Факты против мифов: Подлинная и мнимая история второй мировой войны

Правящие круги Запада имели возможность познакомиться с внешнеполитическими установками нацистов задолго до их прихода к власти. Еще 20 ноября 1922 года в Мюнхене глава НСДАП, пустив в ход антисоветское пугало, следующим образом рекламировал свои взгляды перед помощником военного атташе посольства США в Германии капитаном Трумэном Смитом: «…Наше движение объединяет лиц физического и умственного труда в борьбе против марксизма… Будет лучше для Америки и Англии, если решающая борьба между нашей цивилизацией и марксизмом произойдет на немецкой земле, а не на американской или английской. Если Америка не поможет германскому национализму, то большевизм захватит Германию». В виде меморандума эти взгляды были переданы военному руководству США.

В эти же годы в своих многочисленных речах Гитлер настойчиво делал акцент на том, что краеугольным камнем его программы является стремление приобрести «земли в Европе… в общем и целом только за счет России», для чего необходимо «двинуть новый рейх опять по пути прежних рыцарских орденов», и что этого можно достигнуть «только в союзе с Англией».

Подобные тезисы ласкали слух реакционеров «западных демократий». И они делали свои выводы. «Переход политического влияния в Германии к национал-социалистам выгоден и для всей остальной Европы, ибо таким образом воздвигается еще один оплот против большевизма…» — развивал антисоветские идеи после встречи с Гитлером осенью 1930 года английский магнат лорд Ротермир, также финансировавший нацизм. В конце 1934 года английский банк предоставил германскому Рейхсбанку заем в 750 тысяч фунтов стерлингов.

В правящих кругах США не строили иллюзий по поводу аппетитов германских монополий, но исходили из того, что гитлеровская Германия зарится только на восточные земли. И именно этим можно объяснить те обширные связи, существовавшие между американским и германским монополистическим капиталом как до прихода Гитлера к власти, так и после.

Изучив недавно рассекреченные документы Национального архива США, американский историк Ч. Хайэм счел возможным говорить о «сделке с врагом», о существовании «нацистско-американского денежного сговора», который, по его мнению, даже выходит за рамки второй мировой войны. Такой вывод он делает на основании преступных связей с гитлеровскими банкирами и промышленниками руководителей американских монополий и банков — «Стандард ойл оф Нью-Джерси», «Чейз Манхэттен бэнк», «Форд» и других. В результате сговора прибыли обеих сторон были баснословными. «Магнаты были объединены общей идеологией — идеологией бизнеса, — отмечает историк. — Разделяя схожие реакционные идеи, они стремились к общему будущему в виде фашистского господства вне зависимости от того, какой лидер может приблизить эту цель» [37].

И совершенно прав был военный преступник, правая рука Гитлера в вопросах финансирования Я. Шахт, заявивший во время Нюрнбергского процесса американскому офицеру: «Если вы хотите предать суду промышленников, способствовавших вооружению Германии, то вы должны будете судить своих собственных промышленников. Ведь-заводы «Опель», принадлежавшие «Дженерал моторе», работали только на войну» [38]. (Не случайно в 1938 году Гитлер наградил директора немецких филиалов «Дженерал моторе» орденом).

Таким образом, факты решительно опровергают домыслы по поводу причин прихода нацистов к власти. Полуправда, к которой нередко прибегают буржуазные историки, есть не что иное, как стремление спасти целое, жертвуя частью. В данном случае таким целым является попытка скрыть историческую вину капитализма за то, что монополии разных стран совместными усилиями привели к власти нацизм — страшное порождение германского, наиболее хищного и коварного, империализма. Не было никакого «обособления» нацистской Германии от западного мира или «фатального отхода» США от европейских дел в 20–30-х годах. А было стремление международного монополистического капитала подготовить условия для новых попыток ликвидировать социализм под ширмой создания «антибольшевистского бастиона» в лице Германии.

«Вторая мировая война зарождалась задолго до того, — отмечал товарищ М. С. Горбачев, — как на полях Европы и на просторах океанов развернулись первые сражения. Ее зловещая тень нависла над человечеством тогда, когда одни политики не смогли, а другие не захотели воспрепятствовать утверждению гитлеризма у власти» [39].

«Зеленый свет» агрессии

«После того, как в сентябре 1939 года разразилась вторая мировая война, «умиротворение» стало грязным словом, а Мюнхенская конференция 1938 года стала обозначать все, что было неправильным во внешней политике союзников до второй мировой войны. Оно (это слово. — Авт.) предполагает наивность, слабость и благие пожелания. Премьер-министр Великобритании Невиль Чемберлен, «дирижировавший Мюнхенской конференцией» и вернувшийся из Мюнхена со словами «я привез вам мир на целое поколение…», превратился в патетическое посмешище… Чехи, чья судьба обсуждалась, и Советы, хотевшие сражаться с немцами, приглашены не были. Мюнхенское соглашение отдавало треть Чехословакии в обмен на обещание (Гитлера. — Авт.) не забирать остальное… Спустя менее чем 6 месяцев, в марте 1939 года, Германия завершила дело, захватив остальную часть Чехословакии и убив британские надежды, что германский лидер — это традиционный политик, чьи цели можно умиротворить» [40].

Перед нами своего рода мини-аннотация или краткая «характеристика» соглашения о расчленении Чехословакии, которое заключили между собой в Мюнхене 29–30 сентября 1938 года главы правительств Великобритании (Н. Чемберлен), Франции (Э. Даладье), Германии (А. Гитлер) и Италии (Б. Муссолини). Ее автор — американский историк Р. Шульзинджер. Эта характеристика интересна тем, что она типична для позиции многих буржуазных историков. Ее суть в утонченной фальсификаций, нагромождении неточностей, замешанных на доле правды. А цель все та же: замаскировать истинного виновника войны — международный империализм.

Обратимся к фактам, чтобы затем вернуться к тезисам «характеристики» мюнхенского соглашения, данной американским историком.

