ПОДХАЛИМ И ЮЛА
"Нет, не доволен я Москвой!"
А. Гучков (после провала). "Тереху выбрали! Да что вы, очумели? Ну, нечего сказать, сыскали ходока!" На весь на сход орет Лука: "Юле доверились, проныре, пустомеле… Да я чем хуже, в самом деле?" "Эх, — крякнул дед Ермил, — Лука, не шебарши! Вы оба хороши, Одна вам и цена и мера… Взяла бы вас холера! На кой бы вы нам дались ляд, Когда бы довелось нам выбирать свободно, Кого самим угодно, А не кого велят? Слышь, опчество кого облюбовало? Клима! А где наш Клим? Тю-тю! Пыль только вслед легла, Так хоть потешимся, коль наша не взяла. Уж был ты "ходоком", видали — подхалима! Посмотрим, как теперь почнет Мудрить юла?" РАЗМАХНУЛСЯ Б Я БАСНЕЙ ЗАДОРНОЮ…
Задержаны и арестованы три народных певца, распевающих по дворам песни революционного содержания. Размахнулся б я басней задорною, Распростясь на минуту с кручиною, Да боюсь, чтобы слезы не брызнули Под веселой личиною. А и спел бы я, братцы, вам песенку Обо всем, что на сердце скрывается, Да не всякая песенка До конца допевается. ЖУК И КРОТ
В момент весьма серьезный (Обжоре хищному, Кроту, попавши в рот) Взмолился Жук навозный: "Не ешь меня, высокородный Крот! Ты знаешь сам, слыву я жестким блюдом, Меж тем живым я — побожусь! — Тебе в чем-либо пригожусь". Внял Крот мольбе каким-то чудом: "Ин так и быть, живи, Комар тебя язви! Желудок свой изнежив червяками, Намедни, впрямь, его расстроил я жуками И натерпелся мук. А ты как будто славный малый: Храбрец и говорун. Должно, взаправду Жук Бывалый. Послушай: по душам потолковав со мной, Уж вот как ты меня обяжешь, Когда мне обо всем, что знаешь, порасскажешь. Хотелось бы мне знать, к примеру, как весной Благоухают розы. Слыхал я стороной, Что аромат у них довольно не дурной". "Душок — божественный!" — утерши лапкой слезы, Счастливый Жук жужжит Кроту И, чтобы отплатить ему за доброту, Желая показать, как дивно пахнет роза, Подносит… шарик из навоза. * * * На вкус и цвет Товарища, как говорится, нет. ЭСТЕТИК
"Полой политику!
Да здравствует эстетика!"
Из современных лозунгов. Ослу, каких теперь немало, Наследство с неба вдруг упало. Добро! За чем же дело стало? Схватив что было из белья Да платье модного покроя, Летит на родину Илья (Так звали нашего героя). "Ах! Ах! — приехавши домой, Заахал радостно детина. — Какая прелесть, боже мой! Ну что за дивная картина! Обвеян славной стариной, Как ты прекрасен, дом родной! Привет, почтенная руина! В тебе живут былые дни. Священна каждою песчинкой, Стой, как стояла искони! Тебя я — боже сохрани — Чтоб изуродовал починкой!" Избравши для жилья покой Полуразрушенный, с пролетом, Лишенным кровли, наш герой Ликует, хоть его порой То куры угостят пометом, То сверху треснет кирпичом, То дождь промочит. Ровным счетом Илье все беды нипочем. Сроднись душой и телом с грязью, Леча ушибы — пудрой, мазью, Среди развалин и гнилья, Среди припарок и косметик, Не падал духом наш Илья. Он был в восторге от "жилья", Зане — великий был эстетик! ЛОЖКА
Набив пустой живот Картошкою вареной, Задумался Федот. Задумавшись, вздремнул и видит сон мудреный: Все ожило кругом! Ухват забрался в печь, Горшки заспорили с заслонкой, И ложка на столе неслыханную речь Вдруг повела с солонкой: "Вот так вся жизнь прошла без радостного дня. Дает же бог другим удачу? А мне… Нелегкая, знать, дернула меня Родиться ложкою — мужицкой на придачу. Век сохну за других. Гляди, который день Федот наш мается, слоняется, как тень? Жена свалилася, у деток золотуха. В могилу всех сведет лихая голодуха. Меж тем что делает Федот? Уж хуже голода каких