Сказано — сделано

Ребята осмотрели забор, но листочка, приклеенного Павлом Андреевичем, уже, конечно, не было.

Из тех, старых, объявлений им попалось на глаза только одно. То, в котором говорилось о продаже кроссовок вместе с масляным портретом генерала Скобелева на коне. Ни один язычок с номером телефона так и не был сорван. Скорей всего покупателей смущал воинственный генерал.

Когда ребята отошли шагов на двадцать, Коля обернулся. Если бы в этот момент у него спросили, почему он это сделал, Коля бы не ответил. Он и сам не знал, что заставило его обернуться. Но он обернулся и увидел, как к забору подошла светловолосая девочка с пластиковым мешком. Она достала из мешка листок, прилепила его к забору и быстрыми шагами направилась в противоположную от ребят сторону.

— Ну-ка, Ляпа, давай посмотрим, что там за новое сочинение, — сказал Коля, и сердце у него почему-то забилось чаще.

Ребята вернулись, и среди бумажного хаоса самодельных объявлений сразу увидели аккуратный листок, на котором крупными буквами красным фломастером было написано:

ТОВАРИЩ КНИГОЛЮБ!

ВАШ ПОРТФЕЛЬ-«ДИПЛОМАТ» СО СТАРИННЫМИ КНИГАМИ НАХОДИТСЯ ПО АДРЕСУ:

УЛ. СЕМЕНА ДЕЖНЕВА, Д.40, КВ.14.

— Ура-а! — закричали ребята и кинулись вслед за девочкой. — Стой! Стой! Да подожди ты! — как оглашенные орали они.

Девочка остановилась и обернулась.

Глава 20. Настя

— Если б вы знали, мальчики, как папа переживал из-за этого портфеля, — говорила Настя, с радостью глядя на своих новых знакомых. — Ведь он улетал в тот день.

Друзья чинно сидели в маленькой уютной комнатке, на одной стене которой висела пожелтевшая шкура белого медведя, а на другой — большущая карта мира. У окна в клетке сидел попугай Карл, по следу которого так долго шли ребята. Попугай таращил на гостей круглый, блестящий глаз и глубокомысленно молчал.

— Вот ведь, ёлки зелёные, как всё в жизни хитро обернулось! — сказал Саша. — Мы, понимаешь, с Коляном по всему городу рыскаем, ищем мужчину с усами, а оказывается, нужно было искать… — Тут Саша хотел сказать, что искать им нужно было белобрысую девчонку с веснушками на носу. Но он посмотрел на Настю, замолчал и почему-то покраснел.

— Но как тебя надоумило объявление повесить? — спросил Коля.

— Понимаете, папа перед отъездом мне говорит: «Ну, Настёна, на тебя вся надежда. Если ты не найдёшь этого симпатичного старичка, то я работать спокойно не смогу». И вот я стала к тому книжному магазину чуть ли не каждый день ходить.

— К книжному! — воскликнул Саша и хлопнул друга по коленке. — А ведь действительно! И как это Павел Андреевич не догадался туда ходить?!

— «Как», «как»! А ты сам почему не догадался? А я? Задним умом все сильны. А когда дело сделано, всё просто кажется. Только ты, Настя, не думай, что мы б тебя без твоего объявления не нашли. Мы уже и дом твой знали, и у подъезда твоего сидели.

— Я бы и сама нашла, — сказала Настя и упрямо тряхнула головой, отбросив со лба светлую чёлку. — У нас с папой закон: сказано — сделано.

— А он куда уехал, папа твой? — спросил Саша. — Далеко?

Настя подошла к карте и показала на маленький красный флажок, воткнутый на самый восточный край Советского Союза.

— Бухта Провидения. Двенадцать часов самолётом, потом вертолёт. Когда мама узнала, куда он едет, то сказала: «Ну всё, дальше некуда».

— Ух ты, здорово! — сказал Саша. — Так он что же у тебя, полярник?

— Да, он гидрограф. Ему в Арктике бывать приходилось и в Антарктиде.

— Теперь ясно, почему у тебя шкура медвежья висит, — сказал Коля.

Настя засмеялась:

— А вот как раз и не ясно! Эту несчастную шкуру папа привёз… Знаете откуда? Из Ташкента!

— Из Ташкента?!

— Да, да, именно оттуда! Он ездил в прошлом году по турпутёвке в Узбекистан. И вот приезжает домой — в одной руке чемоданчик, в другой мешок такой большущий. Ну, думаю, сейчас оттуда дыни и гранаты посыплются. А он мешок развязывает и вынимает эту шкуру. «Во, — говорит, — на базаре купил! Крупно повезло. А иначе кто ж поверит, что у моей дочери отец полярник». Он вообще у меня страшный выдумщик. Однажды — как раз перед Восьмым марта — пошёл товарища навестить. И пропал. А мы с мамой дома сидим. Сердитые. Я не выдержала, звоню ему по телефону, говорю: «Папа, у тебя совесть есть?» А он: «Лечу, Настёна, лечу! Через полчаса буду дома». Проходит полчаса, и вдруг в окно стук раздаётся. Мы с мамой ничего не понимаем, смотрим и видим: за окном папа, улыбается и руками машет. Будто летит. В одной руке торт, в другой — огромный букет гвоздик. Можете себе представить, что с нами было. Как-никак четвёртый этаж. Потом выяснилось, что он уговорил шофёра подъёмной машины поднять его до окна. Знаете, есть такие машины, у которых стрела выдвигается.