Был ли Мюнхен случаен? На Западе нередко пытаются представить дело таким образом, будто попытка «умиротворить» Гитлера в Мюнхене была лишь реакцией «западных демократий» на захват Австрии. «Внезапно в марте 1938 года Гитлер бескровно захватил германоговорящую Австрию. Демократические державы, заламывая в отчаянии руки, молились, чтобы этот захват был последним захватом Гитлера в его стремлении к завоеваниям. Но Гитлер не мог остановиться. И далее, в 1938 году он продолжал «войну нервов», — пишет американский историк Т. Бейли [41].

Но чтобы обуздать агрессора, не надо было «заламывать в отчаянии руки». Надо было действовать, и действовать своевременно. А возможности для этого имелись немалые. «Напала бы гитлеровская Германия на Чехословакию в 1938 году, если бы западные державы поддержали Прагу?» — такой вопрос был задан чехословацким представителем на Нюрнбергском процессе начальнику штаба верховного командования вермахта фельдмаршалу Кейтелю. Ответ был категоричен: «Разумеется, нет. В военном отношении мы не были достаточно сильны. Цель Мюнхена состояла в том, чтобы изолировать Россию от Европы, выиграть время и закончить наши военные приготовления» [42].

Мюнхен не был случаен. Он был подготовлен политикой «умиротворения», ему предшествовавшей. И политика эта имела глубокий антисоветский смысл. С его помощью западные страны пытались сгладить свои противоречия с германским империализмом и направить острие фашистской агрессии на Восток.

Особо неблаговидную роль в политике «умиротворения» играло английское правительство. Его действия начиная с еще догитлеровских времен были, с одной стороны, последовательно антисоветскими, а с другой стороны, направленными на создание в Европе противовеса своему империалистическому союзнику — Франции. Еще в декабре 1932 года по инициативе Англии западные страны, включая США, предоставили Германии так называемое «право равенства» на вооружение. В 1933 году премьер-министр Великобритании Макдональд и глава итальянских фашистов Муссолини задумали «пакт четырех» (Англии, Италии, Германии, Франции), который уже тогда мыслился на Западе как «первый шаг умиротворения». Англия не высказала серьезного протеста, когда в марте 1935 года гитлеровцы открыто объявили о создании военно-воздушных сил Германии. Гитлер, как уточнял уже на Нюрнбергском процессе министр иностранных дел Германии Риббентроп, исходил в этом шаге из того, что, «учитывая… быстрое усиление России, Англия теперь хочет видеть сильную Германию».

Безнаказанность в отношелии агрессии Италии против Эфиопии в 1935 году и политика попустительства агрессору со стороны Англии, Франции и США поощрили гитлеровскую Германию на неожиданный ввод 30-тысячной немецкой армии в Рейнскую демилитаризованную зону в марте 1936 года. Эта акция была чрезвычайно рискованной для гитлеровцев, которые действовали с чувством «игрока, поставившего на карту всю свою карьеру», но и здесь Гитлер умело сыграл на антисоветизме правящих кругов Запада, уверяя, что он лишь обеспечивает свой тыл для борьбы против СССР. Апогеем домюнхенской политики попустительства агрессорам была политика «невмешательства» западных держав в дела Испании, в основе которой лежал страх перед «советской революцией» в этой стране и усилением революционных тенденций во Франции, где незадолго до того на парламентских выборах победил Народный фронт [43].

Затем последовал «аншлюсс» Германией Австрии, не вызвавший ни малейшего протеста со стороны «западных демократий», но придавший Гитлеру уверенность в безнаказанности.

Политика «невмешательства», последовательно проводившаяся Англией, Францией и США, значительно подорвала международный фронт антифашистских сил и дала возможность их противникам занять выгодные стратегические позиции для последующих агрессивных акций, непосредственно открывавших путь к мировой войне.

После захвата Австрии в марте 1938 года гитлеровцы практически не скрывали того, что на очереди стоит вторжение в Чехословакию. Правители фашистской Германии планировали осуществить оккупацию этой страны по этапам, чтобы облегчить оправдание агрессора со стороны Англии и Франции.

Руководство «третьего рейха» не сомневалось, что Англия и Франция не будут препятствовать его планам.

Еще в ноябре 1937 года Гитлер заявлял, что Англия и Франция «уже молча отказались от Чехословакии» и он, Гитлер, «убежден в британском неучастии», а также «не верит в военные действия Франции против Германии». И убежденность фашистского главаря строилась не на песке. 19 ноября 1937 года заместитель премьер-министра Великобритании Э. Галифакс на встрече с Гитлером в Оберзальцберге заверил его, что британские правящие круги проявляют полное понимание «законных» территориальных требований Германии в отношении Чехословакии, Австрии и Польши. Галифакс назвал фашистскую Германию «бастионом Запада против большевизма».

В директиве по плану «Грюн» (захват Чехословакии), подписанной Гитлером 30 мая 1938 года, указывалось: «Моим твердым решением является уничтожение Чехословакии военным нападением в ближайшем будущем» [44].

Первоначально был выдвинут план передачи Германии Судетской области Чехословакии. Главарь судетских фашистов Генлейн создал в этой области свои военизированные отряды и в апреле 1938 года предъявил ультимативное требование чехословацкому правительству о предоставлении судетским немцам полной автономии. Требования Генлейна были отклонены, а 20 мая 1938 года в стране была объявлена частичная мобилизация. Учитывая решительную позицию Советского Союза, заключившего в 1935 году договор с Чехословакией и Францией о совместных оборонительных действиях против сил агрессии, Чехословакия имела все возможности для того, чтобы дать отпор наглым притязаниям фашистов.

Советский Союз неоднократно заявлял о своей готовности оказать Чехословакии военную помощь в отражении фашистской агрессии и доказывал это делом. В 1937 году было заключено соглашение о помощи Советского Союза Чехословакии в оборудовании аэродромов и поставках ей советских самолетов. Первые 40 самолетов прибыли в Чехословакию в апреле 1938 года. Сразу же после захвата Германией Австрии СССР 15 марта 1938 года сделал официальное заявление о том, что он готов выполнить свои обязательства, предусмотренные советско-чехословацким пактом. 25 мая Советское правительство вновь подтвердило, что в случае нападения на Чехословакию оно окажет ей необходимую помощь. Такие же заявления были сделаны 25 июня и 22 августа 1938 года. При этом Советский Союз был готов выступить на защиту Чехословакии «даже в том случае, если Франция уклонится от выполнения своих союзнических обязательств, но при условии, что сама Чехословакия будет защищаться и обратится к СССР за помощью».

