Праздник перепутий

— С новосельем, соломенный вдовец! — приветствовала она Алексея Ивановича. — Забирай приношения волхвов. — Лида протянула большой пакет, перевязанный бечевкой, и хозяйственную сумку. Алексей Иванович забрал вещи, провел Лиду в комнату. В сумке что-то позвякивало.

— Откуда ты узнала адрес? — Рукавишников был приятно удивлен.

— От Анюты, от кого же еще. — Лида деловито оглядывала комнату. — А знаешь, Алешенька, у тебя будет прекрасная квартира. Я так и представляю здесь темно-синие обои, большую хрустальную люстру, нейлоновые занавески.

— Ага! — отзывался Алексей Иванович скептически. — И кузнецовские тарелки по стенам! — Все сейчас выглядело здесь запущенно и уныло.

— Твоя бывшая Анюта сказала мне по телефону, что забыла выделить тебе кастрюли и посуду. А ты небось и не вспомнил о том, что придется теперь готовить самому? Правда, не вспомнил?

В хозяйственной сумке оказалась посуда — кастрюльки, старая сковородка, разномастные тарелки и чашки. Рукавишников узнал две чашки — лет десять тому назад они дарили такой сервиз Лиде на день рождения.

— Потом выбросишь, — сказала Лида, заметив, что Алексей Иванович смотрит на посуду с сомнением. — Когда разбогатеешь... Зато постельное белье я купила тебе прекрасное, настоящий лен.

Рукавишников нашел еще в сумке две пачки «Московских» пельменей, пачку соли и банку с горчицей.

В два часа ночи Лида закончила мытье полов, уборку кухни.

— Давай-ка, Алешенька, ставь чайник да свари пельменей, — сказала она. — А я пошла в ванну.

Из ванны Лида вышла раскрасневшаяся, в чалме, повязанной на голове. Пижама Алексея Ивановича, которую она надела, очень шла ей к лицу.

— Лидка, а ты еще хоть куда! — восхитился Рукавишников. — И почему тебя замуж никто не берет?!

— Замуж? Чтобы потом с каким-нибудь олухом, вроде тебя, вот так же разъезжаться? Нет уж, увольте, Я женщина другая и свободная...

Она постелила новое льняное белье на новом, пахнущем свежим лаком диване. Подушка была только одна, и Лида надела наволочку на свернутые в валик полотенца.

— А помнишь майский день в Москве? — спросил Алексей Иванович, гладя еще влажные Лидины волосы. Она прильнула к нему всем телом и тихо засмеялась.

 

...С тех пор прошло уже четыре года. Они встречались не часто: Лида подолгу бывала в командировках на консультационных пунктах своего института, разбросанных по городам Северо-Запада. Она преподавала английский на заочном отделении.

Рукавишников не раз думал о том, а не жениться ли ему на Лиде. Когда тебе за сорок, становишься придирчив и осторожен. Но Лиду он знал уже столько лет! И все-таки тянул, не мог решиться, оправдывая себя тем, что смешно надевать хомут, недавно выйдя от судьи, признавшего недействительным прежний брак. И Алексей Иванович все хотел оглядеться, вкусить, как он сам говорил, холостой жизни...

Домой он попал лишь к шести — за час до того срока, к которому пригласил друзей. Стол уже был накрыт, на кухне стояли блюда с салатом, красиво разделанная селедка, тонко нарезанная ветчина. Лежала буханка хлеба и батоны, а рядом с ними — большой нож. Рукавишников улыбнулся — Лида не подвела, обо всем позаботилась. В комнате, на журнальном столике, стоял большой букет белой сирени, початая бутылка его любимого «Отборного» коньяку и две рюмки. Одна целая, другая пустая. И записка:

«Алешенька, — писала Лида, — я тебя поздравляю! Будь всегда добрым и не забывай про меня. За твое здоровье я выпила эту рюмку. Моим коньяком одров своих не пои. Мы его выпьем вдвоем».

«Не осталась!» — с сожалением подумал Алексей Иванович. Лида еще вчера предупредила его, что на вечеринке не будет, но он до последнего момента надеялся.

В те времена, когда Рукавишников был еще женат, Лида частенько ходила вместе с ним и с Анютой на редакционные вечера, на новогодние капустники, хорошо знала многих сотрудников редакции, а Гриша Возницын даже пытался за ней ухаживать, но безуспешно. Возницына Лида недолюбливала. «Слишком самоуверен», — отвечала она Анюте, когда та допытывалась о причине неприязни, и держалась с Гришей всегда подчеркнуто холодно.

— Ты просто сердишься на Возницына за то, что он уже женат, — подтрунивал над Лидой Алексей Иванович. Подтрунивал до тех пор, пока она не сказала ему с какой-то странной улыбкой:

— Я же не сержусь на тебя за то, что ты любишь Анну.

