Императорская Россия

Фрак поначалу был одеждой для прогулок по улицам и для верховой езды – поэтому полы его были разной длины. Однако потом он «вошел» в салоны, стал одеждой светских, невоенных мужчин благородного сословия, а позже и слуг. Фрак уже не был таким ярким, как кафтан. Канареечного или розового цвета он был только в самом начале своей истории. Чаще всего фраки шили зеленого, фиолетового, кофейного, голубого, черного цвета из сукна, бархата, шелка.

Мода на трость, как и на галстуки, непрерывно менялась в течение XVIII—XIX веков. То были в моде высокие трости с набалдашником из слоновой кости, золота, то появлялись трости с загнутой ручкой, то тростью служила лакированная или отделанная серебром дубинка, палочка из бамбука или камыша. Трости имели секреты. В них мог быть вмонтирован лорнет или тонкий кинжал.

Кафтан парадный. Жилет-камзол от парадного мужского костюма.

Главными деталями женской одежды, перенятой с Запада, в XVIII веке были корсаж, пышные юбки, распашное платье. В XVIII веке одежда мужчин и женщин нередко совпадала по цветовой гамме и шилась из одной и той же ткани, а названия оттенков цвета отличались экстравагантностью: «цвет новоприбывших особ», «цвет потупленных глаз». Корсаж и «шнурование» были главным средством изменить фигуру с помощью обшитого кружевом или позументом корсета, затягивавшегося сзади с помощью шнуровки и… колена, которым служанка упиралась в спину госпожи, чтобы как можно туже затянуть корсет. Фигура дамы по моде того времени должна быть горделивой, стройной и тонкой. Некоторые дамы от удушья падали в обморок. Юбки в начале XVIII века были круглые, колоколообразные, а с 1730-х годов они приобрели причудливые очертания за счет прикрепляемого шлейфа. Сзади под платье прикреплялся валик из ваты – турнюр, менявший профиль дамы, которая напоминала курдючную овцу. На юбки и платье уходило огромное количество материи (от 5 до 40 метров).

Юбки надевались на каркас (панье), который делался или из тростника, или из китового уса. Но в XVIII веке появились и фижмы, которые от паньи отличались тем, что основу их составляла проволока или конский волос. Женщина могла сжать юбку и пройти в дверь, что с жестким каркасом из китового уса сделать никак не могла. Следом появились еще более удобные мягкие каркасы округлой формы – кринолины. Все платье было в десятках оборочек, лентах и бантах, на что шло огромное количество материи. В торжественных случаях к платью прикреплялся большой съемный шлейф. Все платья были до пола – открывать посторонним взорам щиколотку ноги считалось недопустимым, аморальным.

Французскую моду в 1770-е годы сменяет английская: строгие белые платья, скромная отделка, отсутствие кружев, лент, оборок. Сверху надевалась так называемая роба (от фр. la robe – платье) – верхнее распашное платье, выполнявшее роль прежнего летника. У знатных дам робы были украшены драгоценными камнями, цепочками, кружевами, лентами, золотым шитьем. И каждая стремилась превзойти свою соперницу в количестве и красоте драгоценностей.

Чулки носили шелковые, бумажные, шерстяные. Остроносые туфли шили из кожи, для домашнего пользования туфли делали из парчи, атласа и бархата.

Западноевропейские модные костюмы начала XVII века.

В XVIII веке появляются цирюльни. Их открывали в столичных и уездных городах. Цирюльник был и парикмахером, и лекарем. В цирюльнях причесывали, брили, стригли, ставили пиявки и пускали кровь.

Первой модницей XVIII века, без сомнения, нужно признать императрицу Елизавету Петровну. Современники отмечали ее фантастическую, всепоглощающую страсть к нарядам и развлечениям, а также необычайную элегантность ее нарядов, причесок и украшений. Было известно, что императрица запрещала другим дамам одеваться так же, как она. Как писала Екатерина II, благоразумие требовало, чтобы дамы одевались поскромнее и давали самой императрице блистать на их фоне, но куда там! «Ухищрения кокетства» были так сильны, что, несмотря на угрозу государева гнева, все стремились вырядиться как можно лучше и богаче.

Весь XVIII век Франция была главным (и неиссякаемым) источником модных нарядов и «галантерей». Из Франции завозили самые разные наряды: «…Шляпы шитые мужские и для дам мушки, золотые тафты разных сортов и галантереи всякие золотые и серебряные». При Елизавете Петровне русский дипломатический представитель в Париже был постоянно на грани разорения – все деньги он тратил на чулки, обувь и ткани для императрицы-модницы. В сатирическом стихотворении И. П. Елагина описываются страдания модника, который вдруг заметил, что лицо у него покрылось легким загаром, что недопустимо! И далее:

Тут истощает он все благовонны воды,Которыми должат нас разные народы,И, зная к новостям весьма наш склонныйнрав,Смеются, ни за что с нас втрое деньгивзяв.Когда бы не привезли из Франции помады.

При Екатерине II во второй половине XVIII века празднества были столь же грандиозны, как и при Елизавете, но при гуманной Екатерине никто не требовал, чтобы «волосы вверх гладко убраны» были, все руководствовались своим вкусом, а главное – модой. Именно она стала диктовать стиль и покрой одежды, но при дворе церемониймейстер все-таки приглядывал, как одеваются дамы и кавалеры. Появились модные журналы: «Модное ежемесячное сочинение, или Библиотека для дамского туалета», «Магазин общеполезных знаний». Из них черпали нужные знания для поддержания своего внешнего вида на парижском уровне. На смену стилю рококо – манерному стилю времен Людовика XV и Елизаветы Петровны – пришел стиль классицизм, для которого характерна мода на простые линии, отказ от огромных пудреных локонов и кос. У состоятельной дворянки было на день несколько нарядов. Утром она завтракала, сидела за шитьем и даже принимала гостей в «утреннем платье», легком, без сурового корсажа и особых украшений, в чепце с бантами, оборками и лентой, которая завязывалась под подбородком. Чепец был вариантом платья европейских горожанок, неким символом домашней хозяйки. Ближе к полудню она переодевалась в «домашнее платье» с минимумом оборок, лент и украшений. На выезд из гардеробной служанки несли «платье для визитов». Тут уж приходилось с помощью прислуги шнуроваться в корсаж, затягивать талию до «осиной» толщины, обуваться в башмаки на высоком каблуке.

История прически XVIII века не менее сложна, чем история одежды. В первой половине XVIII века мужчины и женщины носили громоздкие парики. Такие мы видим на парадных портретах А. Д. Меншикова или канцлера Г. И. Головкина. У самого Петра I к парикам было непростое отношение. У него были длинные волосы, а парик, сделанный из его собственных волос, он надевал, как шапку, когда было холодно голове. Парики были убором дорогим. Их завозили из Европы, и они имели свои названия: «грива», «пудель» (крупные локоны, уложенные параллельными рядами). Для красоты парики присыпались пудрой. Знаменитый модник середины XVIII века австрийский канцлер Кауниц придумал оригинальный способ пудрить парик: в особой комнате распыляли пудру – становилось так, как бывает на мучной мельнице. Затем Кауниц в парике входил в комнату, и шесть лакеев с большими опахалами «навевали» пудру на парик. После этого Кауниц менял запудренную одежду и ехал на прием. В 1730-е годы, при Бироне, в России появляется немецкая мода на парики. Прежний пышный парик заменяет «прусская коса». Она плелась из трех частей, из своих или из накладных волос. При Екатерине II мужчины носили так называемый «крысиный хвост», когда затылочные волосы обматывались муаровой лентой от самого затылка, образуя тонкий стержень. Прическа «крылья голубя» состояла из подстриженных височных прядей, связанных сзади лентой и подвитых. Мода на парики отразилась и на форме армии – парик был частью обмундирования, причем весьма неудобной. Парик требовал ухода, его завивали, пудрили. И все это в походных условиях. Лишь при Екатерине II от этого отказались. Но мода на парики так и не прошла до конца XVIII века.

