Письма

Тихая моя родина!         Вербы, луна, соловьи... Мать моя здесь похоронена         В давние годы мои. — Где же могила, не видели?         Поле до края небес! Тихо ответили жители:         «Каждому памятник — крест!» Тихо ответили жители.         Тихо проехал обоз. Купол церковной обители         Яркой травою зарос! Лица старушек землистые,         Вроде могильной земли, Тоже какою-то мглистою         Серой травой заросли! Там, где я плавал за рыбами,         Сено гребут в сеновал: Между речными изгибами         Вырыли люди канал. Тина теперь и болотина         Там, где купаться любил... Тихая моя родина!         Я ничего не забыл... Старый забор перед школою,         Тщательно выметен сор. Словно ворона веселая,         Сяду опять на забор! Школа моя деревянная!         Поле, холмы, облака... Медом, зерном и сметаною         Пахнет в тени вербняка! С каждой избою и тучею,         С громом, готовым упасть, Чувствую самую жгучую,         Самую смертную связь...

ЗИМНИМ ВЕЧЕРОМ

Ветер, не ветер, —                         иду из дома! В хлеву знакомо Хрустит солома,                     и огонек светит. А больше —                 ни звука! Ни огонечка! Во мраке вьюга Летит по кочкам! Эх, Русь, Россия! Что звону мало? Что загрустила? Что задремала? Давай пожелаем Всем доброй ночи! Давай погуляем, Давай похохочем! И всех разгоним, Кто с нами груб! И вырвем с корнем Столетний дуб! И праздник                 устроим, И карты раскроем, Эх, Козыри свежи, А дураки — те же!

ЭЛЕГИЯ

Стукнул по карману — Не звенит! Стукнул по другому — Не слыхать! В коммунизм — В безоблачный зенит — Полетели мысли отдыхать! Память отбивается От рук. Молодость уходит Из-под ног. Солнышко описывает Круг,— Жизненный отсчитывает Срок. Я очнусь и выйду За порог, И пойду на ветер, На откос О печали пройденных дорог Шелестеть Остатками волос… Стукну по карману — Не звенит! Стукну по другому — Не слыхать! В коммунизм — В безоблачный зенит — Улетают мысли отдыхать.

* * *

А, между прочим, осень на дворе. Такую осень вижу я впервые! Скулит собака в темной конуре, Залечивая раны боевые! Бегут машины, словно от улик, И вдруг с ухаба шлепаются в лужу! Когда, буксуя, воет грузовик, Мне этот вой выматывает душу! Кругом шумит холодная вода, — И все кругом расплывчато и мглисто! Незримый ветер, словно в невода, Со всех сторон затягивает листья… Раздался стук! Я выдернул засов. Я рад обняться с верными друзьями. Похохотали несколько часов, Повеселились с грустными глазами. Когда в сенях опять простились мы, Я первый раз так явственно услышал, Как о суровой близости зимы Осенний ливень жаловался крышам… Прошла пора, когда в зеленый луг Я открывал узорное оконце, — И все лучи, как сотни добрых рук, Мне по утрам протягивало солнце…

* * *

Вот ворона сидит на заборе. Все амбары давно на запоре. Все обозы прошли, все подводы, Наступила пора непогоды. Суетится она на заборе: Горе ей! Настоящее горе! Мысли бегают, как электроны, В голове у голодной вороны…

Н. Рубцов

А.Я. ЯШИНУ

Москва, 13 декабря, 1963

Дорогой Александр Яковлевич!

Студенты всех курсов института писали ректору, Ивану Николаевичу, обо мне. Просили восстановить. Ректор сказал, что всех их за это надо бы пропесочить! Он злой на меня. Сведения о моем проступке дошли до него в явно искаженном виде. Из искры раздули пламя (правда, искра была сильной).

Поэтому мне вряд ли стоит идти к нему. О чем с ним говорить? Жаловаться, что у меня нет ни специальности, ни дома (есть только любовь к одной избе и местности глубоко в Вологодской области, где прошло детство), нет ничего? Я не люблю жалобных слов.

Мне сказали, что исключил меня из института все-таки ректорат. Ни в каком секретариате такого приказа не было. Возможно, вполне возможно, были звонки из Союзного секретариата.

Когда В. Белов ругал меня на чем свет стоит, я хорошо понимал его. Более всего стыдно мне, Александр Яковлевич, перед Вами.

В общем, «мне осталась одна забава: пальцы в рот — и веселый свист!». В буквальном смысле, конечно, и этого не осталось.

Наверное, мне надо бы уехать куда-нибудь на месяц, на два, имея перспективу. Что мне нужно для этого сделать?

Извините за беспокойство.

Как я благодарен Вам за все. Вы сами понимаете.

Кто-то сказал, что я в институте подложил свинью. Когда поеду, позвоню Ивану Николаевичу, что я свинью не подкладывал. И Вас в этом уверяю.

Всего Вам наилучшего! Н. Рубцов

Р. S. Никакой секретариат, наверное, и не имеет права писать приказы об исключении из института.