Рукавишников не нашелся что ответить, но именно с тех пор почувствовал, что за дружеским Лидиным расположением к нему скрывается нечто большее.

Иногда Лида появлялась у них вместе со своим сослуживцем Виталием Петровичем, крупным, седовласым и респектабельным. Виталий Петрович был старым холостяком, до приторности вежливым и чопорным. Наверное, эта приторность и отпугивала Лиду — у Виталия же Петровича, похоже, были самые серьезные намерения. Он даже знакомил Лиду со своей старенькой мамой...

С тех пор как Рукавишников разошелся со своей женой, Лида старалась не встречаться с его сослуживцами. На все расспросы Алексея Ивановича она лишь пожимала плечами и говорила, как непонятливому ребенку:

— Неужели ты сам не догадываешься почему? — И больше, как ни старался, Рукавишников ничего от нее добиться не мог.

 

Первым пришел Гриша Возницын.

— Старик, мои тебе поздравления и скупой мужской поцелуй! — Возницын, держа в одной руке букетик гвоздик, в другой — кулек с пирожками, крепко обнял Алексея Ивановича и поцеловал. От Гриши чуть-чуть попахивало спиртным, и Рукавишников поинтересовался:

— Где ты успел причаститься? Думаешь, здесь тебя поить не будут?

— Учуял, старый лис? — рассмеялся Гриша. — Надо же было отметить мой бенефис, как изволил выразиться шеф. Выпили с ребятами по рюмке. — Он разделся и прошел в комнату. Положил на стол кулек и поискал глазами, куда бы поставить гвоздики. Заметив букет сирени, сказал:

— Меня опередили? И я не ошибусь, если скажу, что женщина. — Он приоткрыл дверь в кухню, заглянул туда и разочарованно пробасил:

— Никого... А где же добрая фея? Не сам же ты создал это благолепие? — Возницын кивнул на стол, заставленный закусками.

— Добрые феи творят свои дела незаметно, — рассмеялся Алексей Иванович.

— Нет, правда, Алеша, а где же Лида?

— Она сказала, что ты напьешься и опять будешь приставать к ней.

Возницын поморщился:

— Любишь ты, дружище, говорить неприятные вещи. Если бы я не знал тебя уже лет тридцать, я бы обиделся. Но за то, что не стал раздувать свои бредовые сомнения на редколлегии, — спасибо. Правда, Алексей, спасибо! А то если уж старые друзья начнут ставить палки друг другу в колеса, то хоть в петлю полезай. — Он подошел к столику, на котором стоял магнитофон, порылся в кассетах, выбрал одну из них и включил звук. Рукавишников уже знал, что сейчас запоет цыганские песни Валя Дмитриева. За долгие годы знакомства Алексей Иванович хорошо изучил Гришины привязанности и вкусы...

 

Вскоре после Гриши пришли остальные приглашенные — заместитель главного Кононов, Спиридонов, Борис Сарматов, молоденькая сотрудница из отдела литературы Оленька Белопольская, заведующая редакцией Вера Савельева. Принесли огромный именной торт из «Севера» и красивую настольную лампу.

— Чтобы вам, Алексей Иванович, писалось при свете этой лампы легко и интересно, — сказала передавая подарок, Оленька и, смутившись, покраснела.

— Вот что делается в литотделе! — закричал Сарматов. — Сплошной подхалимаж. Обзавелся юными сотрудницами и небось разводит с ними шуры-муры! — Оленька совсем засмущалась, а все дружно галдели и тискали Рукавишникова в объятиях. Только Гриша Возницын смотрел косо на Спиридонова. Да и то пока не выпил несколько рюмок.

Застолье получилось непринужденное и веселое. Много танцевали, спорили, обсуждали редакционные дела. Каждый старался перещеголять другого по части красноречия. Тосты за новорожденного были теплые и задушевные. Алексей Иванович сидел умиротворенный. Думая о том, что хорошо все же иметь много друзей, собираться вот так время от времени, спорить о жизни, о литературе. Он жалел только о том, что нет с ним сейчас Лиды. Он даже звонил ей и пытался уговорить приехать.

— Алеша, я уже бай-бай. Выкупалась в ванне и читаю детектив...

Гриша, услышав, что Алексей Иванович разговаривает с Лидой, выхватил трубку и кричал ей:

— Лидок! Я сейчас беру такси и еду за тобой! Будь готова, старушка!

Но Лида повесила трубку.

— Вот так со старыми друзьями! — обиженно протянул Гриша. — Сказала, в следующий раз...

Расходились после двенадцати. Алексей Иванович вышел проводить гостей. Все, кроме Возницына, ехали на метро.