еще прижимок? Нет, он последнюю телушку продает Из-за каких-то недоимок. Как можно дальше жить — не приложу ума. Так лучше уж своим терзаниям и мукам Я положу конец сама!" Тут, крикнувши: "Прощай, кума!", Бедняжка треснулась о пол с великим стуком. "Постой!.. Разбилася!.. Эх-ма!? Федот во сне метнулся, Но в этот час проснулся И в ужасе схватился за виски. От ложки на полу и впрямь лежат куски. "Фу, дьявол! Это что ж? Мне снилось аль не снилось? В башке ли малость… прояснилось? Ох! — застонал Федот от яростной тоски. — Что ж делать? А? Пойти до одури напиться? Аль утопиться?" ОПЕКУН
Такое диво в кои веки: Совсем на днях сановник некий Сиротский посетил приют. "Великолепно! Превосходно! Ну, прямо рай: тепло, уют… Детишки — ангелы. А честь как отдают! И маршируют?" "Как угодно, — По отделеньям и повзводно…" "Быть может, "Славься" пропоют? Восторг! Божественно! И этому виновник?.." Смотритель дал ответ: "Я-с и моя жена". "За все вам русское мерси! — изрек сановник. — Такая именно нам школа и нужна, С патриотической основой. Я очень ваш почин ценю. Я доложу о вас… Я в долг себе вменю… А здесь — столовая? Доволен и столовой. Позвольте мне меню. Как?! — вдруг вскипел наш гость. — Молочный суп… Жаркое… И это… это — в пост! Черт знает, что такое!" "Ваш-сясь! Питание… Малютки… Хилый рост… Из бедноты сиротки… Родные померли все больше от чахотки… Врачи…" "Врачи нахально врут! Не допущу потворства! С поста не мрут, А мрут — с обжорства!" * * * "Ведь этакий вандал!" — Иной читатель скажет гневно. А я б опекуна такого оправдал: Ведь он от голоду ни разу не страдал, А от обжорства — ежедневно! ГАСТРОНОМ
"Как звать тебя?" "Памфил Босой". "Подумать, гастроном какой тут объявился!" Заводчик так рабочему дивился: Бедняга-гастроном гнилою колбасой Давился. "Знать, заработки хороши?" — Хозяин вымолвил ехидно. "Куда! — вздохнул Памфил. — Гроши!" "Гроши? Оно и видно. Где мастер?" "Здесь!" "Пиши… За лишний жир… вот этому вот… графу… Целковый штрафу!" * * * Пожалуй, скажет кто: "Ну, мыслима ль когда, Хоть и в хозяине, такая подлость, друже? Так не бывает!" Господа, Бывает так, — хоть, правда, не всегда: По большей части — хуже! ЛИЦЕДЕИ
Недавно случай был с Барбосом: Томила пса жара, Так средь двора Клевал он носом. А не заснуть никак! Усевшись на тыну, Сорока-стрекотуха Мешала сну. "Ой, натрещала ухо… И принесло же сатану! Чай, больше места нет?.. Послушай-ка, болтуха: Уж ты б… таё… Недалеко до лесу… Летела б ты, ей-богу, к бесу!" Сорока же — свое: То сядет, то привскочит, Слюною глазки мочит, Псу жалобно стрекочет: "Голубчик, не озорь! Ведь у меня, гляди, какая хворь: Я так измаялась, устала, — Пить-есть почти что перестала, — Вся измытарилась и сердцем и душой, Скорбя о братии меньшой! И ко всему щеку раздуло… вспухли губы… Ох, смертушка! Нет сил терпеть зубную боль!" "Щека и губы… Тьфу! — рычит Барбос. — Позволь, Трещотка чертова, кому бы Врала ты, да не мне. Где ж видано, в какой стране, — Уж разве что во сне, — Чтоб у сороки были… зубы?!" * * * Урок вам нужен? Вот урок: Встречаются меж нас нередко лицедеи: Высокие слова, высокие идеи, — Нет подвигов, но будут — дайте срок! Известно urbi et (смотри словарь!) — et orbi: Их грудь — вместилище святой гражданской скорби! На деле ж вся их скорбь — зубная боль сорок! ПАРИ