Иными соображениями в отношении Чехословакии руководствовались реакционные политики в Лондоне и Париже. Они поспешили прийти на помощь Гитлеру под видом организации «посредничества» между Германией и Чехословакией. Летом 1938 года представителем английского правительства, прибывшим в Прагу, были разработаны рекомендации, согласно которым Чехословакия должна была принять германские условия и передать Германии часть Судетской области. Эти рекомендации были поддержаны правительствами Англии и Франции. Такая позиция западных держав еще более усилила наглость фашистов. 13 сентября гитлеровцы инспирировали мятеж судетских фашистов, а после его подавления чехословацкой армией стали открыто угрожать Чехословакии вооруженной расправой.

На встрече с Гитлером в Берхтесгадене 15 сентября 1938 года британский премьер-министр Н. Чемберлен согласился с требованиями главы «третьего рейха» передать Германии часть чехословацкой территории, где более 50 процентов населения составляли лица немецкого происхождения. Чемберлен обещал Гитлеру, что после обсуждения этого вопроса в правительствах Англии и Франции он обеспечит принятие гитлеровских требований чехословацким правительством. После переговоров 18 и 19 сентября 1938 года в Лондоне правительства Англии и Франции вручили чехословацкому правительству ультиматум, который предписывал удовлетворить притязания Германии якобы в «интересах европейского мира» и дальнейшего существования Чехословакии. Положительный ответ на ультиматум ожидался не позднее 21 сентября, когда должна была состояться следующая встреча Чемберлена с Гитлером. Французские правящие круги, одобрившие этот позорный ультиматум, не только растоптали свои обязательства перед Чехословакией, но и стали соучастниками гитлеровского шантажа.

Народ Чехословакии под руководством коммунистов решительно выступил против посягательств западных держав на территориальную целостность страны. «То, что сейчас советуют из Лондона, по своим размерам нисколько не меньше того, чего можно было бы требовать от Чехословакии в случае проигранной войны», — заявил Генеральный секретарь ЦК КПЧ Клемент Готвальд, выступая 19 сентября в Национальном собрании Чехословацкой республики. «Мы знаем, — продолжал он, — что Советский Союз не будет колебаться в выполнении существующих договорных обязательств. Мы добровольно не дадим расчленить республику. Если на нас нападут, мы будем защищаться. Если мы будем защищаться, мы не будем одиноки».

Под натиском народа правительство Чехословакии вынуждено было прибегнуть к тактике лавирования. Президент страны Э. Бенеш заверял представителей СССР, что «капитуляция исключена», но настаивал на уточнении советской точки зрения по вопросу предоставления советской военной помощи Чехословакии. Вечером 20 сентября ему было официально сообщено о готовности СССР выполнить свои обязательства по договору о взаимной помощи, то есть вопреки утверждениям фальсификаторов правительство Советского Союза не «опоздало с ответом». Однако 21 сентября Бенеш объявил, что Чехословакия принимает англо-французские требования.

Это известие вызвало в стране волну массовых демонстраций протеста и забастовок. Тем временем аппетиты нацистов росли. 22 сентября на новой встрече с Чемберленом Гитлер потребовал передать Германии всю Судетскую область и отдать часть чехословацкой территории хортистской Венгрии и панской Польше. Чехословацкое правительство под давлением народных масс объявило всеобщую мобилизацию, однако продолжало капитулянтскую линию и лишь делало вид, что намерено защищать республику.

В разгар мобилизации Советское правительство еще раз заявило, что СССР готов немедленно оказать помощь Чехословакии, если ее правительство попросит об этом. Однако этого не произошло. Английские и французские правящие круги продолжали оказывать давление ла Чехословакию, добиваясь от нее уступок гитлеровской Германии. Буржуазное правительство Чехословакии оказалось неспособным поставить национальные интересы страны выше своих классовых интересов. На Мюнхенской конференции, проходившей 20–30 сентября, куда даже не позвали представителей Чехословакии, было принято соглашение, обязывавшее чехословацкое правительство немедленно выполнить территориальные требования фашистской Германии, а в течение последующих трех месяцев удовлетворить территориальные притязания Польши и Венгрии.

Между тем Чехословакия обладала большими возможностями для отпора агрессору. Она имела сильную оборонную промышленность, мощные укрепления на германо-чехословацкой границе. В сентябре 1938 года чехословацкая армия насчитывала 2 миллиона солдат и офицеров (45 дивизий), на ее вооружении находилось 1582 самолета, 469 танков. Моральный дух армии, как и всего народа, был высоким. Народные массы были уверены в помощи СССР.

В это время в западных районах Советского Союза с целью оказания немедленной и эффективной помощи Чехословакии в полную боевую готовность было приведено 30 стрелковых и 10 кавалерийских дивизий, соединения танковых войск и авиации. Германская же армия должна была по плану «Грюн» выделить для нападения на Чехословакию 39 дивизий, 2400 самолетов и 720 танков. Таким образом, наличие у Чехословакии мощных оборонительных сооружений, крупных, хорошо обученных и оснащенных вооруженных сил и, главное, готовность Советского Союза прийти на помощь чехословацкому народу позволяли ей успешно отразить гитлеровскую агрессию. Но буржуазное правительство страны и лично президент Э. Бенеш предпочли капитуляцию перед фашистской Германией.

Пытаясь ввести в заблуждение общественное мнение, англо-французские «миротворцы» изображали мюнхенское соглашение как «шаг в направлении обеспечения мира». Однако эта ложь была разоблачена уже в те дни. 4 октября 1938 года «Правда» писала: «На растерзание агрессорам — Германии и ее союзникам — отдана целая страна, отдана Чехословакия, верившая в благородство правительственных кругов Англии и Франции». Действительно, не прошло и полугода, когда 15 марта 1939 года германские войска, растоптав англо-французские «гарантии», вторглись в Чехословакию и ликвидировали ее как самостоятельное государство.