Заглянем в источник

В течение всего XVIII века при императорском дворе регламентировали наряды дам и кавалеров. Издавались указы о нарядах к каждому придворному празднику. Это были государственные акты настоящей «тирании моды», которые можно сравнить разве только с указами Петра I о брадобритии и ношении короткой одежды. Особенной строгостью прославилась предшественница Екатерины II Елизавета Петровна. В 1748 году ее указом было предписано, чтобы дамы, готовясь к балу, «волос задних от затылка не подгибали вверх, а ежели когда надлежит быть в робах, тогда дамы имеют задние от затылка волосы подгибать вверх». Так же придирчиво, силою именных указов назначались цвет и фасон одежды. Иные указы Елизаветы выглядят как рекомендации журнала мод:

«Дамам – кафтаны белые тафтяные, обшлага, опушки и юбки гарнитуровые зеленые, по борту тонкий позумент, на головах иметь обыкновенный папильон, а ленты зеленые, волосы вверх гладко убраны; кавалерам – кафтаны белые, камзолы, да у кафтанов обшлага маленькие, разрезные и воротники зеленые… с выкладкой позумента около петель и притом у тех петель чтоб были кисточки серебряные ж, небольшие».

Теперь о женской прическе. В нача ле XVIII века в моде у женщин был «фонтанж» – сложная высокая прическа, взбитые локоны, драгоценности в волосах – все это сделано так, что напоминает чепец. Заимствована эта прическа была из Франции. В 1730-е годы объем прически уменьшается, в моде – «малая пудреная» (завитки волос образуют венок вокруг головы, при этом затылок гладкий). Один из вариантов этой прически, когда змеевидный локон спускался на грудь, мы видим на известном портрете императрицы Анны Иоанновны. При «яйцевидной» прическе волосы взбивались вверх ото лба и гладко зачесывались. Такую прическу любила Елизавета Петровна. На самом верху прически укреплялась изящная маленькая бриллиантовая корона. Эту прическу запрещалось делать всем другим дамам. Во второй половине XVIII века вдруг начался бум на громадные парики. Это были несусветно громоздкие, высокие каркасные парики, посыпанные рисовой пудрой и мукой. Появилась прическа «фрегат» – на каркас и шиньоны прикреплялся декоративный корабль. В прическе «Мария-Антуанетта» проволочный каркас оплетался волосами, затем к нему прикреплялись многочисленные шиньоны. Каркас могли заполнять батистовыми платками или бумагой.

Заглянем в источник

Нетрудно догадаться, что при таких сооружениях на голове соблюдать чистоту было затруднительно. Одна из глав мемуариста XVIII века выразительно называется «Дамы и вши». Вот один из рецептов ото вшей: «Средство избавиться от животного в голове: Возьми соли и надави на нее соку из свежего лимона. Поставь ее сохнуть в печь, потом истолки в порошок, который высыпь на голову».

Салоп.

В XVIII веке естественный цвет кожи считался «неправильным» (а тем более загар – он был только у простолюдинов, работавших в поле!). Поэтому обязательно надо было обильно пудриться, намазывать лицо, шею и руки толстым слоем белил (между прочим, очень вредных – свинцовых или цинковых), а щеки сильно румянить.

Чтобы отбить запах несвежего белья и грязного тела, пользовались ароматическими притираниями, позже появились духи. Уже при Елизавете Петровне упоминаются «маникюрщицы», зарабатывавшие на жизнь «деланием на дамских персон нахцей» (ногтей). В середине XVIII века особенно увлекались мушками. Конец XVIII – начало XIX века – время увлечения всем античным. Поэтому украшения подражают античным образцам, используются цветы. Духи и помада в моде, но косметикой пользуются умеренно. Зато женщины света красят волосы в модный каштановый цвет.

Одежда и прически простонародья за два века изменились мало. Весь XVIII век крестьяне бород не брили; их жены и дочери продолжали носить гладко причесанные волосы, заплетенные в косу. Волосы примазывали квасом. Крестьяне носили обычно рубаху, порты и кафтан. Рубахи были почти до колен, рукава прямые длинные, под мышкой прямоугольные вставки – ластовицы. Покрой рубах был туникообразный. Были распространены голошейки – рубахи без воротника, с разрезом, застегивающимся на левой стороне.

В моде была косоворотка – рубаха с косым воротом. Порты же и подштанники шили из холста, кумача, иногда из немецкого сукна. Поверх рубахи надевали сермягу, зипун, поддевку – разновидности кафтана. Обувью бедных были лапти с онучами – полосой сермяжного сукна длиной около трех аршин, которая наматывалась на ногу с пальцев до колена. Зимой носили шубные кафтаны и полушубки. В дальнюю зимнюю дорогу поверх надевали медвежью или волчью шубу. Одежда крестьянок в XVIII веке менялась медленно, сохраняя традиционные формы, унаследованные от далеких предков.

Основным платьем была рубаха, или сорочка. Ее верхняя часть (лиф) называлась «обнимка». Шили ее, как и рукава, из тонкой материи в отличие от нижней части – исподней, которую кроили из холстины. У ворота и на рукавах у запястья продергивали ленточки – «вздержки», которыми сорочка в этих местах затягивалась в сборку. Сверху на сорочку надевали длинный, распашной домотканый сарафан, юбку-паневу или то и другое вместе. Был распространен также и шушун – глухой сарафан. Так позже называли и короткополую шубку, распашную кофту. Их обычно носили пожилые женщины. Широкий пояс на сарафан (или под него на рубаху) надевали очень высоко. Он выполнял роль бюстгальтера.

Как в древности, крестьянки XVIII—XIX веков поверх сарафана надевали нечто короткое, прикрывающее грудь, «душу». Это отразилось в названии предмета: душегрейка, телогрейка. Носили также шугай, епанчу. Шугай был накидкой с рукавами, а епанча – без рукавов; она напоминала пелерину, причем обязательно утепленную, с опушкой из меха.

В XVIII веке в городской среде стали модны женские салопы – весьма своеобразное сочетание старинной русской и европейской моды. Свободные, широкие, как древнерусский опашень, они имели прорези для рук и одновременно – капюшоны. Но европейская мода все же проникала и в крестьянскую среду. К началу XIX века среди работных, а также крестьян на смену сарафану приходит удобный платье-костюм – кофта, юбка и головной платок. Эту одежду долго называли «немецкой» – обычно так одевались иностранки. Но такая одежда прижилась в России и стала обыденной, хотя люди стремились сочетать новое и старое – помимо платка носили кокошник, или кику. Никто не отменял этих традиционных головных уборов девушек и женщин, как и повойников – чепцов, прикрывавших волосы. На ногах крестьян были лапти – основная летняя обувь. Зимой и в слякоть одевали поршни из целого куска кожи, ноги в них закатывали в онучи, а также валенки. Эта одежда, обувь, а также скромные металлические и стеклянные украшения просуществовали до самой революции 1917 года.