"Мавруша!.. Кисанька!.. — Печально серый кот Мяукал у ворот. — О душегубство! О злодейство! Ну, как теперь один я вынянчу котят? Они ж еще и не глядят! Пропало все мое семейство!" "Голубчик Вася, что с тобой? Да не нужна ль моя услуга?" — Летит Барбос на голос друга. "Ох, брат, наказан я судьбой!" "Как? Говори скорей! Уж я взаправду трушу". "В трактире… сжарили и съели, брат, "Маврушу". "Кто съел-то?" — взвыл Барбос, попятившись назад. "Рабочий… то ль мужик… Побился об заклад… За пять целковых, супостат, Маврушу слопал. Всю — с головы и до хвоста!" "Да что ты? Батюшки! Пет, это неспроста. Не, не!.." — растерянно глазами пес захлопал. * * * Читатель, что ни говори, Тут ясно — дело не в пари. Раз не осталося от кошки Ни хвостика, ни ножки, Наверно, "супостат" денька четыре-три Пред тем не видел… хлеба крошки. БУНТУЮЩИЕ ЗАЙЦЫ
Взбежавши на пригорок, Зайчишек тридцать — сорок Устроили совет. "Житья нам, братцы, нет". "Беда. Хоть с мосту в воду". "Добудемте права!" "Умремте за свободу!" . . . . . От смелых слов у всех кружилась голова. Но только рядышком шелохнулась трава, Как первый, кто кричал: "За волю в землю лягу! С пригорка задал тягу. За ним все зайцы, кто куда, Айда! * * * Зайчиха с заинькой под кустиком сидела. "Охти мне, без тебя уж стала тосковать Ждала тебя, ждала: глаза все проглядела. Договорились, что ль, в совете вы до дела?" "Договорилися. Решили бунтовать!" * * * О бунте заячьем пошли повсюду толки. Не говоря уж о лисе, Теперь, поди, хвосты поджали звери все, — А больше всех, понятно, волки?! 1913
СИЛУЯН
Нашла тоска на Силуяна: "Тьфу, окаянная пора! Как оплошал народ: ни одного двора, Где б не было изъяна. Куда ни сунешься — прямая нищета: Ни хлеба, ни скота. Где лошаденка есть, так беспременно кляча. Повеситься, такая незадача: На все село — лихой хотя б один конек! Хотя б один!" Бедняк лил слезы чуть не градом. Из-за чужих коней?! А так! Ведь паренек Был… конокрадом! ВОРЫ
На днях в Михайловском манеже приступят к устройству международной интендантской выставки.
("Вечернее время".) Лихому вору Все впору. Накравши где-то чуть не гору — Короче: добрый воз! — Хороших, гибких лоз И наплетя из них корзинок, Свое изделие привез Корней на рынок. "Вот где корзиночки! Ну, чем не хороши?! — Корней товар свой выхваляет. — Ей-ей, нужда не позволяет, А то б не променял не то что на гроши, Ни на какие барыши! (Сам барыши в уме считает.) Эй, тетка, не зевай, спеши. Три гривенки — корзина. За парочку — полтина!" — Орет вовсю купчина. Ан, рядом — глядь! Мартын корзины ж продает, — Да как ведь продает? Задаром отдает: "Вот где плетушки, так плетушки! Эй, божии старушки, Молодки-хлопотушки, Красотки-хохотушки, Маланья, Акулина!.. Товар — малина! Берите у Мартына, За штуку — три алтына, Молодкам — за пятак, А ежли что — и так!" "Мартын, очухайся, скотина! — Шипит Корней. — Ты ж это что, злодей, Рехнулся с полугару, Объелся ль белены, Что своему товару Не ведаешь цены? Расстаться можно так с последними штанами! Ведь при моей цене барыш уж не большой, — А я корзины плел все ж из лозы… чужой… Из краденой, сказать меж нами". "Эх, — отвечал Мартын, — чудак же ты, Корней! На что польстился? На лозинки! Какой с лозы барыш? Будь наперед умней: Воруй готовые корзинки!" * * * Вот то-то и оно. Нет интендантов здесь? Спросить бы заодно. (Охота просто знать. Мы, право, не задиры.) Как это там у них: все иль не все равно, Что воровать: казенное сукно, Готовые ль казенные мундиры? "АДМИНИСТРАТОР"
Утром 27 декабря в Петропавловскую больницу в каретах скорой помощи были доставлены с тяжкими поранениями проживающие в доме № 13, по М. Вульфовой ул., Побожаева, два ее взрослых сына и чиновники — Ульянович, Чекалов и Чеботарев, все шестеро — израненные дворником, ворвавшимся в квартиру подвыпивших жильцов для водворения порядка.
Дворник арестован.