РЕКТОРУ ЛИТЕРАТУРНОГО ИНСТИТУТА И. Н. СЕРЕГИНУ

Москва, 21 декабря 1963

Учитывая решение товарищеского суда, прошу восстановить меня студентом института.

Н. Рубцов

Е. А. ИСАЕВУ22

Никольское, 1964

Дорогой Егор Александрович!

У меня в этой местности не было не только возможности отпечатать рукопись, как это положено — на машинке, но так получилось — даже не было возможности собрать рукопись поскорее. Очень Вас прошу: передайте, пожалуйста, всю эту разномастную (в смысле внешнего вида) мою рукопись машинистке в вашем издательстве. Потом я ей непременно за это, как говорится, заплачу. А после, видимо, она попадет к редактору?

Поверьте, пожалуйста, никак пока сделать иначе не мог. В случае чего можете связаться со мной (насчет этого дела) по адресу: Вологда, Ленина, 17, Союз писателей. От всей души желаю Вам здоровья, а также всех радостей.

Ваш Николай Рубцов

Сердечный привет также Н. Н. Сидоренко.

Н. Н. СИДОРЕНКО

Москва, 12 апреля 1964

Телеграмма

Москва В-311……………..

…………Сидоренко Н. Н.

Москвы 6402 16 12 1315

ДОРОГОЙ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ ХРИСТОС ВОСКРЕС — РУБЦОВ —

ОТРЫВОК ИЗ ПИСЬМА ИЗДАТЕЛЮ

Весна-лето 1964

Если учесть, что, согласившись во многом с Вашими другими критическими замечаниями по рукописи, я убрал из первого ее варианта почти половину стихов, то тогда, наверное, не будет нескромным с моей стороны попросить издательство оставить в рукописи эти 2 стихотворения — «По вечерам» и «Жара». Думаю, что и в художественном смысле эта просьба небезосновательна.

Еще кое о чем. О стихотворении «В святой обители природы». Вы сказали, что оно написано ниже возможностей автора. И только. Я не настаиваю и не прошу, чтоб оно осталось в рукописи. Хочу только сказать, что как раз об этом стихотворении я особенно иного мнения, но железная убедительность Вашего критического довода оставляет меня бессловесным. Но в общем, Бог с ним, пусть это стихотворение не будет в рукописи. Я примерно предполагаю, что Вы имели в виду, и говорить мне о нем значит говорить неконкретно, а вообще рассказывать о своих взглядах на содержание и форму стихов. А предполагаю я то, что Вы считаете стихи такого рода, как это, неоригинальными и пустыми.

Стихотворение «Уединившись за оконцем» Вы назвали легковесным. По-моему, легковесными следует считать те стихи, которые лишены всякого настроения, а значит, и поэтического смысла, а не те стихи, в которых выражено легкое настроение или состояние духа и выражено легко. Иначе, стихотворение Есенина, например, «Вот уж вечер. Роса блестит на крапиве. Я стою у дороги, прислонившись к иве»— тоже стихотворение просто легковесное, а не удивительный шедевр чистоты души и духа. Но это между прочим. Так же и об этом стихотворении не прошу, чтоб оно осталось в рукописи. Тем более, что в последнее время я не считаю его законченным по форме.

Что касается стихотворения «Ось», то должен сказать, что я совершенно против того, чтоб его поставить первым в книжке. Меня мало устраивает такой довод, что в нем особенно ярко выражена моя позиция. Я считаю, что моя позиция, т. е. мои привязанности, моя любовь, должны быть понятны по моим стихам, которые я пишу искренне, — и, значит, не нуждаюсь в декларации моей позиции. А стихотворение «Ось» как раз декларативное и вдобавок легковесное, т. е. оно лишено отчетливого настроения. И еще вдобавок оно не лишено какого-то гладкописного ритма. Так что я совершенно не буду огорчен, если в издательстве вообще предложат убрать его из рукописи. Не буду против того также, если из рукописи уберут стихи «Впечатление детства» и «Вечер на сенокосе», т. к. последнее время считаю их какими-то пустяковыми.

Все это, что касается некоторых моих возражений и моего мнения о некоторых моих стихах, я сказал лишь как автор рукописи, для большей ясности дела. Просьба же моя остается прежняя: оставить в рукописи стихи «По вечерам» и «Жара».

Да, я тогда позабыл оставить в издательстве стихотворение «Тихая моя родина», которое было одобрено в Вашей первой рецензии. Просто забыл. Поэтому я высылаю его сейчас и прошу опять его включить в рукопись. О названии книжки я еще подумаю. Передайте, пожалуйста, это письмо директору издательства, т. к. это мое письмо не просто Вам, а как представителю издательства. Или нет, лучше я пошлю это письмо в нормальном порядке директору, а он передаст его Вам. Искренний привет и наилучшие пожелания издательству. Извините за поспешные неловкие фразы.

С уважением Н. Рубцов

В РЕКТОРАТ ЛИТЕРАТУРНОГО ИНСТИТУТА

Москва, 23 июня 1964

В ректорат Литературного института им. Горького

от Рубцова Н. М.