3

На световом табло рядом с Московским вокзалом скакали два всадника. Один из них поднял руку и раскрутил лассо... «СКОРО» — вспыхнули огромные синие буквы. Морозный воздух светился вокруг них сине-зеленым нимбом. И снова скакали неоновые всадники, а над ними повис уже настоящий, тоже в морозном нимбе, ущербный месяц.

«Скоро на экранах новый художественный фильм...» — прочитал Алексей Иванович. Долго же нет автобуса. Рукавишников чувствовал, как медленно заползает холод под дубленку, под шерстяную рубашку и начинают леденеть пальцы в теплых сапогах. Но Алексею Ивановичу было лень двигаться. Ему казалось: начни он двигаться — уйдет последнее тепло. Он смотрел на рекламу, на всадников, преследующих кого-то среди гор и гигантских кактусов, и улыбался: «Вот сейчас бы туда, в горы. В тепло...»

— Ты чего, Алеха, лыбишься? — спросил Возницын. — Вот отморозим мы сейчас с тобой ноги — тогда поулыбаешься. — Сам Возницын то смешно подпрыгивал, то стучал ботинком о ботинок. Да, зима в Ленинграде выдалась суровая, с пронизывающими северными ветрами, с морозами под тридцать. Еще не было и часа, а Невский словно вымер. Редко-редко виднелись прохожие с поднятыми воротниками да проносились одинокие автомобили, оставляя за собой клубы белого пара. Автобуса не было.

— Пошел бы сразу пешком, давно был бы дома, — ворчал Возницын. Ехать ему было совсем недалеко, но, простояв пятнадцать минут, всегда начинаешь думать: стоит только пойти пешком, как тут же обгонит автобус.

Рядом с автобусной остановкой уже несколько минут назад остановилась женщина. Алексея Ивановича поразило, как легко она одета: короткое серенькое пальто, темный платок повязан на голове, как у деревенских богомолок. Ее лица не было видно: облокотившись на железный поручень у витрины магазина, она стояла к ним спиной, но, судя по фигуре, женщина совсем молодая. Рукавишников обратил внимание на стройные ноги в нейлоновых чулках.

— Она же обморозится, — сказал Алексей Иванович, кивнув на нее Грише. — Тоже мне, выфрантилась, ноги-то совсем красные!

И тут он не услышал, нет, а почувствовал, что женщина плачет. Плечи ее дергались, да и по всему телу время от времени словно судорога пробегала.

«Ну вот еще история... — подумал он. — С мужем поругалась, что ли? Уж выплакивалась бы дома, в тепле...» Он оглянулся, подумав, что тот, с кем поссорилась женщина, может быть где-то рядом. Но улица была пустынна. Лишь вдалеке, ссутулившись от мороза, удалялись двое мужчин.

— Да, по такой погоде застынет девка, — покачал головой Возницын. — А может, пьяная?

Алексею Ивановичу стало жаль плачущую женщину, и он подошел к ней, смутно ощутив, что вся эта история не закончится здесь, на морозной привокзальной площади.

— Может быть, вам нужна помощь? — спросил Алексей Иванович.

Женщина не откликнулась, только плечи ее перестали трястись.

— Вас кто-то обидел?

Она повернула к нему лицо, и Алексей Иванович увидел, что перед ним девушка, почти девчонка. Из-под платка торчал черный вихор, большие глаза были заплаканы, по щекам размазана тушь.

— А вам-то что?! — устало сказала девушка.

— Да ведь холодно. Замерзнете.

— Алеша! Мой автобус! — крикнул Возницын, Алексей Иванович обернулся. К остановке, и правда, подходил автобус. «Эх, надо мне было привязаться к девчонке со своими расспросами!» — мысленно обругал он себя, но уйти от нее уже не мог.

— Подожди, Гриша, — попросил он. — Нужно же ей помочь! Пропадет.

Возницын нехотя подошел, и с сомнением уставился на девушку. С грохотом захлопнулись двери «тройки», и автобус ушел.

— Девушка, так нельзя! — сказал Алексей Иванович как можно мягче. — Вы же простудитесь. Скажите адрес, я отвезу вас домой. Сейчас остановим такси и поедем.

— Ну что ты, дядечка, привязался. Нет у меня дома. — В глазах у девушки было такое безразличие, что Алексею Ивановичу стало не по себе.

— Тогда надо устроиться в гостиницу. — Девушка отвернулась от него, и Рукавишников увидел, что ее бьет мелкая дрожь. — Я вам помогу устроиться в гостинице. Есть недорогая в Новой Деревне. У меня там знакомый администратор, — он обернулся к Грише. — Отвезем ее в «Лесную»?