("Биржевые ведомости", 27/XII, 1912 г., № 13317.) Ерема в дворниках служил. Хоть было по двору порой и хлопотливо, А в праздник — особливо, Одначе жил Ерема — не тужил И службу нес хозяйскую ретиво. Хозяин уж не раз Ереме за труды Сулил при случае подачку. От радости мужик сильней порол горячку. И допоролся… до беды. О рождестве, когда кто мог, тот веселился, Хозяин к дворнику ввалился: "Ох, миленький, смотри! Поостеречься б нам пожара. В хватере надо мной шумят… Как будто свара… Перепились, должно… Поди-ко-сь… усмири!" И, повинуяся приказу, Наверх стрелой летит силач. "Ой, убивают! Ой!" — раздался где-то плач И замер сразу. Ерема мчит назад. Хозяин у перил Стоит испуганный. "Ну что?" "Да усмирил!.. С натуги ломит поясницу. Поди ж ты, начали дерзить!.." Израненных жильцов пришлося увозить Едва живых — в больницу! * * * Я знаю: приговор Ереме будет строг. Не повезло ему. Судьба в бараний рог Таких, как он, не всех сгибает. На неудачника легко махнуть рукой. А в этом дворнике какой "Администратор" погибает! ОПЕКУН НА СТАРЫЙ ЛАД
Сечь вообще отвратительно. Так больно.
Но… высекли: и молодые люди не самоубиваются
и не совершают преступлений (столь частых). Но
перестали сечь: вдруг молодые люди сами себя
начали "сечь" самоубийствами и преступлениями.
(В. Розанов, "Новое вр.", № 13203.) У Клима помер зять, Господь бедняге не дал веку. Так довелося Климу взять Егорку-сироту в опеку. Едва ль не со второго дня Наш опекун ворчит: "Мотри ты у меня! Не стану по головке гладить. Набедокуришь — буду сечь. Замашек всяческих теперь как не пресечь, Так опосля с тобой не сладить". И, что ни день, с тех пор, Как только час улучит, Мужик сиротку учит: То по загривку даст, то схватит за вихор, То палкой взбучит!.. "Побойся бога, Клим! — вздыхал сосед Пахом. — Опека бы твоя не кончилась грехом!" Грехом и кончилась. Случилось: после порки День целый опекун не мог сыскать Егорки. "Вот, язва-то! Вот песий струп! Полезем на чердак. Там негодяя нет ли?.. Есть! Вот!"… И обмер сам: на мужика из петли Глазами страшными холодный глянул труп. И плач и вой пошел по дому. Напоследи Сбежалися соседи. "Что? — все накинулись на Клима. — Что, злодей?!" "Как будешь ты глядеть, скотина, на людей?" "У, чтоб те руки обломало! Дите, сироточку, побоями сгубил!" "Бил! — огрызнулся Клим. — Беда не в том, что бил! Беда — что бил, как вижу, мало!" * * * Нововременскую прочтя на днях статейку, Где, изнасиловав убогую идейку, Сеченье воспевал какой-то подхалим, Я ахнул: батюшки! Да это ж пишет… Клим! СВЕЧА
"Хозяин! Пантелей Ильич! Гляди-ко… Волга… Взбесилась, видит бог. И потонуть недолго. А не потонем — все равно Водой промочит все зерно". Приказчик мечется, хлопочет. А Пантелей Ильич, уставя в небо взор, Дрожащим голосом бормочет: "Святители! Разор! Чины небесные, арханделы и власти! Спасите от лихой напасти! Я добрым делом отплачу… Сведу в лампадах пуд елею… Под первый праздничек свечу Вот с эту мачту закачу… И сотельной не пожалею!" То слыша, говорит приказчик Пантелею: "Ты это что ж, Ильич? Про мачту-то… всурьез? Да где же ты свечу такую раздобудешь?" "Молчи, дурак, — умнее будешь! — Хозяин отвечал сквозь слез. — Дай только вымолить скорей у неба жалость, Чтоб я с моим добром остался невредим, — А там насчет свечи мы после… поглядим… Укоротим, пожалуй, малость!" * * * Читатель, за вопрос нескромный извини: Скажи, ты помнишь ли те дни, Когда везде толпы народа Гудели, как шмели У меда: "Свобода!" "Свобода!" А дела до конца не довели. На радостях, забыв о старом, Обмякли перед вольным даром. Читатель, ежли ты один из тех шмелей, Сам на себя пеняй и сам себя жалей, — А мне тебя не жаль. Польстившись на подарок, Что заслужил, то получи: Заместо сотенной свечи — Копеечный огарок. "НАТУРАЛИСТ"
"Эх ты, карманчик мой! Расти, голубчик, пухни!" — Так губернаторский лакей Мокей Пред всею челядью бахвалился средь кухни. "Что, ирод? Знать, опять с кого-нибудь содрал?" "Вестимо! Чужой целкач у нас не проплывет, брат, мимо. Как вышло давеча. Проснувшись, генерал: "Ну, что, брат? — эт-та мне, — в приемной много люду?" "Порядком, — говорю, — набилось отовсюду". "А ты, — и пальцем так изволил погрозить, — Карман себе небось успел уж нагрузить?" "Так точно, — говорю. — Греха таить не буду. А только доложу: есть и для вас… "сюжет"…" Тут барин мой, как был без брюк и без манжет, К дверям-от — шасть, и к щелке — глазом. "Где, говори скорей?" "Вон… в шляпке с черным газом". "Так… Недурна, хе-хе… Еще разок взгляну…" А сам пустил слюну: "Венера… истинно Венера… Глаза потупила… Пикантная манера! Не удержаться тут святому от греха. Зачем пришла, Мокей?" "Просить за жениха, Что посадили вон намедни… землемера". "За жениха, хе-хе… Ух, дьявол! Все забудь! Видал, какая грудь? Пусть не ломается, шепни, не будет дурой. Скажи, что, дескать, я… что мы… не как-нибудь: Облагорожены культурой! Исполним, дескать, все… Мол, барин — холостяк, И благодарность вся… пустяк: Возьмем, хе-хе… натурой!" 1913 г.