Еда и напитки XVIII века

Роскошны были пиры при дворе и во дворцах знати, но и просто дворяне любили хорошо поесть. Описание обеденного стола в стихотворении Г. Р. Державина «Евгению. Жизнь Званская» остается одним из самых «аппетитных» в истории русской литературы:

Я обозреваю стол – и вижу разных блюдЦветник, поставленный узором:Багряна ветчина, зелены щи с желтком,Румяно-желт пирог, сыр белый.Раки красны,Что смоль янтарь-икра, и с голубым перомТам щука пестрая – прекрасны!Прекрасны потому, что взор манят мой,вкус,Но не обилием иль чуждых странприправой,А что опрятно все и представляет Русь:Припас домашний, свежий, здравый…

Со времен Екатерины в России становится модной французская кухня, в корне изменившая русское застолье. Дорогие повара, выписанные из Франции, готовили для знати то, что ели при дворе Людовика XVI. Поражает новый вкус многих знакомых продуктов. Так, мясо, которое варили или жарили кусками, а потом холодным ели руками, теперь готовят как-то по-особому: отбивают, перемалывают, режут на порции, появляется такое понятие, как «гарнир» (в основном из овощей).

Русские гурманы запоминают новые, неведомые прежде названия блюд: «суп», «пюре», «рулет», «паштет», «соус», «котлета». Появились и блюда, ранее невиданные, дивные – устрицы, омары. Изменения кухни проявляются во многом, начиная с сервировки стола. Обязательной стала вилка, сочетавшаяся теперь не с огромным кинжалом, который гость доставал из-за пояса, а с небольшим столовым ножом. Появились сервизы с супницами, салатницами, бульонницами. С развитием фарфорового производства вместо огромного золотого, серебряного или оловянного блюда, которое не менялось во время всего обеда, появляются сменные фарфоровые тарелки единого типа, характерного для каждого сервиза. Это явление называется «перемена». За обед тарелки и многие предметы на столе менялись три-четыре раза. Суп с закусками сменялся жарким, потом следовал салат, его менял десерт, все заканчивалось сыром и фруктами. Для каждой перемены был свой набор посуды, тарелок.

Был отменен прежний обычай выставлять сразу на столе все, что приготовлено на кухне, да еще украшать перьями и искусственными цветами. Теперь это стало дурным тоном. Только что приготовленные блюда вносили по сделанным заказам поочередно. Как отмечалось в «Поваренных записках» конца XVIII века, «лучше подавать кушанья по одному, а не все вдруг и, принеся прямо из кухни, тот же час кушать, то бы служителей потребно меньше, и платье бы облито было реже».

Еще важнее оказалось нововведение 1770–1780-х годов – рестораны. Вместо достаточно редких великолепных и многолюдных обедов во дворцах (которые также сохранялись) стало возможным прекрасно питаться в ресторане в узкой компании. Причем выбор блюд был не меньшим, чем на дворцовом обеде, а приготовление еды прямо перед подачей ее на стол способствовало развитию гастрономии и делало еду вкусной. К XIX веку окончательно устанавливается очередность подачи: холодные закуски, горячее (если суп, то вперед жаркого), а затем сладкое – десерт, пирожное, мороженое, которое пришло из Китая и стало необыкновенно популярно среди взрослых.

Вообще ресторан открывает новую страницу застолья, делает его частью непубличного, интимного общения при минимуме слуг (обязательно с неподвижным лицом, без реакции на происходящее за столом), при некотором элементе самообслуживания – опять же из соображений интимности происходящего. Ресторанная система в корне меняет и домашний обед. Появляется «званый обед». На него приглашают немного приятных хозяевам гостей, хозяева с поваром заранее составляют «программу» – меню и заказывают все это приготовить повару (своему или приглашенному для приготовления данного обеда).

Заглянем в источник

Очень часто в художественной литературе упоминается соус – непременное блюдо русского застолья XVIII века. Тогда появилось немало дивных по вкусу соусов. Их готовили из сочетаний различных продуктов с добавками грибов, соков, вин, пряностей. Один из этих соусов известен и сейчас – жульен. Вот один из рецептов такого соуса:

«Поутру проснувшись, в кастрюлю положи масла прованского, телятины и ветчины… обжарь, прибавь… чесноку, эшалоту, рокамболю… луковицу, натыканную тремя гвоздиками… рюмку вина шампанского, рюмку уксусу белого, вари в малом огне…».

Читатель, попробуй, свари!

Меньше перемен принесло время в меню простого народа. Солдаты и матросы питались хотя и однообразно, но сытно. В военное время солдатский паек состоял из муки, круп, соли. Наваристые щи и каша с мясом и маслом полагались солдату каждый день. На сутки он, согласно уставам Петра I, получал 2 фунта хлеба, 2 фунта мяса, 2 чарки вина, 1 гарнец пива.

Но на практике повсеместное воровство в интендантском ведомстве приводило к тому, что воины часто недоедали и становились страшной угрозой для птичьих, скотных дворов и пастбищ сел и деревень, мимо которых они проходили или возле которых они останавливались. Солдаты сразу же начинали охоту на живность крестьян. «Для корабельного провианту» (то есть для флотского пайка) заготавливали ветчину, соленую рыбу, муку, сухари. И здесь было мало порядка. Мясо и рыба поставлялись вороватыми подрядчиками несвежими и даже гнилыми, сухари были покрыты плесенью, пресная вода в бочках быстро портилась, у матросов начинались болезни. Смертность на кораблях была ужасающая.

Крестьянская еда была весьма скудная. Мясо на столе крестьянская семья видела крайне редко, и когда Екатерина II писала Вольтеру, что крестьяне в России постоянно едят кур, а ныне перешли на индюков, это утверждение воспринималось как циничная шутка. Хлеб, квас, тюря из кваса и хлеба, квашеная капуста и пареная репа, а также плоды лесов в виде соленых и сушеных грибов, моченых ягод составляли постоянный рацион крестьян, который иногда пополнялся пойманным в силки зайцем, рыбой или лесной птицей. Неурожаи и бескормица наносили страшный удар по крестьянскому рациону.

У истоков русской медицины

В XVIII веке стала развиваться и русская медицина. Ранее услугами врачей могли пользоваться только члены царской семьи и бояре, а теперь в стране была развернута целая сеть госпиталей и лазаретов. В России было открыто 10 госпиталей и более 500 лазаретов, где не только раненый и больной солдат, но и любой «хворный» и «изнеможенный» мог обрести «помощь и успокоение». Росло число гарнизонных, казенных и «вольных» (частных) аптек. «Вольные» аптекари имели право выписывать нужные материалы из-за границы. В Москве создали несколько госпитальных школ. Первой и главной считалась основанная в начале XVIII века Московская госпитальная (медико-хирургическая) школа, потом рядом с ней стала школа при Гошпитале в Санкт-Петербурге. Школа в Москве, работавшая под руководством Н. Бидлоо, относилась к новому типу высших медицинских заведений; там готовили лекарей, одинаково сильных в теории и практике. Бидлоо и его ассистенты преподавали анатомию и другие специальные дисциплины: «материю медика» (систематическая ботаника, фармакология), десмургию («учреждение бандажей») и т. д. Ученики пользовались и учебными пособиями. Известен анатомический атлас Готфрида Бидлоо, труды голландских анатомов Блазиуса и Бланкара, «Всеобщая наука анатомия» самого Николая Бидлоо. Учеба была тяжелой, и не все успешно проходили курс занятий, длившийся от 5 до 10 лет.

