не забуду, какое у него сделалось лицо…

– Это был репортер, которого провел на яхту один из матросов, – сказала Амалия.

– Ну, да, – кивнула Ева. – Знаете, мне уже тогда показалось странным, почему Рейнольдс так настаивал на том, чтобы мы ни с кем не общались. Так вот, за стеной раздались шаги, я побежала в каюту Жинетты, возле которой вертелся один из матросов. И там обо всем забыла, потому что увидела то самое окно.

– Вы не заметили ничего подозрительного в самой каюте?

– Нет. Но Жозеф был не настолько глуп. И, конечно, позаботился уничтожить все следы.

– А что насчет треснувшего стекла в спальне мадемуазель Лантельм?

– Оно треснуло, еще когда мы были в Голландии. Какая-то птица в него ударилась. По крайней мере, так сказала Жинетта. Я…