* * * За все свои дела волк отвечает шкурой. Но этот самый вот "натуралист"-подлец Попал в министры под конец. И хоть при Керенском и был объявлен вором, Но как сановникам еще была лафа, То, вишь ты, для него "не подошла графа", И этот аспид был отпущен прокурором. 1918 г.
УРОЖАЙ
Как у попа Ипата Не борода — лопата. Расправивши ее оплывшею рукой, Печальных мужиков намедни В конце обедни Поп речью потчевал такой: "Ох, вижу: в помыслах мирских погрязли все вы. Не богомольцы вы весной. Все только думки про посевы: А не побил бы град, а не спалил бы зной. Почто мятетеся и плачетеся векую? Бог видит вашу скорбь и всю нужду людскую, Казня и милуя нас, грешных, поделом. Не судьи мы господней воле. Идите же со мною в поле, — На всходах отпоем молебен всем селом. И ущедрит вас бог зерном по вашей вере, И будет хорошо приходу и попу. С вас много ль надо мне: с копенки по снопу, Аль с закрома по мере". * * * Читатель, не мудри и зря не возражай. Поп линию свою ведет примерно: Помолится, и будет урожай — У мужиков? Бог весть! А у попа — наверно. УТЕШЕНИЕ
"… Лубок, приютившийся в получивших распространение баснях".
(Ликвидаторский "Луч", 13/IV, № 172.) Средь суеты дневной и давки, Изрядно разморясь от зноя и винца, Уставились в окно иконной лавки Два подозрительных каких-то молодца. "Скажи, — гнусил один, — уж сделай одолженье… Не зря болтаю, нет… Душевный, братец, зуд… Ученый ты… Скажи, ты веришь в Страшный суд, То-бишь, в загробное отмщенье? Вот посмотри… в окне… Изображенье… Подумай, каково тем грешникам в огне! Тебе не чудится их тел горелый запах? Друг, если правда все, — ведь быть тебе и мне у черта в лапах!" "Потише ты… — скосив глаза с опаской вбок, Ответил "друг" с брезгливой миной. — Размяк!.. Пред чем размяк?.. Добро бы пред картиной — А это же… простой лубок!" * * * О, меньшевистские кретины! Вы — мастера писать волшебные картины. Но мой пророческий, такой простой лубок Без украшений и ретуши Не зря на фабриках все знают назубок, Брезгливо морщася от меньшевистской чуши. Пройдет ли год, иль долгие года, Но не уйдете вы, лакейские вы души, Как не уйдут и ваши господа, От беспощадного рабочего суда. "СВОБОДА" ПЕЧАТИ
(Из дневника)
С мигренью адскою проснулся поутру. Всю ночь меня во сне (ты видишь сны, читатель?) Тащил какой-то черт в какую-то дыру: "Пожалуйте… в котел… мусью баснописатель!" Все это — не к добру. "Жена!" "Ну что?!" "Гляжу, как странно все сегодня: Ты — с "Новым временем"! "И буду с ним всегда!" "Газета тоже… Тьфу!.. А дай ее сюда… Узнаю, чем тебя прельстила эта сводня?" "Прельстилась! Вот… Читай…" В глазах — презренье, гнев… Совсем не узнаю моей смиренной Кати. Читаю… Ба! "Проект устава о печати". Ой… батюшки… Ой-ой!.. И, сразу ошалев, Валюся кубарем с кровати. Очнувшись, чувствую, что "не могу молчать", Лечу к редактору. "Читали… про печать?" "Ох, вечно, — говорит, — вы с новостью худою. Опять какой-нибудь отчаянный проект? Прочтем…" Прочел, хе-хе! Разительный эффект. Пришлось отпаивать несчастного водою. "Не