Бидлоо жаловался: «Взял я… 50 человек… 33 осталось, 6 умерли, 8 сбежали, 1 за невоздержание отдан в солдаты…». Выпускников, равным образом компетентных в терапии и хирургии, направляли в армию и на флот. Все они относились к категории «лекарей», сопоставимых с современными фельдшерами.

Долгое время в России не было образовательных учреждений, которые готовили бы врачей, и диплом врача можно было получить только за границей. Неудивительно, что все доктора петровского времени были иностранцами. Лейб-медик Петра Лаврентий Блюментрост стал первым президентом Академии наук. Другим высокообразованным и опытным доктором был работавший в России Николай Бидлоо. Первым русским доктором считается закончивший Сорбонну Борис Посников.

К врачам предъявляли строгие требования. Так, хирург должен был быть «не слишком молод или стар», «внешне безжалостным, несердитым… на сказанное больными», должен был «расположить его (больного) к себе… не… начинать операцию, не посоветовавшись с коллегой…».

Во время операции ему предписывалось следующее: «Пусть он делает все так, как будто крики больного нисколько его не задевают». Нужно при этом учитывать, что наркоза в то время не было и хирург резал по живому. Оперируемого держали слуги, и единственным средством облегчения боли во время операции считался большой стакан водки или виски.

В России воспроизводилась западноевропейская система медицины и лечебных препаратов. В качестве фармацевтических средств применяли лекарственные растения, собачье и лисье сало, заячьи лодыжки, волчьи зубы, олений рог. Хирургия, целью которой было восстановление «неестественно измененного случайными болезнями тела и красоты его…», развивалась успешно. В госпиталях производили различные виды операций: сопоставление (соединение частей пластырем, подвязками), разделение (разрез, пункцию, прижигание), удаление (вырезание, экстракция щипцами), протезирование (изготовление искусственных частей тела – ног, глаз, зубов). Исправляли также начинающийся горб. Венесекция (или «отвлечение крови») была одним из самых распространенных методов лечения. Ее назначали при переломах, ранах, чахотке, делирии и т. д. Считалось, что кровопускание повышает тонус и поддерживает душу. Люди более всего боялись эпидемий – «моровых поветрий», редкий год проходил без очередной эпидемии.

Заметки на полях

Доктора того времени исходили из представления о том, что в организме постоянно циркулируют различные жидкости. Так, в конце 1750-х годов доктор Буасонье писал о здоровье императрицы Елизаветы Петровны: «Несомненно, что по мере удаления от молодости жидкости в организме становятся более густыми и медленными в своей циркуляции, особенно потому, что они имеют цинготный характер». Разжижение этих жидкостей с помощью кровопусканий и других приемов было важной целью медицины. В XVIII веке медики шли по пути развития эксперимента, хотя эти попытки были несмелыми и довольно варварскими. Так, в 1705 году приговоренного к смертной казни преступника Козьму Жукова по указу Петра I было предписано не казнить, а послать «для анатомии» к доктору Бидлоо. Спустя шесть дней после какой-то операции Жуков «будучи у дохтура Бидла на дворе умре».

Самой страшной считалась чума. Наиболее памятна чума 1770—1772 годов. Ею («прилипчивой горячкой») были охвачены южные районы страны. Но страшнее всего было лето 1770 года, когда чума пришла в Москву, вызвав полный паралич общественной и экономической жизни второй столицы, бегство населения и мятеж черни, который удалось подавить лишь вооруженной рукой. Тогда умирало по тысяче человек в день. Рубашки могильщиков пропитывали дегтем, повсюду жгли смоляные костры. Многие постоянно натирались чесноком и поливались уксусом. Это считалось надежным средством борьбы с моровым поветрием. Но более всего ценились изоляция и окуривание. Как только становилось известно о начале эпидемии, тотчас на дорогах, ведущих к центру страны и столицам, устанавливали противочумные кордоны, через которые проехать никто уже не мог. Донесения, присланные из охваченных болезнью мест, курьеры передавали через костры из можжевельника и других пахучих растений. Письма мыли в воде с уксусом, и тут же писец, держа корреспонденцию на удалении от себя, делал копию, которая далее уже и следовала в столицу. Вот рецепт противочумного порошка, разработанный московским врачом Ягельским: «…Можжевеловых иголок намелко изрубленных, тертого дерева бакаута каждого по 6 фунтов, селитры простой, толченой по 8 фунтов, серы… смолы 2 фунта… смешав все оные снадобья хорошенько будет крепкого курительного порошка пуд». Порошок обладал настолько ядовитым запахом, что от него нередко теряли сознание.

Медицина того времени не ограничивалась окуриванием. Доктор Данило Самойлович – основоположник русской эпидемиологии – предложил своеобразные прививки для медицинского персонала в районах, охваченных чумой: на предплечье накладывалась марля, пропитанная выделениями из бубонов – гнойных шишек. Он же пытался обнаружить с помощью микроскопа «особое и отменное существо» – чумного микроба, написал «Рассуждения о чуме», в которых сказано: «Мы порождаем в сердцах населения страх, который… усиливает опасность болезни… И не лучше ли возбудить в нем бодрость, показав… до какой степени можно противостоять этой страшной болезни…».

Страшной «гостьей» людей XVIII века была также и сибирская язва – заболевание, общее для людей и животных. Особенно страшны были эпидемии 1744, 1745, 1756 годов. Название этой болезни ввел в обиход штаб-лекарь Степан Андреевский, автор сочинения «О сибирской язве», прививший себе болезнь и фиксировавший ее ход до тех пор, пока не потерял сознание. В народе сибирскую язву называли «огненный пупырух».

В сравнении с чумой или сибирской язвой легкой и почти безопасной считалась оспа. Оспа была обычной, широко распространенной болезнью того времени во всем мире. Ею болели десятки миллионов людей и, как выяснили современные ученые, нашествия оспы избежали только туземцы Каймановых, Соломоновых островов и острова Фиджи. «Оспа и любовь минуют лишь немногих!» – говорили тогда в Европе. На оспу обращали не больше внимания, чем мы на грипп, шутливо называя Оспой Африкановной, намекая на ее происхождение с черного континента. Чтобы успешно справиться с оспой, нужно было знать всего несколько простых правил: в комнате больного «в присутствии» «Оспицы-матушки» (второе ее имя в России), не ругаться матом, не сердить ее, часто повторять: «Прости нас, грешных! Прости, Африкановна, чем я перед тобой согрубил, чем провинился!» Полезным считалось также трижды поцеловаться с больным. А после этого следовало подождать, как будет вести себя Африкановна, в какую сторону повернет болезнь, ибо у нее были две формы: легкая и тяжелая, почти всегда смертельная. Обычно большая часть больных переживала легкую форму оспы, и только каждый десятый мог отправиться к праотцам раньше времени, что и произошло с императором Петром II. Однако даже при легкой форме выздоровевший человек становился рябым от оспинных язвин, которые высыпали на лице больного, затем прорывались и оставляли после себя глубокие «воронки». Как зло говорили в деревне, на лице перенесших оспу «черти ночью горох молотили».

