Поиск-88: Приключения. Фантастика

Понапетлял этот ручей за свою короткую жизнь, понапутал, непутевый... По берегам он зарос высокой травой, ну да ее все равно было меньше, чем в зарослях ольхача, ишь — вымахала трава за месяц, торопится прожить свой короткий век...

Семен все-таки промочил рукава, пока пробирался сквозь заросли, вышел на берег ручья, снял с плеча ружье, смахнул со стволов маслянисто-отдельные капли воды, протер ореховое ложе подолом рубахи... Осмотрелся.

Здесь было тепло и тихо. Солнечный свет, пробившись сквозь плотную траву, ложился на землю ясно ощутимыми горячими пятнами. Семен ступил в воду. Она сжала сапоги, холодом охватило ноги. Течения почти нет. Ливневая вода уже схлынула, и только по ямам сохранилась глубина, а на перекатах уже и камни пообсохли... Надо было пройти по ручью метров триста, и он выведет на чистую тундру; это оттуда было слышно, как веселятся куропатки. Он пошел вверх по ручью и почти сразу же услышал сильный всплеск — за поворотом, почти рядом. Семен замер, и тут же плеск повторился, и даже показалось, что кто-то хрипло выдохнул... Медведь? Семен беззвучно переломил «тулку», перезарядил стволы картечью, и затвор масляно чмокнул, взводя пружины для двойного удара. Медленно, ступая с пятки на носок, он двинулся вдоль ручья. За крутым поворотом, закрытым от глаз высокой травой, было тихо.

Сдерживая дыхание, прижался к высокому берегу и медленно-медленно заглянул за поворот. Медведя не было. «Да что за черт?! Он что — растворился? Не мог же он уйти совсем без треска и шороха...» Семен вышел на середину ручья, уже не прячась, и тут резкий плеск раздался почти под ногами, и сердце сорвалось, бухнуло размашистыми ударами. Тьфу ты, дьявол! Метрах в трех, в пересыхающей луже, где и воды-то было на ладонь, лежала крупная рыбина.

Семен подошел, носком сапога опрокинул ее на бок, и она покорно вытянулась, замерла, только жаберные крышки шевелились часто-часто. «Кижуч, — подумал Семен. — Да как же тебя сюда занесло, бедолагу?»

Семен нагнулся, подхватил кижуча под жабры, приподнял на вытянутой руке, отстраняясь от бьющегося хвоста. Пальцами он почувствовал песок под жабрами, и сразу все стало ясно...

Ночью, когда рушились в речку Радугу куски берега, подмытые обвальным дождем, когда с гор по ручьям летела взбаламученная вода, когда набухли черной водой сухие речки с песчаными руслами — понесло в речку всю эту грязь и песок, сорванную листву и коряги. И рыба, которая уже пошла на нерест живой плотной массой, начала задыхаться. Вспененная, слепая вода царапала взвешенным песком неподвижные рыбьи глаза, забивала жабры, обдирала кожу, разукрашенную красными пятнами брачного наряда... И тогда нерестовый вал смешался, рассыпался, и рыба начала уходить по притокам речки Радуги, по этим спокойным тундровым ручьям.

Но прошумел дождь, схлынула вода, оставив в ловушках измученных кижучей. И хоть кто-то из них успел скатиться в нерестовую реку, но многие остались в ямах. И остались бы они там — покорные и беспонятливые — на хриплую, каркающую радость воронья, на корм медведям. Остались бы, случись это в другое время, с другой рыбой. Но эта...

Властный закон нереста гнал ее к истокам реки, уже наступило время продолжения рода своего! И тут уж хоть как, хоть на брюхе ползком, обдирая до костей истерзанные плавники, хоть прыжком из ямы, чтобы потом долго биться на песке пересохшего русла, часто хлопая жаберными крышками, разевая пасть с остренькими зубками... хоть ползти по мелкой луже, падая время от времени на бок, чтобы хоть как-то смочить тепленькой водичкой пересыхающие жабры, но — ползти, ползти, ползти-и-и... Назад в реку, напичканную песком и всякой дрянью, но до-пол-зти!