Особо следует остановиться на позиции, которую заняли в мюнхенском вопросе США. Буржуазная, особенно американская, историография стремится создать впечатление, будто США стояли в стороне от капитуляции «в рассрочку». «Президент Д. Ф. Рузвельт подумывал о том, чтобы предложить свои услуги в качества арбитра, — пишет Дж. Финдлинг, — но ограничился посланием заинтересованным сторонам, выразив уверенность, что все проблемы будут урегулированы мирным путем» [45]. США «оставались в стороне от европейского беспорядка» и «предвидели возможную для себя роль лидера нейтрального арбитражного блока», — заявляет англичанин Д. Рейнольде [46].

Но США отнюдь не стояли в стороне! Узнав, что заядлый антисоветчик Чемберлен приглашен в Мюнхен Гитлером для завершения сделки, Рузвельт, по словам американского историка Р. Шульзинджера, «с удовольствием отреагировал» на эту новость, направив английскому премьеру телеграмму из двух слов: «Гуд мэн!» («Молодец!») [47] Рузвельт, писал в те дни американский реакционный историк Ч. Бирд, «если не буквально, то по существу направился в Мюнхен вместе с Чемберленом и Даладье» [48].

Западным державам казалось, что их политика, направленная на то, чтобы разрешить свои империалистические противоречия с Германией за счет СССР, удалась. Общее настроение в США после Мюнхена, отмечает Шульзинджер, сводилось к тому, что «самый плохой мир лучше войны». Но Мюнхен не означал даже плохого мира. «Ошеломляющее покорение Европы Германией превратило американскую политику в руины», — вынужден констатировать Д. Рейнольде [49].

Все сказанное позволяет достаточно убедительно опровергнуть те «неточности», которые содержатся в вышеприведенной «характеристике» мюнхенского соглашения.

«Умиротворение» действительно стало «грязным словом», но оно стало таким задолго до второй мировой войны, ибо его антисоветский смысл был очевиден для всех.

«Умиротворение» означало не «наивность, слабость и благие пожелания». Оно, наоборот, означало преднамеренную, корыстную, зловещую политику западных держав в отношении СССР. Следует, на наш взгляд, согласиться с историком из ФРГ М. Фройндом, который отмечает, что Мюнхен был не просто «большой капитуляцией» Запада. По выражению историка, «исключение СССР из европейского концерта держав» свидетельствовало о намерении «дать Гитлеру свободу действий на Востоке» [50].

Но кто дирижировал на этом крайне печальном концерте? Отнюдь не Чемберлен и даже не Гитлер, оказавшийся, по западным буржуазным стандартам, «плохим», «нетрадиционным» политиком. Подлинным дирижером в Мюнхене был международный империализм. Именно он был инициатором сговора Запада с агрессивными государствами, в первую очередь с Германией. Мюнхенское соглашение означало дальнейшее поощрение германской агрессии, открывало гитлеровцам шлагбаум для похода против СССР.

На XVIII съезде ВКП(б) прозвучала четкая оценка мюнхенской сделки: гитлеровцам «отдали районы Чехословакии как цену за обязательство начать войну с Советским Союзом». Именно в Мюнхене начиналась кровавая история второй мировой войны, вину за развязывание которой несет международный империализм. «История не изменит своего обвинительного приговора: «мюнхенская политика» западных держав, их попустительство гитлеровской агрессии обернулись тяжелой трагедией для всех народов Европы» [51].

Единый фронт против СССР не состоялся

Не оставляя попыток исказить существо мюнхенского соглашения, реакционные силы в буржуазной историографии одновременно пытаются очернить Советский Союз. В качестве одной из причин второй мировой войны они стремятся представить советско-германский пакт о ненападении от 23 августа 1939 года. Этот пакт, утверждает, например, английский генерал в отставке Ф. Мак лин, «сделал войну неизбежной» [52]. Заключив его, вторит ему другой англичанин, У. Коул, Советский Союз-де «открыл ворота для следующего шага Гитлера на Восток» [53]. Более утонченна в своей версии австралийская исследовательница Дж. Бомон. По ее словам, «вина за пакт не ложится целиком на них» (русских. — Авт.). Ее якобы должны разделить поровну между собой СССР и Запад [54].

Факты, однако, опровергают указанные попытки переложить ответственность за развязывание войны с международного империализма и его порождения — германского фашизма на СССР. Они свидетельствуют: Советская держава сделала все от нее зависящее, чтобы преградить путь войне.

В связи с нарастанием реальной угрозы войны со стороны гитлеровской Германии Советское правительство неоднократно предлагало правительствам Англии и Франции объединить усилия, заключить сроком на 5–10 лет договор о взаимопомощи и совместных действиях в случае возникновения агрессии в Европе. Однако они всячески уклонялись от этого. Их заветное желание выразил ответственный деятель британского министерства иностранных дел Л. Кольер, заявивший весной 1939 года, что английское правительство не желает связывать себя с СССР, «а хочет дать Германии возможность развивать агрессию на Восток за счет России». Правительства Англии и Франции не только не откликнулись на реальные предложения Советского Союза, но предприняли все, чтобы сорвать начавшиеся с 1939 года переговоры с СССР. В августе 1939 года они направили в Москву неправомочных представителей, снабдив их инструкциями «вести переговоры медленно и осторожно», обсуждать военные планы «на чисто гипотетической основе».

Переговорам о союзе с СССР Лондон придавал второстепенное значение, рассматривая их лишь как средство упрочения позиций Англии по отношению к Германии. В то же время правительство Чемберлена с мая до конца августа 1939 года вело секретные переговоры с фашистскими эмиссарами о широком англо-германском соглашении, предусматривающем разграничение сфер влияния между обеими странами в мировом масштабе. Одна из целей Англии состояла в том, чтобы пойти на сговор с Германией за счет Польши, отказавшись от данных ей гарантий, и вывести тем самым германские армии к границам СССР. В августе 1939 года германский посол в Лондоне Герберт Дирксен писал в Берлин: «Здесь преобладало впечатление, что возникшие за последние месяцы связи с другими государствами являются лишь резервным средством для подлинного примирения с Германией и что эти связи отпадут, как только будет достигнута единственно важная и достойная усилий цель — соглашение с Германией».