надо… — простонал, придя в себя, бедняк И взором грустным все вокруг себя окинул. — В буфете, — говорит, — пошарьте… есть коньяк…" Поднес ему и сам рюмашку опрокинул. Немного отлегло… Сердечный разговор… Потом какой-то вышел спор… Спор кончился глупейшей ссорой За рюмкою… не помню, за которой. Домой приплелся с черного крыльца, Не всеми чувствами владея, И тут же выпорол в сердцах сынка-мальца: За азбукой застал его, злодея! Преступник! Сам влетит и подведет отца! "Аль скажешь ты, что враг я своему дитяти?! — Взволнованно потом я объяснял жене. — Володю грамоте учить совсем некстати, Ведь нынче дураки стоят в большой цене: Возьми-ка вот, как я, да обмозгуй вполне "Проект устава о печати". Нет, баста! Кончено. Теперь я вижу сам: Текла свобода по усам… Насчет свобод мы на диете. Катюша! Ты же мне милей всего на свете. Не плачь… Я понял все… Сатира? Чур меня! Авось и без нее мы не потонем в Лете". * * * Читатель, не горюй, и с завтрашнего дня Ищи моих сатир… в отчетах о балете. АЗБУКА
Не знаю, как и почему — Гадала ль тетенька ему, Аль за особые заслуги? — Назначен был медведь весной Правителем одной лесной Округи. Рай — не житье! Медведю впрок Пошло довольство даровое: Глядь да поглядь, в короткий срок Стал наш правитель толще вдвое. Но, будучи гневлив, упрям И неразборчив на расправу, Топтыгин всем лесным зверям Пришелся сразу не по нраву. "Долой насильника!" "Долой!" Пронесся всюду общий вой. "Товарищи, костьми поляжем За наше право!" "Все обяжем Себя порукой круговой!" "В союзы!" "В единенье сила!" "Да что их, муха укусила, Перебесились, что ли, все?" — Ревет медведь куме-лисе. Ко лбу прижав с почтеньем лапу, Дает лиса ответ сатрапу: "Ваш-сясь! Осмелюсь доложить: Зверям трудненько стало жить. Они о вольностях мечтают. Все вольнодумцы искони, Не зря завыли так они: Они — воззвания… читают…" "Читают? Что за ерунда! — Взревел Мишук, ушам не веря. — Да отродясь я никогда Не видел грамотного зверя. А нынче… Ну, пришла ж пора!.. Впрямь, так ли грамота хитра, Коль знают все ее теперя? Кума-голубка, будь добра, — Медведь лису умильно просит, — Я, чай, ты грамотна сама. Покажь суть дела!" И кума Медведю азбуку подносит: "Тут, значит, буквы, Ваша Честь. Вот это — гласные все звуки. Без них словечка не прочесть. "Аз", "Иже", "Он", "У", "Я" да "Есть", Здесь — ряд согласных: "Веди", "Буки", "Добро", "Мыслете", "Рцы", "Глаголь"… Их — шепотком…" "Кума, уволь! Мне не осилить всей науки. Но главное — смекнул как раз… Подь объяви зверям приказ, Что мне от злобного их вою Ни днем, ни ночью нет покою; Да, окромя того, что "Аз" И "Буки" разные да "Веди" Сплошь могут знать одни медведи, — "Все звуки, дескать, не про вас", — Что тошно мне от их докуки, — Что я-де грамоте не враг: Пусть собираются в овраг И воют, ежли что, от скуки. А так как с сутью я знаком, Чтоб следствий не было опасных, Не разрешаю звуков… гласных! Пускай повоют… шепотком". ПРЕДПРАЗДНИЧНОЕ
Полиция не позволяла говорить за продолжение стачки и одного говорившего рабочего стащила за ногу с трибуны.