Заявление

Прошу перевести меня на заочное отделение сроком на 1 год, т. к. я хочу в производственной обстановке работать над книжкой.

Прошу на время заочного обучения оставить меня в творческом семинаре Н. Н. Сидоренко.

23/VI—64 Н. Рубцов

Н. Н. СИДОРЕНКО

Никольское, 10 июля

Здравствуйте, Николай Николаевич!

Пишу Вам из села Никольское, куда я собирался. Это бедное, доброе, красивое (правда, немного беспорядочное) село. По вечерам здесь бывает особенно тихо, грустно и хорошо. Люди здесь, как везде, относятся друг к другу по-разному, но мне они почему-то все кажутся почти одинаково хорошими настоящими людьми.

Иногда пишу стихи. Например, такие:

* * *

Поднявшись на холмах,                                 старинные деревни И до сих пор стоят, немного накренясь, И древние, как Русь, могучие деревья Темнеют вдоль дорог,                                 листву роняя в грязь. Но есть в одном селе,                                 видавшем сны цветенья И вихри тех ночей, когда нельзя дремать, Заросший навсегда травою запустенья Тот дворик дорогой, где я оставил мать. Со сверстницею здесь мы лето проводили, И, проводив, грустим уж много-много лет, Грустнее от того, что все мои печали Кому я расскажу? Друзей со мною нет... Ну что ж! Пусть будет так!                                     Ведь русские деревни Стояли и стоят, немного накренясь. И вечные, как Русь, священные деревья Темнеют вдоль дорог,                                 листву роняя в грязь... Или в том же духе такое:

Или в том же духе такое:

* * *

Когда душе моей                         сойдет успокоенье С высоких, после гроз, немеркнущих небес, Когда душе моей внушая поклоненье, Идут стада дремать под ивовый навес, Когда душе моей земная веет святость, И полная река несет небесный свет, Мне грустно оттого,                             что знаю эту радость Лишь только я один. Друзей со мною нет.

ИВА

Зачем ты, ива, вырастаешь         Над судоходною рекой И волны мутные ласкаешь,         Как будто нужен им покой? Преград не зная и обходов,         Как шумно, жизнь твою губя, От проходящих пароходов         Несутся волны на тебя! А есть укромный край природы,         Где могут, родственно звуча, В тени струящиеся воды         На ласку лаской отвечать...

Я получил письмо из Архангельска. Стихи «Русский огонек», «По холмам задремавшим» и еще многие стихи, которые дали бы лицо книжке, мне предлагают обязательно убрать из рукописи. Даже стихотворение «В горнице моей светло» почему-то выбрасывают. Жаль. Но что же делать? Останутся в книжке стихи мои самые давние, мной самим давно позабытые. Хорошо, что оставили стихотворение «Тихая моя родина».

Николай Николаевич, а что это значит, что книжку мою включили в план редакционно-подготовительных работ на 1965 г.? Это значит ли, что книжка в 65 г. выйдет? Объем ее — 1 п. л. Много ли это стихов, строчек, примерно?

Тут на днях умер один забавный старик. Жил он со старухой, да с ними сноха (жена сына). Сын-то умер еще раньше, кажется, потонул. Так вот, пошла однажды старуха корову доить, а старик полез на печь к снохе и говорит ей: — Дашь? Сноха отвечает: — Дам! Да как даст ему подзатыльника, — старик кубарем с печки полетел. А после говорит: — Так и знал, что дашь, только чего дашь, не знал!

Николай Николаевич, а как же быть с журналом «Огонек»? Надо бы дать туда стихи-то. Ведь говорили об этом. Вообще мне хочется получить какой-нибудь гонорар да угостить здешних своих дружков и мужиков. Из «Юности» что-то не посылают, а летней стипендии эти черти лишили меня! Мне не за себя обидно, обидно за то, что я не могу совсем сделать что-нибудь хорошее для людей (купить, например, кому-нибудь подарок).

Вообще зачем это сидят там, в институте, некоторые «главные» люди, которые совершенно не любят поэзию, а, значит, не понимают и не любят поэтов. С ними даже как-то странно говорить о стихах (это в Литературном-то институте!). Они все время говорили со мной, например, только о том, почему я выпил, почему меня вывели откуда-то, почему и т. п., как будто это главное в моей жизни. Они ничего не понимают, а я все объяснял, объяснял, объяснял…

Николай Николаевич, у меня в 6-м номере «Юности» вышли стихи, а ни одного журнала у меня нет. Вы не могли бы послать мне сюда в деревню один экземпляр этого номера? Я буду очень благодарен Вам. Сюда его не посылают. Да и вообще я ручку и бумагу с трудом здесь раздобыл. Пробовал было написать Вам ястребиным (или вроде вороньим) пером. Ничего не получилось.

Заявление на заочное я подал и просил в заявлении, чтоб меня оставили в Вашем семинаре.

Лето проведу, наверное, здесь. А там — видно будет! Что бог даст.

До свиданья, дорогой Николай Николаевич, привет Вашей прекрасной семье и еще — Владимиру Соколову. Напишите, пожалуйста, пока я здесь, да, если не затруднит, вышлите «Юность».