Еще в ноябре 1938 года советник по печати германского посольства в Лондоне Ф. Хессе сообщал, что «английская сторона настоятельно хочет сделать дальнейший шаг к тому, чтобы наглядно продолжить линию мюнхенского соглашения и открыть путь к совместному англо-германскому соглашению о признании основных сфер влияния». Английское предложение было тщательно рассмотрено в Берлине. Для ведения секретных переговоров в Лондоне был направлен правительственный чиновник по особым поручениям X. Вольтат. При этом были использованы и другие тайные каналы связи.

Уже в разгар советско-англо-французских переговоров в середине августа 1939 года после предварительных секретных переговоров в Англию был приглашен Герман Геринг, который принял это приглашение. 24 августа вместе с английским представителем он должен был вылететь из Мюнхена в Лондон [55].

Для Советского Союза складывалось критическое положение. Советская Армия вела в то время боевые действия с японскими войсками, напавшими на МНР у реки Халхин-Гол. Завершавшаяся подготовка Германии к нападению на Польшу означала прямую угрозу и для СССР. Планы международного империализма направить германскую агрессию против Советского Союза, обрушить на него удары и с запада и с востока, казалось, были близки к осуществлению.

В этой кризисной обстановке Советское правительство приняло предложение Германии подписать с ней договор. Оно сделало этот вынужденный шаг лишь после того, когда полностью раскрылись провокационные цели руководителей Англии и Франции, были исчерпаны все возможности заключения с ними равноправного договора и когда руководство буржуазной Польши категорически отвергло военную помощь СССР.

Договор о ненападении между СССР и Германией был подписан в Москве 23 августа 1939 года. Гитлеровское правительство предложило заключить этот договор потому, что в тот момент оно еще опасалось начать войну против СССР. В его намерения входило сначала захватить страны Западной Европы и только после этого, используя ресурсы, напасть на Советский Союз.

Советское правительство, заключая договор с Германией, знало, что рано или поздно она развяжет войну против СССР. Но этот договор лишал империалистов возможности создать единый антисоветский фронт, позволял Советскому Союзу отвести на время угрозу от своих западных границ, выиграть, как показали последующие события, почти два мирных года для укрепления и совершенствования обороны страны.

«Не было бы Мюнхена, не было бы и пакта с Гитлером», — отметил впоследствии И. В. Сталин в беседе с У. Черчиллем в Москве в августе 1942 года. Еще в дни Мюнхена министр внутренних дел США Г. Икес записал в своем дневнике: «Я не удивлен действиями России… Россия подозревала Англию в том, что она вела двойную игру, договариваясь с Германией. Я думаю, что Россия права: Англия могла бы давно договориться с Россией. Англия бесцельно надеялась на то, что ей удастся столкнуть Россию и Германию друг с другом и, таким образом, самой остаться невредимой. Она попалась в ею же расставленные сети и, таким образом, утратила симпатии к себе во всем мире» [56]. На зависимость пакта от мюнхенского соглашения и сегодня указывают некоторые трезвомыслящие историки на Западе. «Основы для 23 августа 1939 года, — пишет, например, западногерманский историк К. Хильдебранд, — были заложены в Мюнхене» [57].

Таким образом, попытки английского и французского правительств вести двойную игру с целью столкнуть уже в 1939 году СССР с Германией и использовать это в своих империалистических интересах потерпели провал. Тем не менее, несмотря на значительные усилия Советского Союза, других прогрессивных сил планеты, предотвратить вторую мировую войну не удалось. Правительства стран Запада отклонили предложения СССР о совместных действиях против фашистской агрессии и тем самым развязали руки Гитлеру.

Исторический опыт учит: за попытки империализма разыграть «антисоветскую карту» расплачиваются прежде всего народные массы. Авантюризму империалистических, милитаристских кругов должны быть своевременно противопоставлены согласованные, активные действия всех миролюбивых сил.

Тревожные дни сентября 1939 года показали многое. Для народов Польши, ставших жертвами фашистской агрессии, война сразу же приобрела характер справедливой борьбы за свободу и национальную независимость. Вместе с тем крах буржуазно-помещичьей Польши в течение буквально двух недель под ударами танковых дивизий и авиации нацистского вермахта показал, насколько несостоятельна была политика ослепленных антисоветизмом правителей этой страны. Не далее как летом 1939 года они высказались категорически против пропуска советских войск через польскую территорию в случае германской агрессии, хотя это условие было совершенно необходимо, чтобы достигнуть соответствующее соглашение на проходивших тогда советско-англо-французских переговорах и таким образом обеспечить реальные гарантии Польше. Сентябрьский крах Польши показал, что «гарантии», которые Англия и Франция одни, без СССР, давали ей на случай агрессии Германии, ровным счетом ничего не стоят.

Война же, объявленная Англией и Францией Германии 3 сентября 1939 года, тотчас приняла характер «странной войны». Началось с того, что лишь 9 сентября, когда гитлеровские танковые дивизии уже начали окружение польских войск восточнее Варшавы, десять французских дивизий предприняли то, что было не более чем символическим жестом: на фронте шириной 32 километра они вошли в предполье немецкой так называемой «линии Зигфрида», продвинулись на 3–8 километров и, не встретив сопротивления противника, который отошел на основные позиции, остановились.

«Мы избежали военной катастрофы только потому, — говорил на Нюрнбергском процессе бывший начальник штаба оперативного руководства вермахта Йодль, — что 110 французских и английских дивизий оставались в полном бездействии против 23 германских дивизий на западе…» [58] Франция и Англия действительно бездействовали, несмотря на огромное превосходство их вооруженных сил (например, на западном фронте немцы практически не имели танков, а во французской армии их было до 2 тысяч) и многочисленные обращения польских правителей о помощи.

Кому-то на Западе такое положение и могло показаться чудом, но только не Йодлю и ему подобным. Дело в том, что антисоветские настроения не покидали тогдашних руководителей Англии и Франции и после начала войны. Расчет Чемберлена и Даладье состоял в том, что, разгромив Польшу, Гитлер сосредоточит свои основные усилия на борьбе с СССР, отказавшись от активных действий на Западе. Настроения реакционных политиков в Европе (как и в США) в тот период откровенно выразил влиятельный обозреватель американской газеты «Нью-Йорк геральд трибюн» У. Липпман: «Вопрос не в том, каковы будут границы Германии, Польши или Чехословакии, а в том, где будет проходить граница между Европой и коммунизмом. Главный вопрос войны в том, вернется ли Германия в ряды государств Запада как защитник Запада».