Первые прививки от оспы были сделаны при Екатерине II. Узнав об успешных прививках оспы английским врачом Димсдейлом, она пригласила его в Россию и решилась испытать на себе оспопрививание, о чем официально было объявлено через пять дней, когда успех стал очевидным. При этом императрица сильно рисковала – для прививки использовался натуральный вирус, взятый от больного оспой мальчика. Тогда же оспу привили и наследнику престола цесаревичу Павлу Петровичу. Екатерина была воодушевлена своим поступком, и когда было получено известие о смерти короля Франции Людовика XV от оспы, она возмущалась – как можно умереть от оспы в наш просвещенный XVIII век!

Народ же, как и раньше, лечился в основном своими средствами, прибегая к помощи знахарей и ведунов. Мистическая сторона лечения по «изгнанию духа болезни» оставалась в народной медицине важнейшей, хотя непременными были и различные снадобья из трав, других растений и прочих составляющих, ныне кажущихся странными. Так, от малярии и болотных лихорадок в народе лечились пластырем из пауков, обмазыванием одного пальца содержимым яйца. Впрочем, в ходу была и хина («чепучинное коренье»).

Любовь, брак, женщины и дети

Принудительные браки, распространенные в XVII веке, не способствовали росту рождаемости, «государственной пользе», не соответствовали они и той модели европейского «куртуазного» поведения, которую внедрял в России Петр I. Поэтому царь изменил институт старинного русского брака. Он отменил сговор, обручение назначил за шесть недель до венчания, родственников невесты обязал показать ее жениху. У молодых появилась свобода выбора. Помолвка могла быть расстроена, о чем в указе было прямо сказано: если «после… обручения жених невесты взять не похочет или невеста замуж идти не похочет же, и в том быть свободе». Священникам при венчании следовало «накрепко допрашивати» молодых, добровольно ли они вступают в брак. Власть осуждала насильственные браки, которые устраивали родители, пренебрегая возрастом жениха и невесты, их «естества склонностью», вселяя в души новобрачных «ненависть к супругу». Двадцать второго апреля 1722 года Петр Великий своим указом запретил браки, заключенные по принуждению как со стороны родителей, так и помещиков (если речь шла о крепостных молодых людях).

Указом от 1724 года были запрещены насильственные браки даже среди холопов: «Повелеваем… дабы люди рабов своих и рабынь к брачному сочетанию без самопроизвольного их желания… не принуждали под опасением тяжкого штрафования». Легче стали и разводы. Петр как-то сказал:

Бог установил брак для облегчения человека в горестях и превратностях здешней жизни и никакой союз в свете так не свят, как доброе супружество; что же касается до дурного, то оно прямо противно воле божьей, а потому столько же справедливо, сколько и полезно расторгнуть его, продолжать же его крайне опасно для спасения души.

Эти петровские положения действовали весь XVIII век. Но, как часто в Рос сии бывало, законы в этой сугубо личной сфере не исполнялись, судьбой детей безраздельно распоряжался отец, а в помещичьем владении господин женил крепостных по своему усмотрению, нередко оставляя за собой «право первой ночи» с молодой.

Петр Великий был противником ранних браков. Он помнил, как неудачно сложилась его семейная жизнь, когда по воле матери, царицы Натальи Кирилловны, он 17-летним юношей женился на Евдокии Лопухиной. По идее Петра I, дворянин мог жениться, только получив минимальное образование и дослужившись до определенного чина. Петр упростил и процедуру венчания. Чтобы упредить разные «жульства» при заключении браков, запрещалось венчаться в чужих приходах. В книги регистрации браков вносились имена брачующихся и их поручителей, несших ответственность за законность брака. Выписки из книг посылались в Синод.

Впрочем, сам Петр мало считался с волей своего наследника престола Алексея, которого в 1711 году женил, вопреки желанию сына, на немецкой принцессе Шарлотте-Софии. Важно и то, что невеста не приняла православия, осталась лютеранкой. Этот брак стал примером для других. Сначала браки с иноверцами были разрешены дворянам, а затем и людям «низкого» происхождения, только чтобы «принуждения никакова не чинить и друг друга в вере не укорять». Известно, что М. В. Ломоносов женился за границей на немке Елизавете, которая приехала к нему в Россию.

Заглянем в источник

По-военному строго и по-помещичьи бесцеремонно подходил к браку своих крепостных А. В. Суворов. В одном из писем он давал указание приказчику: «Дворовые парни как дубы выросли, купить (им) девок». О покупке девок в жены сказано было так:

«Лица не разбирать, лишь бы здоровы были. Девиц отправлять… на крестьянских подводах, без нарядов, одних за другими, как возят кур, но очень сохранно».

После этого, согласно легенде, женихов и привезенных невест строили по росту в две шеренги напротив друг друга и по команде «налево» образовавшиеся пары вели в церковь венчаться. С чувствами молодых никто не считался. А. С. Пушкин писал:

«Спрашивали однажды у старой крестьянки, по страсти ли она вышла замуж? “По страсти, – отвечала старуха, – я было заупрямилась, да староста грозился меня высечь. Таковы страсти обыкновенны”».

Стремясь удержать в России пленных шведов, среди которых было немало различных специалистов, Петр Великий разрешил и им жениться на православных без перехода в православную веру. Это было грубейшим нарушением давнего православного закона. Это все расшатывало традиционный брак и вносило новое в этот довольно консервативный институт.

Если один из супругов совершал преступление и ссылался на вечную каторгу, брачный союз расторгался, разведенный супруг (супруга) мог вступить в брак вторично. Это было особенно важно для женщины, которая теперь могла не ехать за мужем в ссылку или не постригаться в монахини. И хотя в XVIII веке обычно так и было – сопровождать мужа в ссылку требовали традиция и весь уклад жизни, но все же известны случаи, когда супруга государственного преступника получала церковное разрешение на расторжение брака, не говоря уже о том, что за ней сохранялись приданые имения (то есть те, которые она получила от родителей в приданое).

И хотя в прошлые времена история знала примеры глубоких чувств между супругами, брак по любви в XVIII веке был редок. Лишь постепенно, по мере распространения (через литературу, театр) норм западноевропейского рыцарственного отношения к женщине, культа прекрасной дамы, идея ухаживания, поклонения женщине прижилась в России. От обыгрывания образа вполне карикатурного «амура» петровских времен общество приходит к пониманию самоценности любви мужчины и женщины. Любовь становится главным стимулом брака, вожделенной целью жизни молодого человека, и невозможность соединиться с возлюбленным является часто причиной страданий и даже самоубийства молодых людей. Написанная Н. М. Карамзиным в конце XVIII века «Бедная Лиза» впитала в себя эти чувствования и одновременно способствовала их развитию, что вообще характерно для «чувствительной» сентиментальной литературы.

Крестьянский брак претерпел меньше изменений, чем дворянский. В XVIII веке брачный возраст повысился, особенно среди свободного крестьянства. В Западной Сибири, где жили в основном черносошные (государственные) крестьяне, женились к 20 годам. Иначе было среди крепостных. Их хозяин, думая о «приплоде» рабов, принуждал крепостных вступать в ранние браки. Крестьян, которые не женили своих 13–15-летних детей, штрафовали. Как и в древности, брак в крестьянской среде был чаще всего обусловлен семейными и хозяйственными обстоятельствами жизни крестьян. Поэтому бывали браки неравновозрастные, что порождало различные отклонения, одним из которых было «снохашество» – отец жил с взрослой женой несовершеннолетнего сына и имел общих с сыном детей.