А потом — одним отметать икру, другим — полить ее молоками, и — умереть. Ни одна из этих рыбин не выживет. Все уснут. И те, кто застрял в ручьях и не сможет отнереститься, и те, кто пробивается сейчас сквозь страшную, бурлящую воду к верховьям. Потом река смоет их тела.

Семен тихо вздохнул и занялся кижучем. Это был крупный самец весом килограммов на восемь, уже порядком избитый о камни. Когда-то красные перья плавников были сорваны, источены песком, ободрана шкура на брюхе. И белая полоска молок тянулась за ним, умирающим. Но мясо было еще красным, не лощавым. На жареху он годился.

— Нет, старик, не доползешь ты, — сказал ему Семен. — Ладно, там и без тебя обойдутся. На это дело мужиков всегда хватало.

Он поднял тяжелую рыбину и мордой вперед затолкал ее в неплотно завязанный рюкзак. Кижуч забился тяжелой пружиной и быстро затих. Красная рыба засыпает быстро.

Камчатка учит не удивляться. Как говорит Валерка: «Дают — бери, бей и беги». И Семен пошел по ручью. Пошел брать.

Второго кижуча он подобрал минут через пять. Это была уже самка с раздувшимся брюшком. Смятые бусинки икры — помятой и высохшей — прилипли к песку, и рыбина едва шевельнулась, когда Семен заталкивал ее в рюкзак.

«Подобрать штук пять, — просто и буднично подумал он. — Из головок уху сварганим, с хрящиками-то она самая вкусная... Если будут еще самочки, то можно будет икры присолить. «Пятиминутку». Жаль, соли у нас немного».

Соли в отряде было пол-ящика. «Экстра», мелкого помола. Такой можно икру солить: тузлук получается хороший, прозрачный, а для рыбы она не годилась — йодированная соль сжигала нежное лососевое мясо, и напластанные сочно-алые куски рыбы ржавели, словно старая селедка.

Еще пара кижучей стояла в яме, похожей на чашу, даже бортик из глины был. Семен подошел поближе, и они шарахнулись, взбивая клубами песок на дне. Черно-красные растопыренные плавники резали неподвижную воду, мощные хвосты поднимали брызги, и вода в луже закачалась, не в силах скрыть два живых тела...

Семен присел на корточки, на ощупь нашел папиросы, закурил. Ах, как хотелось жить этим кижучам! Хоте-е-лось... Взять их, что ли, за жабры и отнести до реки? Далековато. Да и зачем? Десятки, сотни других рыбин, что попали в западню, — кто их отнесет?

Один из кижучей вдруг, выскочил из лужи и мощно заработал хвостом, разгребая песок и глину. И, наверное, в его затуманенном рыбьем мозгу представлялось, что он летит сквозь холодное пространство воды, где-то там, в океане...

Семен встал, не зная еще, что сейчас сделает: столкнет рыбину назад или возьмет ее, но в этот миг кижуч трепыхнулся особенно сильно, разбил хвостом глиняный бортик, и тонкая струйка воды потекла в пересохшее русло ручья, и песок начал жадно впитывать ее. Рыба забилась совсем отчаянно, перемычка лопнула, вода пошла с журчанием, потом с клекотом, зашумела ровно, и через пять минут лужи не стало.

«Судьба», — подумал Семен, подобрал трепещущих кижучей и вытер рыбью слизь с ладоней о брезентовые штаны. Рюкзак теперь заметно оттягивал плечи, но литая, холодная тяжесть казалась все-таки нереальной: шел за куропатками, а тут — поди ж ты...

К палатке он выбрался минут через десять. Но и за это время рюкзак заметно наломал спину.