Возницын пожал плечами:

— Можно и отвезти. Только она же не мычит не телится! Милая, — обратился он к девушке. — Тебя же небось мама обыскалась. Сейчас дадим денег на такси, остановим машину...

Похоже, что слова не доходили до нее. «Может быть, она обыкновенная потаскуха? — подумал Рукавишников. — Какой-нибудь «возлюбленный» побил ее, вот и плачет. Пусть разбираются сами...»

Но что-то заставило его остаться. Непохожа была девушка на «привокзальную красотку». Алексей Иванович хоть и не разглядел хорошо ее лицо, но успел заметить, что в нем нет и намека на стервозную вульгарность и потасканность — этих непременных спутников женской распущенности. И одета она была слишком скромно. Бедно и скромно.

— Что же нам с тобой делать? — задумчиво сказал он. — Оставить тебя одну на таком морозе мы не можем... Ты знаешь, сколько градусов? Тридцать пять. Меня уже в шубе начинает колотить. Может быть, есть знакомые в городе?

— Нету, — она наконец заговорила.

— Ну, а вариант с гостиницей? Если у тебя нет денег, я заплачу. — Рукавишников начал говорить ей «ты» машинально, наверное оттого, что вдруг почувствовал себя ответственным за эту девчонку, и это как бы давало ему право на покровительственный тон.

— У меня нету паспорта.

Все оказывалось значительно сложнее. Без паспорта не поможет ни один знакомый администратор. Алексей Иванович присвистнул.

— Может быть, пойти в милицию? Они помогут с ночлегом, — сказал он как можно мягче, но и сам чувствовал, что милиция не лучший вариант. Есть ведь специальные комнаты...

Девушка посмотрела на него с укором и, резко отвернувшись, пошла в сторону Московского вокзала.

Рукавишников догнал ее. Взял под руку. Она не вырвала руку, но и не убавила шагу. Гриша, ворча что-то себе под нос, шел следом.

— Про милицию я сказал не подумав. Но есть и другие варианты.

Никаких других вариантов не было. Кроме одного — привести ее к себе домой. Или к Грише. Пусть переночует... Но у Алексея Ивановича никак не поворачивался язык сказать ей об этом. Его мучили сомнения. А вдруг она все-таки из этих... Или воровка, работающая под «сироту казанскую»...

Наконец он решился:

— Переночуешь у кого-то из нас. — Он подумал о том, что лучше всего было бы отвезти ее к Грише. Там жена, теща, — женщины поймут, что к чему. Подумал так и посмотрел на Возницына. Но Гриша, уловив, чего хочет от него приятель, недовольно сморщился и, стараясь, чтобы не увидела девушка, махнул рукой.

— Пойдем ко мне, — сказал Алексей Иванович. — А утром займемся поисками твоих родных.

Девушка остановилась и посмотрела на Рукавишникова долго, в упор. Словно хотела узнать, что у него на уме. Потом просто, без всяких интонаций, сказала:

— Пойдем.

— Ты мне утром позвони, Алеша, — сказал Возницын. — Я тоже подключусь. А ты, девушка, не робей! Поможем. И дом найдем, и маму найдем! — Он обернулся и увидел автобус, подходивший к остановке. — Ну я помчался! Это небось последний. — Возницын подмигнул Алексею Ивановичу и вприпрыжку побежал к остановке.

«Ну и приключение нашел я на свою голову!» — подумал Алексей Иванович и усмехнулся. Ему даже стало весело. Он подумал о том, что дома еще не убраны со стола закуски, выпивка. Он поджарит картошки, накормит девушку. У него у самого снова пробудился аппетит, а хмель уже давно выветрился из головы. И еще он подумал о том, что семейство Маркеловых, живущее в квартире напротив, уехало на неделю за город и никто их с девушкой не увидит. Не то чтобы к Рукавишникову никогда не ходили женщины, просто эта была слишком молода.

Он взял ее под руку и снова почувствовал, как мелко-мелко дрожит худенькая рука. Девушка не отняла руку, и они быстро пошли по улице, за всю дорогу не проронив ни слова. Молча поднялись по лестнице на третий этаж. Алексей Иванович торопясь открыл дверь и пропустил вперед девушку. Она безбоязненно шагнула в темноту.

— Сейчас, сейчас. — приговаривал он, ища рукой выключатель. Вспыхнул свет. Алексей Иванович ободряюще улыбнулся.

— Снимай пальто. Вешай сюда, — он быстро стянул с себя дубленку, кинул на маленький столик шарф, шапку.

Девушка словно оцепенела, стояла не шелохнувшись, не расстегнув пуговиц пальто.

— Ну что ж ты? — Алексей Иванович понял, что гостья намерзлась и боится пошевелиться, боится снять пальто.