(Из письма рабочего.) Хозяин потчует под праздник батраков: "Я, братцы, не таков, Чтоб заговаривать вам зубы. Судьбину вашу — кхе! — я чувствую вполне… Кому по рюмочке?" "Да что ж? Хотя бы мне", — Илья облизывает губы. "Кто, други, по второй?" "Да я ж и по второй!" "Ребята! Аль к вину мне подгонять вас плетью? Ну, кто по третьей? А?.. Раздуло б вас горой…" "Да я ж! — кряхтит Илья. — Как третью, так и третью". "А как же с праздничком?.. Пропащий, значит, день? Аль потрудились бы… кому из вас не лень", — Вздохнув, умильно речь повел хозяин снова. "Что ж, братцы, — батракам тут подмигнул Илья, — Все я да я! А вы — ни слова!" * * * Нет, не совсем-то так. Ответ, я знаю, был. Ответ такой, что наш хозяин взвыл. И я бы повторить его не прочь, ей-богу, Но… кто-то дергает за ногу! МУРАВЬИ
"Рабочей армии мы светлый гимн поем! Связавши жизнь свою с рабочим муравьем, Оповещаем вас, друзья, усталых, потных, Больных, калек и безработных: В таком-то вот дупле открыли мы прием Даяний доброхотных. Да сбудется, что вам лишь грезилось во сне! В порыве к истине, добру, свободе, свету, При вашей помощи, мы по весне Решили основать рабочую газету!" Бог весть, кому пришло в счастливый час на ум Такое наколоть воззванье на репейник, Что рос при входе в муравейник. У муравьев поднялся сразу шум, Движенье, разговоры И споры. От муравья шла новость к муравью: "Слыхал? Газетку, брат, почнем читать свою!" И на газету, впрямь, средь говора и писка Пошла пребойкая подписка, А дальше — муравей, глядишь, за муравьем, Здесь — в одиночку, там — вдвоем, Отдавшись увлеченью, Несут: кто перышко, кто пух, кто волосок, Кто зернышко, кто целый колосок… Предела нет святому рвенью! Кипит работа. Через час Подписка и припас Пошли по назначенью. Газету жадно ждут равно — старик, юнец, От нетерпенья изнывая. В начале мая Газета вышла наконец. На час забыты все заботы, Работникам не до работы: Кто не читает сам, те слушают чтеца. "Так!" "Правда!" "Истина!" "Смотри ж ты, как понятно!" "Читай, миляга, внятно!" Все живо слушают с начала до конца: Тот — крякнет, тот — вздохнет, тот — ахнет… Что не осилил ум, то схвачено чутьем. "Вот… Сла те, господи! Дождались: муравьем Газетка пахнет!" "Видать: орудуют свои". "Бог помочь им! Святое дело!" "Вот… прямо за душу задело!.." И рядовые муравьи, Кто как хотел и мог, в газету путь проведав, Шлют за статьей статью Про жизнь про горькую свою, Про душегубов-муравьедов, Про то, чтоб муравьям сойтись в одну семью, Скрепивши родственные узы. И до того статьи, как видно, били в цель, Что не прошло и двух недель — Все муравейники сплотилися в союзы! Жизнь муравьиная! С работы — ломит грудь… А тут беда — гнездо загажено, разрыто: То рыло по гнезду прошлося чье-нибудь, То чье-нибудь копыто. Но муравьям теперь не так страшна беда: Газетка скажет, как все сообща поправить, Подскажет остальным товарищам — куда Подмогу братскую направить. Меж тем идет весна. Успело все отцвесть, И время двигается к лету. С газетой — чудеса: денек газета есть, А три дня — нету. Мурашки — ах да ох! Пошли меж ними слухи, Что дело гадят мухи: Все это — их подвох; Что, бог весть, живы все ли В газете земляки; Что все дупло обсели Могильщики-жуки. Мурашки бьют тревогу: "Спешите, братцы, все — газете на подмогу, Чтоб отстоять ее судьбу. Ведь польза от нее так явно всем приметна: Жизнь будет без нее мертва и беспросветна, Как в заколоченном гробу. Припасы наши как ни тощи, Покажемте пример великой нашей мощи И, чтобы доказать, что эта мощь — не тень, Назначим "трудовой" в году особый день, Доход которого отчислим Газете, коей мы живем И пролетарски мыслим! Когда душа горит божественным огнем, — Пусть тучи грозные нависли! — Пред темной силою мы шеи не согнем. Товарищи! Да здравствует подъем! Да будет первый день газеты нашей — "Днем Рабочей вольной мысли!" * * * Стал муравей за муравья, А муравьед за муравьеда. За кем останется победа — Вы догадаетесь, друзья! ПАУК, МУХА И ПЧЕЛА
"Одно движение! Один хотя бы звук! Что с вами, господин Паук? Изволите терпеть лихую голодуху? — Набравшись как-то духу, Спросила Муха Паука… Издалека. — Быть может, вы больны? Иль, может, вы оглохли? Иль гордость ваша такова, Что вы скупитесь на слова, Иль, извините, вы… издохли? Как жаль! Я вам словечка два Таких сказать хотела (Тут Муха ближе подлетела), — Словечка два таких, что сразу прочный мест Меж нами был бы перекинут. Подумайте: от вас так часто мухи гинут, А все-таки знавать приходится вам пост. Меж тем, хоть мы враги, — сказать нелицемерно! — Мы с вами бой вести могли бы планомерно. Ни вы, ни мы в борьбу не лезли б напролом. Весь спор наш принял бы культурную личину". Увлекшись, Муха тут крылом Задела паутину. И в тот же миг стрелой Паук напал на Муху: "Поговори теперь со мной Про голодуху!" Все это видела рабочая Пчела. "Эх, Муха, чтоб тебя! Ты сдуру начала Свою нелепую затею! С какими планами ты лезла к лиходею? У Паука в уме всегда одно лежит…" "Ох, знаю, что лежит!.. Ох! — Муха чуть жужжит. — Ох, Пчелка, холодею!.. А план был… все-таки хорош!" Погибла Муха за идею, Цена которой — грош. 1913 г.