Гитлер не только прекрасно знал об этих настроениях, но более того, умело использовал их в целях маскировки своих истинных намерений. Выступая, например, в Данциге (Гданьске) 19 сентября, он заявил, что Германия со своей стороны не имеет претензий к Франции и Великобритании. И Запад «клевал» на эту удочку…

В Польше события развертывались куда более динамично. С каждым новым днем гитлеровские войска выходили все дальше к рубежу прямого противостояния с Советским Союзом. В случае их дальнейшего продвижения до советско-польской границы они оказывались бы в непосредственной близости от ряда его жизненно важных центров, например, в 40 километрах от Минска. Для народов же Западной Украины и Западной Белоруссии, оказавшихся после 1920 года под властью панской Польши, такая ситуация означала прямую угрозу оказаться под немецко-фашистским игом.

Могло ли Советское правительство бездействовать при таком развитии событий? Конечно, нет. Предприняв 17 сентября освободительный поход в Западную Украину и Западную Белоруссию, население которых горячо приветствовало Красную Армию, Советский Союз показал, что ему небезразличны ни судьбы братских народов, ни интересы своей безопасности в целом. Стратегическое положение страны, чьи границы оказались отодвинутыми на 250–360 километров на запад, после этого резко улучшилось.

Закономерность такого шага, его логичность быстро поняли здравомыслящие политики и на Западе. Видный английский политический деятель Д. Ллойд-Джордж резонно отметил: «Русские армии заняли территории, которые не являются польскими и которые были силой захвачены Польшей после первой мировой войны… Было бы актом преступного безумия поставить русское продвижение на одну доску с продвижением немцев». Выступивший 1 октября по радио У. Черчилль заявил: «То, что русские армии должны были находиться на этой линии, было совершенно необходимо для безопасности России против немецкой угрозы. Во всяком случае, позиции заняты и создан Восточный фронт, на который нацистская Германия не осмеливается напасть».

В 1984 году военно-исторический исследовательский центр бундесвера в ФРГ выпустил капитальный, объемом в 1192 страницы, четвертый том серии «Германский рейх и вторая мировая война». Название тома — «Наступление (?!) на Советский Союз» не может не вызывать решительных возражений.

Сорок лет назад суд народов — Нюрнбергский процесс — в приговоре Международного военного трибунала недвусмысленно констатировал, что нападение гитлеровской Германии на Советский Союз было совершено «без тени законного оправдания. Это была явная агрессия». Такой вывод был сделан на основе неопровержимых доказательств — десятков томов документов, допросов, свидетельских показаний. Один из свидетелей обвинения, бывший генерал-фельдмаршал Ф. Паулюс, который в феврале 1943 года был пленен под Сталинградом, ясно заявил, что целью нападения Германии на СССР было завоевание русских территорий, колонизация и эксплуатация которых должна была дать возможность гитлеровскому рейху завершить войну на Западе и окончательно установить господство Германии в Европе.

Казалось бы, все ясно: со стороны гитлеровцев и их сателлитов имело место не наступление, а нападение, или, что еще точнее, агрессия. Неспровоцированная, вероломная, разбойничья… Тем не менее официальные историки из ФРГ вознамерились опровергнуть факты и документы ссылками на «превентивный», «предупредительный» характер преступного похода на Восток.

Суть этой версии состоит в том, что фашистская Германия предприняла нападение на СССР лишь как ответ на «советскую угрозу». Советский Союз якобы последовательно проводил «экспансионистский курс» — сначала он осуществлял его по отношению к малым соседним странам (так в реакционной буржуазной историографии подается ряд шагов, предпринятых СССР в 1939–1940 годах с целью обеспечить свою безопасность на северо-западе, западе и юго-западе страны), а затем намеревался-де осуществить его по отношению к Германии.

Версией о «превентивном» характере своих действий против СССР гитлеровцы пытались маскировать свою захватническую политику в Европе, играя на антисоветизме правящих кругов западных стран. Ее пустил в ход нацистский министр иностранных дел Риббентроп в своем меморандуме советскому послу 22 июня 1941 года уже после начала немецкой агрессии. Эту же версию эксплуатировали на процессе в Нюрнберге, спасая свою шкуру, и высшие военные преступники со своими адвокатами.

После окончания войны лживость данной версии была очевидна для всех. Однако ей не дали умереть. Ее подхватили те, кому не по душе были итоги войны и был нужен предлог для развязывания «холодной войны» против СССР. С этой точки зрения тезис о необходимости упредить «угрозу с Востока», а проще говоря, об «агрессивности» коммунизма, был незаменим. Он и явился краеугольным камнем для госдепартамента США, выпустившего в 1948 году тенденциозный сборник под названием «Нацистско-советские отношения 1939–1941 гг.». С его выходом антисоветчики всех мастей получили «научную основу» для отнюдь не новых обвинений СССР в «агрессивности».

За прошедшие десятилетия версию о «предупредительной» войне Гитлера на Востоке распространяли многие буржуазные исследователи. Однако с течением времени публикация архивных материалов, убедительные работы историков, стоящих на научных, марксистско-ленинских позициях, вынудили многих из буржуазных авторов отказаться от этой фальсификаторской версии в ее чистом виде. Уж слишком очевидна агрессивная, захватническая сущность планов германского фашизма в отношении СССР. Так, уже спустя три месяца после подписания советско-германского договора о ненападении, а именно 23 ноября 1939 года, Гитлер доверительно проинформировал ряд своих приближенных, что «он двинется против Советского Союза при первой же возможности после победы в Западной Европе». 21 июля 1940 года он отдал распоряжение главному командованию сухопутных войск вермахта готовить конкретный план войны против СССР, а спустя десять дней раскрыл суть своих замыслов перед начальником генерального штаба сухопутных войск Гальдером. Запись в дневнике Гальдера, в частности, гласит: «…Англия особенно рассчитывает на Россию… Если Россия будет разгромлена, Англия потеряет последнюю надежду. Тогда господствовать в Европе и на Балканах будет Германия».