Экономическая основа была и в сердцевине брака в купеческой среде. Тут прежде всего смотрели за «капиталом» родителей жениха и невесты, стараясь не прогадать, не быть обманутыми ловким контрагентом. Если жениха устраивало приданое, то он приезжал на смотрины в дом невесты, стремясь показать себя перед будущими родственниками знатоком торгового дела. Если все стороны были довольны переговорами, отец невесты и жених били по рукам (как при деловой сделке), объявляли свое решение, выпивали по рюмке хересу и расставались до свадьбы. После этого отец невесты говорил, что «дочку-то, Богу помолились, по рукам ударили, пропили!»

У крестьян свадьбы играли преимущественно между членами семей равного достатка. Если крепостная выходила замуж за крепостного другого господина, то этот господин, а также семья мужа платили за нее «вывод» – денежную сумму, примерно равную стоимости девушки. Такие браки не поощрялись господами. В 1815 году произошли перемены в брачном праве крепостных и свободных. Вопреки старой традиции теперь женщина из свободных сословий, выходя замуж за крепостного, сохраняла свой статус. Образ идеальной невесты в крестьянской среде – крепкое здоровье, высокий рост («есть на что посмотреть», «большая да толстая», «кровь с молоком»). Далее уже шли нравственные качества.

Родители девочек стремились прежде всего выдать замуж старшую дочь, младших до замужества держали строже, одевали хуже – не дай бог, если младшая будет красивее, понравится кому-то из женихов и выйдет замуж раньше старшей!

Центральной частью свадебной церемонии, как и прежде, оставалось венчание. Закон определял брачный возраст 16-ю годами. В народе замуж продолжали выдавать с 14 лет и ранее. В дворянской среде начала XIX века брачный возраст повысился до 17—23 лет. Женщин, засидевшихся «в девках» до 25 лет, звали «привередницами», «прокисшими невестами», «вековушами». Браки между близкими родственниками не допускались, как и раньше. В России супруги обычно носили одну фамилию (мужа), жили в одном месте и имели единый социальный статус. Чтобы вступить в третий брак, требовалось специальное разрешение церкви, четвертый же являлся недействительным, хотя при наличии благословения митрополита или государя исключения делались.

Отношение к разводу в это время было весьма строгим; разрешение на него давал Синод, да и то, если были веские основания (измена, неизлечимая психическая болезнь одного из супругов). Но все-таки отношение общества к разводу изменилось; он стал не столь экстраординарным явлением, хотя и был скандальным. Разведенную женщину называли «отпущенница». Многие супруги, чтобы избежать хлопот и пересуд, просто разъезжались, не оформляя развод официально. И это устраивало общество. Фактически в разводе был со своей женой А. В. Суворов и многие другие крупные деятели. Долгое время тянулась история развода цесаревича Константина Павловича с его супругой Анной Федоровной, которая, не выдержав вспыльчивого характера Константина, уехала домой, в Германию, и осталась там навсегда.

Впрочем, крестьяне и так не разводились. Чтобы справиться с тяжкой работой, они жили нераздельными семьями, состоявшими из многих поколений. Такие семьи были весьма устойчивыми. Но женщинам, которые вели хозяйство под одной крышей, было трудно сохранять теплые отношения. Особенно тяжко приходилось «молодухам» – младшим снохам и невесткам. Семейный совет состоял из взрослых мужчин семьи, но только «большуха» (жена или мать главы семьи) могла принимать в нем участие.

Позже, в первые десятилетия XIX века, когда расцвел романтизм в духе романов Вальтера Скотта, стало модным думать, что браку должна предшествовать полоса влюбленности, духовной близости. Но в жизни часто бывало совсем иначе, проще, приземленнее. Как известно, в XVIII—XIX веках, как только выпадал снег, из множества помещичьих усадеб в Москву ехали дворянские семьи с невестами на выданье. Москва становилась ярмаркой невест: на балах, прогулках, обедах, в салонах обсуждались и составлялись «партии», знакомились молодые люди. Это было горячее время для свах – немолодых женщин, вхожих в разные дома и занимавшихся подбором пар обычно для небогатых дворян и купцов. Кандидаты в женихи приезжали в гости, и невеста (а главное – ее родители) придирчиво оценивала достоинства кандидата, бракуя негодных. Вся эта процедура в утрированной форме великолепно показана в пьесе Гоголя «Женитьба».

Общество не отрицало любовь как обстоятельство весьма желательное, благоприятствовавшее удачному браку, но все же считало, что главным должно быть состояние и чин жениха, приданое невесты. И если это состояние было хорошее, а рекомендации, данные жениху общими знакомыми, положительными, то родители невесты (а порой и она сама) закрывали глаза на то, что жених намного старше невесты, игнорировали то обстоятельство, что жених мог быть неприятен невесте. Точно так же забывал о всяком романтическом флере, окружавшем брак, и промотавший состояние дворянин, готовый жениться на немолодой, некрасивой, но состоятельной невесте или вдове:

Она была других идей,Ей не был Занд знаком,Но дали триста душ за нейИ трехэтажный дом.К. Случевский

Как и раньше, воля родителей была первостепенным обстоятельством при заключении брака, даже если невеста и жених были влюблены или подобное чувство испытывал кто-то из них. Если родители сопротивлялись браку, то молодые либо смирялись с волей родителей, либо невеста бежала из дома, тайно венчалась с женихом в надежде, что в будущем родители их простят. Но такие случаи были достаточно редки – в обществе это осуждали, а государство считало такое поведение преступным. Известно, что при императрице Анне Иоанновне бежавшие и поженившиеся вопреки воле родителей молодые люди были захвачены прямо в брачной постели, брак был расторгнут, женщина возвращена в лоно родительской семьи, а жених-офицер понес дисциплинарное наказание.

Легенды и слухи

Как выбирали невест

Рассказывали анекдот о том, как Екатерина II подбирала невесту для своего внука Константина. Было известно, что из Германии везут трех сестер, из которых предстоит выбрать невесту. Императрица смотрела из окна, как кандидатки в невесты выходят из кареты. Одна вылезла и запуталась в юбке – неумеха! «Не подойдет!» – сказала государыня. Другая вылезала долго и осторожно, как краб – копуша! «Не годится!» – Екатерина махнула рукой. И только третья ловко и сноровисто выпрыгнула, в полете расправив платье. «Эта!» – указал на девицу палец государыни.

В 1780-е годы в жизни известного архитектора Николая Львова произошла романтическая история. Он познакомился и влюбился в Машеньку Дьякову, дочь обер-прокурора Сената. У молодых людей начался бурный роман. Но родители были против – Львов тогда был без места, без положения, беден! Ему отказали не только от руки Машеньки, но и от дома. Влюбленный Львов в отчаянии бродил вокруг дома обер-прокурора, передавал через служанок записки Маше и писал стихи:

Мне несносен целый свет —Машеньки со мною нет…Нет, не дождаться вам конца,Чтоб мы друг друга не любили,Вы говорить нам запретили,Но, знать, вы это позабыли,Что наши говорят сердца.