— О! Куропатки нынче большенькие пошли! — насмешливо сказал Витька, глядя, как Семен с усилием снимает рюкзак.

— Ага. И с зубами, — спокойно ответил тот. Из рюкзака торчала крупная рыбья голова с разинутой пастью.

— Крокодилы тоже летают, только низко-низко, — загадочно пробормотал Витька и начал помогать Семену укладывать рыбу на траве.

Подошел Сашка, на рыбу посмотрел с подчеркнутым равнодушием.

— Учись, Саня, — сказал ему Витек-Ноль-Девятый и не то улыбнулся, не то морду скорчил. — Наш начальник, не стреляя, кижучей подстрелил. И все — влет.

— Темните, мужики, — с обидой сказал Сашка. — Что я вас — закладывать побегу? Ну, поставили сетку, поймали на стол немного рыбы — чего темнить-то? Я хоть не спец в вашей камчатской рыбалке, но на Дону с бреднем ходил, мог бы и здесь помочь.

— С бреднем, — засмеялся устало Семен. — Вот именно — с бреднем. Бредни все это, Саша. Нет у меня сетки, не взял я в этот сезон. А рыбу в ручье насобирал.

— Ну да, конечно... Хохмачи. Остряки-самоучки.

— Сходи, посмотри. Прямо по моим следам и иди, там трава примятая, хорошо видно. Дойдешь до ручья, спускайся по нему к реке.

— И пойду! — вдруг засобирался Сашка. — Если я вашу сеточку найду, то уж, извините за беспокойство, попользуюсь. Я хочу литра три икры закатать, на материк увезти. А вы мне, за все ваши хохмы, поможете ее правильно посолить, чтобы икринка к икринке...

— Иди, ищи, — коротко сказал Семен. — У тебя с нервами все в порядке? От неожиданностей дурно не бывает? Сердчишко не пошаливает? Тогда иди, ищи.

Сашка подобрал рюкзак, раскатал сапоги и скрылся в кустах.

— Много ее там? — спросил Виктор.

— Много, Витек... — Уходить надо скорее отсюда, — задумчиво сказал Семен и глянул на Надюху. Она стояла немного испуганная, прислушивалась к разговору. И он добавил, продолжая глядеть ей в глаза. — Уходить. От греха подальше.

— Ты думаешь, медведя много соберется на запах?

— Не только, Витя. Своих дураков хватает.

Надежда, молчавшая все это время, набрала воздуху и отчаянно сказала:

— А я не люблю икру! У нас дома каждый день икра в холодильнике стояла, а я не ела. Даже портилась икра...

— У тебя папа начальник, что ли? — грубовато спросил Семен.

— Нет, мы с мамой вдвоем жили.

— А мама в торговле работает?

— При чем здесь торговля? Она библиотекарь.

— А где тогда икру брали?

— Как где? — растерялась Надюха. — В магазине...

— С тобой все ясно, воробей, — сказал Семен и положил ей на плечи тяжелые ладони. — Ты зря ее не ела. Она ничего, можно есть. Я попробую тебя научить это делать, правда это будет не слишком часто.

Сашка вернулся часа через четыре. Рюкзак он не нес, а волок по траве за лямки. На шее, на брючном ремне висело еще четыре кижуча.. Головы у них запеклись скользкой и густой кровью: похоже, он добивал их камнем. Широкий ремень распялил рыбьи рты, и острые края жаберных крышек неряшливо пообломались. Дышал Сашка с запаленным хрипом и был весь мокрый, измазанный рыбьей слизью.

— Не выдержал, — сказал Виктор вполголоса. — Все-таки он не выдержал...

— Чего стоите? — спросил Сашка устало. — Есть же мешки, тазики, надо собирать, пока не протухла...

— Витек, посмотри, что он принес. Выбери самочек, икру возьми, остальное — в реку, — скомандовал Семен.

Сашка словно не слышал его слов. Он сидел, неловко вывернув шею, и внимательно рассматривал ручей, от которого только что пришел.