— Ты бы нам хоть фотографию своего папы показала, — попросил Коля. — А то мы так долго его искали, что он нам сниться начал.

— Так вот же она, на серванте стоит, — сказала Настя.

С фотографии на ребят приветливо смотрел бородатый человек в большой меховой шапке и в полушубке. В руках он держал огромный, надутый гелием радиозонд, вот-вот готовый подняться в небо. А вокруг простиралась бескрайняя снежная равнина.

— Так у твоего папы, оказывается, и борода ещё есть? — удивился Коля. — А мы думали, усы…

— Нет, — засмеялась Настя, — борода у него только на Севере. Дома мама не разрешает.

— Кстати, Настя, — сказал Саша, — мы с Коляном так и не поняли: на фотографии в машине ты сидишь или не ты?

— Я. Получилось только плохо. Вы, наверное, думаете, что это я так, для форса сижу. Вовсе нет. Меня папа учит машиной управлять. На мопеде-то я давно научилась. Ещё когда мы на Камчатке жили.

«Ишь ты! Ишь ты!» — послышалось вдруг из клетки. Попугай, важно молчавший всё это время, вдруг решил подать голос.

— Ну наконец! — засмеялся Коля. — Что же ты, чучело, молчал. Мы с Ляпой так давно мечтали это услышать.

— С Ляпой? С какой Ляпой? — спросила Настя.

— Да ну их всех! — махнул рукой Саша. — Понимаешь, моя фамилия Оляпкин. Я им как людям объясняю, что оляпка — это птица такая. Маленькая, вроде воробья. А они… — Тут Саша почему-то смутился и замолчал.

— Дураки они, — решительно сказала Настя. — А вот я буду звать тебя Саша. Между прочим, моего папу так зовут.

После этих слов Саша смутился ещё больше и покраснел. А Коля поднял брови и хотел было что-то возразить. Но к своему удивлению, вдруг понял, что сказать ему нечего.

Он подошёл к письменному столу, на котором стоял раскрытый «дипломат» Павла Андреевича, взял томик Лермонтова и осторожно перелистал пожелтевшие страницы.

Глава 21. Радуга

Два томика Лермонтова, таким чудесным образом соединившиеся через много-много лет, теперь покойно лежали на коленях Павла Андреевича. Дрожащими пальцами старик поглаживал плотные, тиснёные корешки и тихо говорил:

— Да, да, Коленька, ты прав. На юге ей будет лучше.

Потом Павел Андреевич встал, подошёл к полкам и принялся вынимать какие-то книги.

— А библиотеку приключений вы сегодня же возьмите. Хватит ей тут пылиться, — говорил он.

— Зачем? — сказал Коля. — Мы ведь и так их у вас берём. Приходим и берём. Разве плохо?

— Нет, хорошо, конечно, — растерянно произнёс старик. — Но я… Я хотел подарить.

— Считайте, что вы их подарили. А стоять они пусть будут у вас.

Растроганный старик с нежностью посмотрел на Колю и, откашлявшись, словно у него першило в горле, сказал:

— Да, но где же Саша с Настей. Пора бы им прийти.

— Придут, куда они денутся. Я вот только не понимаю: зачем за ней заходить? Ляпе это, кстати, и не по дороге совсем.

Павел Андреевич улыбнулся, но ничего не сказал. В дверях послышался звонок, и в квартиру вошли Саша и Настя.

Коля, насупившись, посмотрел на друга и сказал:

— Где это тебя так обкорнали?

— Да вот, в парикмахерскую зашёл, — смущённо ответил Саша.

— «Зашёл»! — сказала Настя. — Я его, можно сказать, силой затащила. Ну разве можно ходить с такими космами. Длинные волосы и не модно теперь.

Коля присвистнул, покачал головой и промолчал.

— Вот что, друзья, — сказал Павел Андреевич. — Пойдёмте-ка лучше гулять. Хватит нам тут глотать книжную пыль. Как-никак весна на дворе.

Да, на улице была весна. Недавно прошёл тёплый короткий дождь, прибив пыль на асфальте, в небе суетливо кружили ласточки, а воздух был такой чистый и прозрачный, что его хотелось нюхать. Точно так же, как мы нюхаем цветы и травы.

Старик и ребята вышли на гранитную набережную в том месте, где она выходила в открытый залив. На ниточке горизонта, словно боевой шлем русского витязя, виднелся купол кронштадтского собора. Из устья Невы в залив плавно выползали белые треугольники яхт. А в небе надо всем этим висела огромная, неподвижная радуга.

Ребята сбежали по ступенькам вниз и, присев на корточки, опустили ладони в студёную невскую воду. А когда они снова посмотрели на небо, радуга уже исчезла.