Видя страдания друга, поэт Василий Капнист, помолвленный с сестрой Машеньки, Александрой, придумал авантюру. На правах жениха он возил на балы Александру и ее сестру. И вот однажды Капнист изменил привычный маршрут и завез девушек на Васильевский остров, в гавань, где стояла маленькая деревянная церковь. В ней уже ждали Львов и священник. Машеньку и Николая обвенчали, потом Капнист и сестры как ни в чем не бывало поехали на бал. Несколько лет скрывали молодые свой дерзкий поступок.

Заглянем в источник

Большую известность получила история страданий Александры Григорьевны Салтыковой, жены В. Ф. Салтыкова, брата царицы Прасковьи Федоровны. Урожденная княжна Долгорукая, она была дочерью крупного петровского дипломата Г. Ф. Долгорукого, который долго не мог защитить дочь от издевательств ее мужа. Салтыков мучил жену голодом, бил ее так, что приходилось «кровавые раны» на ее теле лечить докторам. К тому же Салтыков издевался над женой, открыто живя со служанкой. В конце концов Александра в 1719 году бежала к отцу в Варшаву, где он был русским послом. Пришедший в ужас при виде дочери Долгорукий написал челобитную царю, в которой просил его не приказывать вернуть Александру мужу. Когда по воле царя начался разбор дела в Юстиц-коллегии, то Салтыков все отрицал: «Жену безвинно мучительски не бил, немилостиво с ней не обращался, голодом ее не морил, убить до смерти не желал и пожитки ее не грабил». И далее:

«Только за непослушание бил я жену своеручно, да и нельзя было не бить: она меня не слушала, противность всякую чинила… и против меня невежнила многими досадными словами и ничего чрез натуру не терпела! Бежать же ей в Варшаву было не из чего».

Дело тянулось больше 10 лет, и лишь в 1730 году супругов развели, но Александре пришлось уйти в монастырь.

Г. Скородумов. Портрет княгини Е. Р. Дашковой.

Четвертый год как я женат… – писал с отчаянием Львов, – легко вообразить извольте, сколько положение сие, соединенное с цыганскою почти жизнию, влекло мне заботы… Сколько труда и огорчений скрывать от людей под видом дружества и содержать в предосудительной тайне такую связь… Не достало бы, конечно, ни средств, ни терпения моего, если бы не был я подкрепляем такою женщиною.

Только через четыре года удалось получить согласие родителей. Лишь в последний момент, когда все было готово к венчанию, молодые люди открыли свою тайну потрясенным родителям, и те, чтобы приготовления не пропали даром, обвенчали вместо Маши и Львова лакея и горничную.

Большую роль в заключении браков по традиции играли свахи, собиравшие информацию о потенциальных женихах и невестах и помогавших (не безвозмездно) родителям подобрать своему ребенку соответствующую пару. Свахами, как правило, становились купчихи и мещанки. Они обычно красились и одевались очень ярко. Турецкие шали и броские платья выделяли их из толпы. Свахи, обслуживавшие дворянские семьи, одевались по-европейски, но вели свои дела так же. Для них составить пару, добиться заключения брака становилось выгодным бизнесом.

Несмотря на изменения, введенные Петром Великим в семейную жизнь русского человека, в XVIII веке муж обладал огромной властью над женой, его с большим доверием слушали судьи при разводе, он оставался безраздельным хозяином общей собственности семьи. Самым обычным в семье были побои и издевательства над женщиной. Такие дела редко становились достоянием общества или разбирательства в суде или ином государственном учреждении.

Женщине была полностью закрыта дорога к должностям и званиям. Лишь в екатерининскую эпоху произошли изменения – директором Академии наук была назначена княгиня Е. Р. Дашкова, пожалуй, первая в России женщина на государственной должности. Но это была особенная женщина.

Но все же в женском обществе России Дашкова была исключением. Больше женщин на высших постах не было (впрочем, как и сейчас). Но тогда парадокс состоял в том, что три четверти XVIII века на русском престоле были одни женщины, однако это не меняло пренебрежительного отношения к способностям женщины. Это было тогда общим местом. Разрабатывая в 1730 году проект создания особого совета при императрице Анне Иоанновне, историк В. Н. Татищев приводил такой аргумент в пользу создания совета: «Понеже женская природа к трудам неудобна». Такое отношение к женщине, как неполноценному существу, сохранялось многие десятилетия и позже. Считалось, что нанесенное лично женщине оскорбление ее не касается, оскорбленным лицом считался ее естественный защитник (муж, отец, брат и т. д.), который и должен был наказать обидчика.

Действующие лица

Княгиня Екатерина Дашкова

Екатерина Романовна Воронцова (в замужестве Дашкова) родилась в 1744 году в знаменитой семье Воронцовых. Во времена императрицы Елизаветы ее отец Роман Воронцов стал очень богат, прославился неимоверной жадностью и нахальством, получил даже прозвище «Роман – большой карман». Однако девочка воспитывалась в доме брата Романа канцлера М. И. Воронцова, который дал ей прекрасное домашнее образование. Катя Воронцова была истинное дитя Просвещения. Она выросла тогда, когда имена Вольтера, Монтескье, Дидро произносились с придыханием и восторгом. Россия была открыта для идей Просвещения, и юная девушка много читала, как некогда юная Екатерина – будущая императрица, проходила свои «домашние университеты» у горы французских книг.

Однажды зимой 1761 года в доме Воронцовых эти женщины встретились. Великая княгиня Екатерина Алексеевна, стоявшая на пороге своей бессмертной славы, познакомилась с девочкой Катей Воронцовой, поговорила с ней, похвалила… и совершенно влюбила в себя. В мире довольно пошлом, прозаичном, окружавшем Екатерину Воронцову, эта умная, образованная, 32-летняя великая княгиня казалась ей лучом света, и 15-летняя девушка решила посвятить себя всю великой княгине, дружбе, которую герои прочитанных ею книг чтили выше всего. Это было совершенно романтическое увлечение. Катя в то время вообще жила в мире романтики. Как-то раз, возвращаясь домой из гостей, она встретила вышедшего из романтического (а на самом деле – обыкновенного петербургского) тумана красавца-великана князя Дашкова, сразу же в него влюбилась и вскоре вышла замуж, родила сына и дочь, хотя сама была еще, в сущности, ребенком.