— Вот земля... — шептал он, не обращая ни на кого внимания. — Не зря сюда казачки с парной землицы уходили... Рыбу — руками... Лисицу — палкой... куропатку — камнем... Все есть...

— Не за этим они сюда шли, — сказал Семен, стоя над ним. — Я думаю, за волей все-таки...

А Виктор перебрал рыбу, отложил самочек и теперь пластал их быстрыми движениями — узкий отточенный нож только мелькал в руках. Закончив, он подхватил две первые потрошенные рыбины за жабры и поволок к реке. Когда он бросал их в воду, рыбины, распахнув пустые розовые животы, крутились в воздухе. Сашка сидел неподвижно, только в глазах зажглась искорка любопытства. Но вот Витька взял за жабры новую пару, и тогда Сашка вдруг протянул руки, цепко схватил его за грудки и зашептал в лицо:

— Я за бутерброд с красной рыбой в Ростове, в ресторане, три рубля платил! А ты швыряешь?

Витька повел плечом, и скользкий рыбий хвост небольно смазал Сашку по носу. От неожиданности тот разжал скрюченные пальцы, и Витька снова спокойно пошел к реке, и опять взлетели в воздух мертвые рыбины.

— Каждый край — по своему рай, — сказал он Сашке примирительно. — У вас фрукты на земле гниют, а у нас в поселках, на побережье, они чаще всего — в банках. Консервированные, значит. В Петропавловск хоть из Вьетнама фрукты везут, а в поселках один фрукт, и тот — корюшка.

— Кто? — хрипло спросил Сашка.

— Корюшка. Рыбка такая. Поймаешь, а она огурцами пахнет.

Он снова взял пару рыбин, поволок к реке. Вернувшись, начал объяснять:

— Соли у нас нет подходящей, Саша. Да и неподходящей — только икру присолить. Так что, если хочешь, чтобы добро не пропадало, сходи еще. Бери нож, мешок полиэтиленовый и шагай к ручью. Бери только икру; если рыба рядом с речкой застряла, то не поленись — выпусти, тебе и так за глаза хватит. Только имей в виду: попадешься с икрой, дорого заплатишь. Прейскурант у рыбинспекции знаешь какой?

— Нет, — так же хрипло и коротко ответил Сашка.

— Последнее время — восемьдесят рублей за одного кижуча и сто двадцать за литр икры.

Сашка встал, взял рюкзак, сунул туда большой кусок полиэтилена и молча пошел к ручью. Вернулся он затемно, когда все уже были в палатке. Надюха сидела за станцией, делала градуировку, готовилась к ночной записи. Семен пристроился на походном столике: зажег две свечи и при полном комфорте проматывал рулоны осциллограмм, что-то мерял, прикидывал на логарифмической линейке. А Витька опять мучил «Спидолу». Она у него то верещала часто-часто, то начинала мяукать, словно голодный котенок. Сашка заглянул в палатку, но никто не поднялся ему навстречу. Тогда он спустился к реке, долго мыл руки с песком, оттирая рыбий запах, потом скинул куртку и рубаху, ополоснулся по пояс. Лихорадочное возбуждение этого дня еще не отпускало его. Сашка постоял в темноте, потом пошел в палатку. Он бросил пустой рюкзак в угол.

— Много там ее. Слишком много, — сказал он ни к кому не обращаясь. Витька выключил приемник, повернулся к нему:

— Нашкерил икры?

— Я же говорю — слишком много ее там. Я перетаскал в речку штук тридцать... А может, больше... Тяжело. Ямы есть глубокие, она выскальзывает из рук, все ладони сорвал плавниками.

— Ну-ка, покажи, — наклонился над ним Семен.

Сашка, словно сдаваясь, поднял руки вверх.

— Промой с мылом, потом возьмешь фляжку, промоешь царапины спиртом. Протрешь. От рыбной слизи нарывает здорово.