Рассказы

При свече

— И чего тебе взбрело в голову притащить Полкана в школу?! Как маленький, честное слово!

— Да ладно ты, не гуди. И так тошно, — вяло отмахнулся Генка. — Кто же мог подумать, что он к Ирине в портфель заберется.

Полкан — это маленький рыжий хомячок, которого Генкина тетка недавно подарила ему на день рождения. Тетка почему-то никак не может понять, что Генка давно вырос и что дарить ему сахарных петушков на палочке и плюшевых медвежат несколько поздновато. Вот и на этот раз она принесла хомяка, с которыми так любят возиться в детских садах. А Генка давно мечтал иметь собаку, большую и лохматую. Поэтому он, не долго думая, и назвал маленького зверька древним собачьим именем.

И вот сегодня, когда Генка зачем-то притащил хомяка в школу, тот взял и сбежал от него на уроке ботаники. Пока Генка ползал под партой, пытаясь найти беглеца, я вдруг с ужасом увидел, как Полкан ловко вскарабкался по ножке учительского стула и юркнул в портфель Ирины Васильевны.

— Генка, — зашипел я, таща из-под парты друга, — он к Ирине в портфель залез!

Генка обалдело на меня посмотрел и прошептал:

— Что же делать?

В ответ я только пожал плечами. И действительно, не говорить же в самом деле: «Ирина Васильевна, у вас в портфеле хомяк сидит».

Развязка наступила быстро. Ирина Васильевна закончила объяснять новый материал, чихнула и полезла в портфель за платочком. Мы с Генкой замерли, ожидая самого худшего. Но учительница проявила завидное хладнокровие. Лишь на секунду она задержала руку в портфеле, чуть изменившись в лице. Потом спокойно достала оттуда Полкана и произнесла ледяным голосом:

— Кто принёс в класс хомяка?

Ребята было засмеялись, но сразу вдруг притихли и замолчали. Генка обречённо встал.

— Прекрасно, — сказала Ирина Васильевна и нехорошо улыбнулась. — У меня такое впечатление, Петров, что ты деградируешь прямо на глазах.

— Почему это деградирую, я не деградирую… — забубнил Генка себе под нос.

— Нет, деградируешь, — жёстко повторила Ирина Васильевна страшноватое слово. — Чем иначе объяснить твоё поведение. Вместо того, чтобы думать, как исправить свои двойки, ты приносишь в класс животных. Ну вот что. Хватит! Завтра же приведи своих родителей в школу. Или нет, я сама, слышишь, сама сегодня вечером к вам зайду. А сейчас можешь забрать своего грызуна. — И она протянула напуганного хомяка ещё более напуганному Генке…

И вот теперь мы сидели в Генкиной квартире и гадали, кто придёт раньше: учительница или родители?

— А когда твои должны быть? — спросил я.

— Мама-то поздно придёт, — ответил Генка. — У неё сегодня курсы. А вот папа — не знаю. Наверное, вовремя… Эх, началось бы сейчас землетрясение! Или хоть бы свет в квартире, что ли погас. Придёт Ирина — света нет, родителей нет, ну она и уйдет.

— А что толку, — сказал я. — Уйдёт, а завтра снова придет.

— Ну, завтра… Кто там знает, что завтра будет.

— Глупо, — сказал я.

— Нет, не глупо, — упрямо повторил Генка. — Света не будет, родителей пока нет…

— Ну, заладил, как пономарь. Вот мне папа недавно одну интересную штуку рассказывал. Раньше, давно, при царе ещё, преступников не только на каторгу отправляли, но и ко всяким телесным наказаниям приговаривали. Так вот, писатель Достоевский вспоминает такие случаи, когда каторжники перед самой экзекуцией из тюрьмы бежали или еще какое-нибудь преступление делали. Прямо там, в тюрьме. Пусть, значит, снова следствие будет, суд будет, только чтобы оттянуть эту самую экзекуцию.

— Зачем это ты мне всё говоришь? — с подозрением спросил Генка.

— А затем, — сказал я, — что ты мне этих самых каторжников напоминаешь.

— Да отстань ты со своими каторжниками! — разозлился Генка. — Подумал бы лучше, как выкрутиться.

— А чего тут думать, — сказал я. — Хочешь, чтобы свет в квартире погас? Пожалуйста. Вывинти пробки — и все дела.

— Гений! — сказал Генка и просиял. — Фарадей! Так мы и сделаем. Света нет, родителей нет, она и уйдёт. Ну чего ей без света сидеть.

Я понял, что Генка вбил себе в голову эту дурацкую идею и что никакими силами её теперь оттуда не вышибешь.

Через десять секунд света в квартире не было.

— Темно-то как, — сказал Генка.

— Темно, — согласился я.

— Это хорошо, — сказал Генка. — В такой темнотище долго не усидишь.

И тут раздался стук в дверь. В тёмной квартире он почему-то прозвучал особенно громко и тревожно. Генка, робея, пошел открывать, а я остался в комнате.

— Дома родители? — услышал я металлический голос Ирины Васильевны.

— Н-нету, — заикаясь ответил Генка. — С работы вот ещё не пришли.