Но увлечение юной княгини великой княгиней было гораздо серьезнее, чем увлечение богатырем-мужем. Довольно скоро стало ясно, что муж этот негодный, мот и лентяй. Зато с великой княгиней роман приобретал неизъяснимую прелесть. Он был густо замешан на дворцовой тайне: умирала императрица Елизавета Петровна, к власти стремился наследник престола Петр Федорович, который притеснял свою супругу Екатерину, и она нуждалась в поддержке «всех здоровых сил общества». Дашкова с головой окунулась в романтику заговора…

Впрочем, Екатерина Великая благоразумно помалкивала о своих планах в разговорах с юной поклонницей. А планы эти были. В это время будущая императрица с нетерпением ждала смерти Елизаветы Петровны, писала с нетерпением английскому послу: «Ну когда же эта колода умрет!» – и получала от него деньги на переворот. А юная романтичная Катенька Дашкова? Это тоже хорошо, полезно, пусть приносит сплетни, болтает везде о моих достоинствах, в большой игре все пригодится… Так думала Екатерина…

Ситуация не изменилась и позже. Петр Федорович стал императором Петром III, он притеснял свою жену, ходили слухи о том, что он даже хочет ее сослать. В гвардейской среде и в обществе сочувствовали супруге ненавистного «немца» Петра III, ходили упорные слухи о заговоре. Дашковой казалось, что она не просто в центре заговора, но является его главной пружиной, его мозгом. До самой смерти она была убеждена, что именно благодаря ее усилиям Екатерина стала императрицей. На самом деле истинные пружины заговора, который устроила Екатерина и братья Орловы, были неведомы юной княгини. И когда наступила ночь переворота 28 июня 1762 года и Екатерина бежала из Петергофа в Петербург, оказалось, что ночь переворота прошла без «главного заговорщика»… Екатерина Малая объясняла свое опоздание «на дело» тем, что портной не успел приготовить… ее мужской костюм – а как же без него в такой день? На самом деле Дашкова просто проспала переворот, ее никто не предупредил о начале мятежа. Она явилась в Зимний дворец, когда все было кончено…

Сначала было общее упоение победой после первой в русской истории войны жены против мужа. А потом потянулись будни. Войдя как-то раз в апартаменты государыни на правах первой приятельницы и главной советницы, Дашкова была неприятно поражена видом развалившегося на канапе Григория Орлова, который небрежно рвал конверты и нахально читал секретнейшие сенатские бумаги. Оказалось, что ближайшая подруга императрицы до этого дня не ведала, какую роль в перевороте и вообще в жизни Екатерины играет этот знаменитый гуляка… через какое-то время, при первой пустячной оплошности Дашковой при дворе, Екатерина Великая вежливо, но строго поставила Екатерину Малую на место, показав ей, что прежней дружбы уже нет… Сердце молодой женщины было разбито…

Эта рана в душе Дашковой так и не затянулась. Она не простила Екатерине неблагодарности и измены, хотя ни того, ни другого не было. Просто так часто случается: люди об одном и том же думают и чувствуют по-разному. Страшно обиженная Дашкова уехала из Петербурга в подмосковную усадьбу, где занялась хозяйством, которое до основания разорил своими долгами ее непутевый муж, вскоре умерший…

В 1769 году Дашкова под именем госпожи Михалковой отправляется в долгое путешествие за границу. И там впервые по-настоящему оценили ее образованность, ум, вообще – необычайную личность этой женщины из дикой страны, которая может на равных спорить с великими философами и энциклопедистами. Поездка Дашковой за границу имела высокую благородную цель – дать сыну Павлу хорошее образование. И для этого она обосновалась в Шотландии, в Эдинбурге. Сын учился два года в Эдинбургском университете, и Дашкова жила возле него…

Когда Дашкова вернулась, наконец, в Россию, события 1762 года всем казались давней историей, а слава Дашковой, как первой русской образованной женщины, уже дошла до Петербурга. Прагматичная Екатерина решила ее снова использовать – сделала директором Петербургской Академии наук. Это был очень важный пост, тут был нужен глаз да глаз! А он-то и был у нашей железной леди. Дашкова была въедлива, пристрастна, умна, знающа, не давала чиновникам и ученым дремать. В 1783 году по инициативе Дашковой было основано новое учреждение – Российская академия, которая, в отличие от «большой» Академии, была ученым собранием по изучению русского языка. Дашкова поставила перед

Российской академией задачу «возвеличить российское слово, собрать оное в единый состав, показать пространство, обилие и красоту, поставить ему непреложные правила, явить краткость и знаменательность его изречений и изыскать его глубочайшую древность». Тогда началось повальное увлечение русским языком и историей. Главной задачей Академии стало составление первого словаря русского языка и его грамматики. Заслуга Дашковой в этом деле огромна. С ее хваткой, волей и решительностью словарь составили всего за 6 лет, и без него ныне невозможно представить существование русского языка. Дашкова писала научные статьи, издавала журнал «Собеседник любителей российского слова». В нем публиковали свои произведения Державин, Фонвизин, Княжнин, много своих вещей печатала и Екатерина II. Княгиня ставила спектакли, вообще любила музыку, сама ее сочиняла.

У Дашковой был тяжелый характер, со многими она была в ссоре, особенно тягостны были отношения Дашковой с детьми. Своим непреклонным присмотром Дашкова придушила инициативу своего сына Павла: он вырос образованным, но слабым, пугливым человеком, а потом пристрастился к вину. А когда он женился тайно от матушки на дочери приказчика, гневу и горю Дашковой не было предела – ведь он опозорил знаменитый род князей Дашковых! Еще хуже обстояли дела у дочери Анастасии. Скандалы с мужем, долги, Анастасию даже взяли под надзор полиции. В конце концов Дашкова лишила дочь наследства и в завещании запретила подходить дочери даже к своему гробу.

К концу царствования Екатерины II дела Дашковой в Академии не были особенно хороши. Екатерина была напугана событиями в революционной Франции и опасалась малейшего намека на революцию, республику в прессе. А тут, как назло, в издании Академии наук вышла пьеса Якова Княжнина «Вадим Новгородский», в которой воспевалась древнерусская республиканская вольность. Дашкова, по-видимому, не прочитала пьесы, и ей стала «мылить шею» сама императрица. Словом, Дашковой были недовольны, да и она была недовольна всем вокруг. Вообще, ее характер к старости сильно испортился. Суровая, капризная женщина вызывала у слуг и подчиненных страх, у двора и города смех. Дашкова была умна, все это видела, но не могла справиться со своим характером.

Словом, она ушла в отставку, которую тотчас приняли. Потом умерла Екатерина II, а вступивший на престол ее сын Павел I припомнил Дашковой 1762 год и заслал ее туда, куда Макар телят не гонял, – в дальнюю деревню. Ей пришлось жить в крестьянском доме, в тесноте, несколько месяцев, но она несла свой крест мужественно и гордо. После смерти Павла I последние годы жизни Дашкова провела в своем имении, посвящая все время писанию мемуаров – знаменитых «Записок княгини Дашковой». Она писала их для сестер Уильмот, которых она больше всего любила на свете, любила так же экзальтированно и демонстративно, как ненавидела множество других людей. «Записки» эти чрезвычайно пристрастны и субъективны. Она писала их, чтобы вновь вернуться к 1762 году, чтобы хотя бы на бумаге подправить прошлое, изменить его, доказать, что она была права, что ее обидели, недооценили. И вот что удивительно, уже давно умерли участники революции 1762 года, уже давно умерла Екатерина II, уже Наполеон стоял у границ России, а Екатерина Малая все спорила и спорила с Екатериной Великой, со всем миром. Зачем? что она хотела доказать нам, потомкам? Мы восхищаемся этой необыкновенной женщиной, мы благодарны ей за вклад в русскую культуру и науку. Для всех очевидно, что ее жизнь состоялась, она прошла ярко и интересно, была насыщена такими необыкновенными событиями, впечатлениями и встречами, что их хватило бы на десяток человеческих жизней. Кажется, у нее не было оснований тужить, в чем-то оправдываться перед потомками. Но Дашкова остается Дашковой – честолюбие, гордыня родилась раньше нее. А между тем, в древнерусской книжности, у русских святых, которых она так почитала, гордыня признавалась самым тяжким грехом, матерью других человеческих пороков…