— Надежда, ты прошлую запись не проявила еще? — спросил Виктор.

— Нет, не успела. Я ночью хотела проявить.

— Давай, я проявлю. А Сашка пусть в закрепителе с ней поработает, в нем серебро есть, а от нарывов это серебро здорово помогает.

Он и это знал. Не зря его звали в экспедиции Витька-Ноль-Девятый.

5

К концу июля Семен устал от гор. После речки Радуги три точки подряд попались на склонах Ключевской сопки. В ясные безоблачные дни им было видно, как над рекой Камчаткой, над ее извилистыми протоками и старицами тучами поднимаются утки. Иногда ветром доносило еле слышный треск — это вразнобой щелкали выстрелы. В такие дни Семен выкраивал пару часов и уходил от палатки вверх, карабкался по склону к снежникам, обходил развалы оплавленных глыб, месил сапогами вязкий пепел. Там, в зернистом снегу, он нашел однажды маленький березовый листок, и тогда желание побыстрее смотаться отсюда стало появляться все чаще. Занесла же нелегкая этот листок почти на три тысячи метров! Вдавленный яростным солнцем в жесткий снег, он лежал в глубокой луночке, светился желтой монеткой в зеленоватой мгле... Один, среди камней, снега, шлака, пепла...

Вулкан подавлял его своим равнодушием. Гигантская, живая гора — за всю жизнь не облазить ее склоны, хребты и трещины. Это был целый мир хорошо организованной вздыбленной тверди. Здесь не было хаоса и бессмыслицы — это Семен ощущал хорошо. Гора действовала по своим законам, не понятным пока людям: утром они просыпались, а на брезентовой крыше палатки опять тонким слоем лежал пепел...

Однажды Семен прочитал, что братья-вулкаши после долгих лабораторных анализов нашли в этом пепле аминокислоты — «кирпичики жизни». Сообщение было сухим как строчка в полевом журнале. Но вывод поразил Семена простой логикой действия, механикой происхождения всего живого и сущего. Получалось, что планета, Праматерь, сама рождает жизнь. День и ночь, из века в век дымятся над ней разумно рассредоточенные вулканы, серой пеленой, чуть-чуть закрывая солнце, медленно стелется пепел. Его сгребают вместе с грязным снегом в Петропавловске-Камчатском, смывают блестящие разноцветные машины муниципальных служб в Токио и Нагасаки, а он летит и летит... Карабкается к вершине человек, маленький такой человечек, другой человечек сидит в палатке и подсчитывает на бумажке свой заработок, а пепел — зародыши жизни — летит. Словно нет этой, настоящей, жизни... Нет и не нужно... Равнодушная, жестокая гора.

Но на удивление его отряд жизнь на вулкане воспринял спокойно. Надюха все увереннее обращалась со станцией: аппаратура капризная попалась, ее понять нужно было. Виктор здесь отдыхал — он уже намордовался на этой точке с заземлениями. Сопротивления у шлака были большие, гораздо больше, чем входные сопротивления у станции, и аппаратура отказывалась работать. Пришлось ему больше всех лазить по склонам, уходить за рыхлый пепловый горб и оттуда таскать ведрами сухую землю, которую он собирал по горсточке из-под редких моховых островков. Он выкапывал ямку в шлаке, сыпал туда землю, сажал грязные электроды, как картошку в чернозем, поливал присоленной водой и при этом бормотал: «Во как... Землицу-то все любят... Что корнеплоды, что неполяризующиеся электроды...» А когда началась на точке работа для Семена и Надюхи, он остался почти без дела — сидел на ящике, высматривал в бинокль снежных баранов, которые, по его словам, здесь в каньоны прямо на рога прыгают.

Дрова они взяли с собой, опять загрузили опрятный салон вертолета поленницей, как деревенский сарай. Пока дров хватало. Воды оставалось две канистры, ее экономили. С погодой пока везло, только туманы были сильные по утрам. Даже не туманы — в облаке жили...