С мифом о «превентивной» войне, делает вывод видный западногерманский ученый Г. Якобсон, «должно быть покончено: нападение Германии на Советский Союз в 1941 году… не было превентивной войной… Решение Гитлера о наступлении… являлось конечным выражением агрессивной политики Гитлера, которая с 1938 года проявлялась во все более неприкрытой форме» [59]. То, что нацистская Германия прибегла к неспровоцированной агрессии против СССР, признают и другие историки из ФРГ, в частности А. Хильгрубер.

Однако нельзя не заметить, что тезис о «превентивной» войне Гитлера против СССР в буржуазной историографии пытаются протащить, что называется, с черного хода в виде более утонченной концепции «двух агрессоров» — Германии и СССР: Германия совершила агрессию, но и СССР якобы потенциально был готов к ней.

Эта концепция имеет свою историю. Четверть века назад историк из ФРГ Г. Даме, например, предлагал следующую, внешне объективную оценку позиции СССР в 1941 году. «Несмотря на свои большие военные приготовления в 1941 году, — писал он, — Советы были весьма далеки от нападения» [60]. Но разве такая оценка не провоцирует у читателя вопрос: в 1941 году — «далеки», а после 1941 года? Спустя восемь лет историк из США К. Райт высказался более категорично. «В 1941 году, — заявил он, — ближайшая цель Советов была, несомненно, оборонительная… В последующем они намеревались предпринять наступление» [61]. Наконец, вышеупомянутый новейший труд — четвертый том серии «Германский рейх и вторая мировая война» — трактует нацистскую агрессию и борьбу советского народа с агрессором как обоюдное столкновение «сил зла», как «войну на уничтожение с обеих сторон».

Так обходным маневром в буржуазной историографии пытаются опорочить Страну Советов, социализм, на потребу сегодняшним «крестоносцам» вдохнуть жизнь в клеветническую концепцию «СССР — зло».

На основании каких же фактов буржуазные авторы строят свою версию об «агрессивности» СССР накануне нападения на него фашистской Германии?

Таких фактов нет и быть не может, поскольку агрессивность, милитаризм чужды по своей природе социалистическому строю. В основу своей версии вышеупомянутые буржуазные историки кладут превратное толкование тех обширных мероприятий, которые Советское правительство предприняло в последние два года, предшествовавших Великой Отечественной войне, с целью повышения военно-экономического потенциала страны. Это обновление военной техники и повышение темпов ее производства, создание запасов вооружения, строительство новых промышленных объектов, включая оборонные, и реконструкция старых, сооружение укреплений вдоль новых западных границ СССР, сосредоточение там советских войск в начале 1941 года и другие подобные меры [62].

Однако все эти меры принимались в условиях расширявшейся в Европе и надвигавшейся на СССР агрессии Германии, в отношении намерений которой у руководства Советского Союза никогда не было иллюзий. Ему было ясно, что фашистская Германия — ударная сила международного империализма — располагает целым рядом временных преимуществ — экономических, внешнеполитических, стратегических. Поэтому СССР и решал в тот период сложнейшие оборонные задачи. Советский исследователь П. П. Севостьянов отмечает: «Специфика внешнеполитической линии СССР в отношении Германии в начальный период второй мировой войны заключалась в том, чтобы подольше удержать Берлин в рамках обязательства о ненападении, пусть ненадежного и неустойчивого, исчерпать все политические возможности для сдерживания агрессивных устремлений фашистского руководства и использовать все возможности для укрепления обороноспособности Родины. При этом СССР, разумеется, не отступал от своих твердых принципиальных позиций» [63]. Только в таком контексте и следует трактовать вышеупомянутые меры Советского правительства.

Тезис об «агрессивности» СССР, таким образом, является полностью несостоятельным. Кстати, это прекрасно понимали и в коридорах власти нацистской Германии. 28 апреля 1941 года германский посол в Москве фон Шуленбург откровенно заявил Гитлеру: «Я не могу поверить, что Россия когда-нибудь нападет на Германию». Гитлер же, со своей стороны, выразил неудовольствие тем, что СССР невозможно даже спровоцировать на нападение. 5 мая 1941 года Гальдер на основании сведений, поступавших из СССР, записал в своем служебном дневнике: «Россия сделает все для того, чтобы избежать войны» [64]. А германский военный атташе в Москве генерал Кёстринг за месяц до фашистской агрессии, 21 мая 1941 года, информировал свой генштаб: «Нет никаких призлаков наступательных намерений Советского Союза» [65].

Легенда об СССР как «потенциальном агрессоре», культивируемая в буржуазной историографии, лишена элементарного здравого смысла. Советский Союз, совершив первую в мире социалистическую революцию и приступив к гигантской перестройке народного хозяйства, как никто иной нуждался в мире. В течение всего периода между мировыми войнами на всех международных форумах он неустанно боролся за воплощение в жизнь идеи мирного сосуществования и коллективной безопасности. В Советском Союзе не было и нет классов или социальных групп, которые были бы заинтересованы в агрессии. Более того, «разоружение, — подчеркивал В. И. Ленин, — есть идеал социализма» [66]. Бросая тень на социалистическое государство, стремясь представить его как «зло», реакционные историки подыгрывают тем, кто, размахивая сегодня мифом о «советской военной угрозе», мечтает о достижении военно-стратегического превосходства над СССР, о мировой гегемонии.

Битвы, изменившие ход войны

В 1973 году, когда отмечалось 30-летие Сталинградской битвы, 15 молодым американцам был задан вопрос: «Что такое Сталинград?» Только один из них сказал, что «это место в России, где во время войны с Гитлером произошло что-то важное», но что именно, он так и не вспомнил.

И это не случайное невежество горстки неучей, а следствие продуманной и целенаправленной политики правящих кругов государств НАТО, нацеленной на то, чтобы скрыть правду о решающей роли Советского Союза в минувшей войне, о его жертвах и усилиях. Испытанным приемом является либо замалчивание событий, происходивших на советско-германском фронте, либо изображение их в ложном свете.