* * * Всему трудящемуся люду Твердил и вновь твердить я неустанно буду: Буржуй привычен гнуть рабочих в три дуги; Рабочий и буржуй — извечные враги. Отсюда вывод ясен: Как бой с буржуем ни опасен, О соглашенье с ним и думать не моги. Тот, кто надеется без бою (меньше риску?!) Буржуя обуздать, взяв от него подписку "О вечной мировой", Тот, выдавши себя буржую головой, Согнув пред ним холопски спину, Как муха к пауку — сам лезет в паутину. Берите ж все пример, достойный похвалы, С коммунистической пчелы И не склоняйтесь к подражанью Мух меньшевистскому жужжанью! 1918 г.
ХОЗЯИН
Заводчик с книжечкой застал однажды внука: "А ну-ка, миленький, а ну-ка, Что говорит твоя хваленая наука?" "Да вот… рассказ про паука". "Ась? — екнуло у старика. — Паук?.. Ну, что же он, к примеру?" "Вишь, сам-от мал, а ест не в меру. Добро, что нет средь пауков В рост человечий великанов: Такой паук бы съел в день дюжину быков И дюжину баранов". "Ух! — захлебнулся старичок. — Ай, божья тварь! Ай, паучок! Приноровился б, чай, подлец, да наловчился, Уж то-то бы… хозяин получился". ГОРЕМЫКА
"Ба, ба! Какая занесла погода? Кого я вижу? Вот судьба. Чай, не встречалися три года. Откуда, брат?" "Бегу с соседнего завода". "Кто ж знает там тебя? Ты как туда попал? Там дело с мастером дошло, слыхать, до тачки?" "Дошло". "Бастуют?" "Вот. Заряд мой весь пропал. Я как их убеждал остерегаться стачки. Чуть не рыдал, просил: "Не тратьте, братцы, сил! К чему безумная отвага? Вот вам чернила, вот бумага. Сбирайте подписи. Соорудим в присест "Организованный протест". Так нет, как заревут: "Чихать нам на бумажку!" "Ты, что ль, снесешь за нас хозяйскую упряжку?" "Да из каких ты, голубь, мест С подобными словами?" "Слышь, не тасуй нам карт!" "Опомнитесь! — я им. — Товарищи, я с вами! К чему вам стачечный азарт? Видать, что нет у нас культурного наследства. Слепой стихийностью наш воздух заражен. Зачем переться на рожон, Когда еще не все испробованы средства?" "Какие? — мне кричат. — Куда ты клонишь речь?" "Вы о союзах позабыли". "Союзы были…" "И есть. Лишь надо их беречь". "Да кой-кому союз хороший не подарок. Задавят…" "Про союз я говорю другой". "Какой?" "Чтоб без политики, чтоб не был слишком ярок". Тут сразу вышел кавардак: Загоготали, зашумели. "Да он в уме ли?" "В порядке ль у него чердак?" "Видать, что малый без понятья". "Вот мы, меньшевики… Не горячитесь, братья! Я — друг рабочих… Я… Позвольте ж объяснить!" Но стали так меня теснить, Что жалко стало… платья". "Постой, — тут перебил хозяин гостя вдруг, — Никак идут сюда товарищи с завода…" "Идут? — заерзал "друг Рабочего народа". — Сходи… скажи… что я… за них… душой скорбя… Голубчик, погоди… А нет ли у тебя Отсюдова… другого хода?" * * * Коль правду говорить, так правду до конца. За эту басню мне терпеть опять придется. У ликвидаторов в ответ ей не найдется Ни одного разумного словца. Зато они найдут такого молодца, Который в рвении сугубом, Бессильной клеветой противника черня, Изобразит меня — По меньшей мере — душегубом.