Валерка уже записал точку под Козыревском, рядом с рыбразводным заводом, перелетел на другую, на озеро Ажабачье. Андрей стоял в верховьях Большой Хапицы, у него что-то не ладилось с гальванометрами, просил по связи запасной комплект, но пока вертолетов не было и он сидел без работы, гонял по тундре куропаток.

Семен не спешил. Он знал, что зимой, когда он будет работать на другом участке, с другим отрядом, камеральные барышни в городе не будут и понятия иметь про кислую от пепла воду, это и не вспомнится, а то, что точка записана с брачком, будут помнить долго.

А Сашка быстро пообвыкся на новом месте, хотя из палатки выходил редко — куда ходить-то! — валялся на раскладушке, листал замусоленные подшивки журналов с детективами и говорил сквозь зевоту с подвывом: «Ну и что — Ключевска-а-ая сопка?» Они спали с Рыжим на пару.

Только Надюха была оживленной, глаза блестели, как у первокурсницы — как же! — она на высочайшем вулкане Евразии, на  д е й с т в у ю щ е м  вулкане! Она несколько раз заводила разговоры: «Если пойти к вершине, то за два дня дойти можно». Семен отшучивался: и полдня хватит, чтобы ноги поломать. Вершина казалась близкой, склон круто уходил в небо, закруглялся дымящимся кратером. И по ночам, в тишине вдруг слышалось ворчание, наносило фумарольным запахом серы.

Надюха утешалась тем, что таскала к палатке вулканические бомбочки, колотила их обухом топора, стараясь там найти кристаллы везувиана или причудливые минералы под названием «волосы Пеле»: ей казалось, что все они должны быть обязательно с рисунком, как у агата.

— Вулканические бомбы бывают чечевицевидные, хлебовидные и ленточные. Учись, студентка, — дразнил ее Семен, помня, как она представилась вначале — «техник-геофизик».

— Ты можешь из своей коллекции выложить надпись: «Здесь была Надя», потому что грузоподъемность вертолета МИ-8 на такой высоте — тонна, не больше. Он нас-то брать за два смыка будет, а про коллекцию забудь.

— Семен, ну можно, я возьму хоть пару штук, — жалобно просила она, словно и впрямь кто-то будет проверять ее рюкзак перед погрузкой.

— Возьми, — серьезно говорил Семен. — Вон ту конуру, что у Рыжего. — И показывал на оплавленную, с арками и пещерами глыбу, размером с двухэтажный дом.

— Комарья нет, медведи не шастают — чем не жизнь! — кричал с раскладушки Сашка. — Семен, а нам высокогорные платить будут?

— Нет, нам товарищ Трегубов значки вручит. «Юный альпинист».

— Шу-у-утишь...

У них было еще две точки на склонах Толбачика, но перед этим Семен решил отдохнуть на море. На восьмой день житья на Ключевской он раскатал на походном столике все осциллограммы, долго мараковал с измерителем и логарифмической линейкой, что-то насвистывал, бормотал под нос: «Сколько у нас по магнитным каналам? А сколько надо, столько и сделаем... Кто мне докажет, что по «иксовому» здесь сорок два миллиметра? А я вот левый глаз прикрою... Во! Сорок один, тогда все получается...»

Надюха подсела к нему, начала помогать пересчитывать. «Повезло мне на второго оператора, — думал Семен. — Жаль, ненадолго. Дело молодое, замуж уйдет».

— Вот ты потом в камералке будешь работать, имей в виду, что мы здесь мучаемся, нервы треплем из-за каждого миллиметра. А зачем? Построят разрез, точность будет «плюс-минус трамвайная остановка»... Сколько здесь?

— Сорок два. Я не буду в камералке работать. Только в поле.

— Вот-вот, это значит, что брак. Сорок два...

— А может, оставим ее, Семен? Действительно, при такой-то точности... Это же региональная съемка...