В работах по истории второй мировой войны советско-германскому фронту отводится крайне мало места по сравнению с описаниями событий на театрах боевых действий, где действовали англо-американские войска. Например, из 46 глав книги «Тотальная война», изданной в Англии в 1979 году, ее авторы П. Калвокоресси и Г. Уинт только в двух из них говорят об участии в войне Советского Союза. В «Иллюстрированной истории мировой войны», изданной в США в 1969 году, лишь 5 процентов общего объема книги отведены показу военных действий на советско-германском фронте. В труде «Италия во второй мировой войне» о советско-германском фронте, где действовала 229-тысячная итальянская армия, рассказывается на 8 страницах из 430.

Искажая ход и значение сражений, которые вела Советская Армия в своем гигантском единоборстве с армиями гитлеровского блока, западные историки стремятся всячески преуменьшить вклад СССР в разгром военной машины «третьего рейха», представить США и Англию главными творцами победы. Основные их усилия направлены на то, чтобы доказать, что коренной перелом в войне в пользу антигитлеровской коалиции обеспечили боевые действия англо-американских войск в 1942–1943 годах и что после открытия второго фронта в 1944 году он стал главным фронтом второй мировой войны и внес решающий вклад в победу над германским фашизмом.

Рассматривая проблему коренного перелома, который потому так и назван, что он в корне изменил весь ход войны: до него германские и японские войска безраздельно владели стратегической инициативой и вели наступление на всех фронтах, — буржуазные идеологи стремятся искусственно раздуть значение борьбы американо-английских войск на второстепенных театрах военных действий и приписать происходившим здесь сражениям роль «поворотных пунктов» во второй мировой войне. Этим создается впечатление, будто локальные сражения английских и американских соединений в Африке, бои за отдельные острова на Тихом океане или действия в Италии имели такое же, если не большее, значение, чем решающие битвы на советско-германском фронте.

Количество «поворотных пунктов» буржуазные авторы определяют по-разному: и 5, и 7, и 11, и 12, и 13, и 14, но всегда в их числе преобладают сражения, которые вели англо-американские войска. Чаще всего к ним относят морское сражение у острова Мидуэй, где американский флот нанес первое поражение японскому флоту, бои за остров Гуадалканал на Тихом океане, Эль-Аламейнскую операцию англичан в октябре 1942 года, высадку англо-американских войск в Северной Африке, бои за остров Сицилию и другие. Английский историк Г. Моль в числе 13 решающих битв называет только Московскую и Сталинградскую битвы. Н. Фрэнкленд и К. Доулинг из 14 величайших сражений лишь три отводят советско-германскому фронту: битвы под Москвой, Сталинградом и Курском [67].

Но и упоминая эти операции советских войск, буржуазные авторы всячески умаляют их значение. Так, английский историк У. Батлер считает, что начало коренному перелому положила победа английских войск под Эль-Аламейном, американец Дж. Шентон уверяет своих читателей, что захват англо-американскими войсками Северной Африки означал для фашистского блока «поражение, равное по своим масштабам Сталинграду» [68]. А нашу победу под Курском американец Р. Элтон и англичанин Р. Горальски расценивают как локальную, объясняя причины поражения в ней вермахта высадкой союзников в Сицилии и начавшейся якобы переброской в Италию немецких дивизий с Восточного фронта [69].

Широкое распространение в буржуазной историографии получили различные трактовки, непомерно превозносящие значение «битвы за Атлантику» и «стратегического воздушного наступления» авиации Англии и США на фашистскую Германию. Последнее изображается даже в качестве некоего «решающего фактора» в достижении победы над нацизмом, в частности, как главное средство уничтожения военно-промышленного потенциала «третьего рейха». В изданной в Англии «Истории XX века» подчеркивается, что к зиме 1943/44 года разрушительные удары тяжелых бомбардировщиков внесли якобы решающий вклад в разгром Германии.

Как же обстояло дело? Где и как решались судьбы войны?

В Северной Африке боевые действия действительно велись и в 1941-м, и в 1942-м, и в 1943 годах. Здесь английская 8-я армия после неудачного наступления в конце 1941 года — в первой половине 1942 года оставила под ударами немецко-итальянских войск Ливию и отступила на египетскую территорию, где заняла оборону на укрепленном рубеже в районе Эль-Аламейна. Осенью 1942 года, когда все внимание гитлеровского командования было приковано к Сталинграду, союзники, используя благоприятную обстановку, предприняли Эль-Аламейнскую наступательную и Северо-Африканскую десантную операции. Под Эль-Аламейном 8-я английская армия (230 тысяч человек, 1440 танков, свыше 2300 орудий, 1500 самолетов), начав наступление 23 октября, к 4 ноября прорвала вражескую оборону и нанесла поражение немецко-итальянской группировке (80 тысяч человек, 540 танков, свыше 1200 орудий, 350 самолетов). Фашистские войска отступили в Тунис. В ноябре 1942 года американо-английские войска без какого-либо риска высадились в Марокко и Алжире и, почти не встречая сопротивления, начали продвижение по прибрежной полосе к Тунису, где в мае 1943 года итало-немецкая группировка (150–170 тысяч человек) капитулировала.

Морское сражение у острова Мидуэй в мае — июне 1942 года принесло первый крупный успех западным союзникам на Тихоокеанском театре военных действий. Это сражение лишило Японию значительной части, а именно: 4 авианосцев из 8, тяжелого крейсера и 332 самолетов. Американские потери составили 1 авианосец, 1 эсминец и 150 самолетов. Можно сказать, что США в некотором роде взяли реванш за катастрофу у Пёрл-Харбора 7 декабря 1941 года. Но не больше того. Японцы продолжали владеть стратегической инициативой, начали наступать на островах Новой Гвинеи, а в ноябре 1942 года предприняли наступление на Соломоновых островах.

В августе того же года американские войска и флот начали сражение за остров Гуадалканал. Однако, несмотря на превосходство в силах (58 тысяч человек против 30 тысяч), в течение длительного времени не могли овладеть им. Японский гарнизон и силы флота оказывали упорное сопротивление. Только в начале февраля 1943 года (сразу же после капитуляции немецко-фашистской группировки под Сталинградом) японцы оставили остров, эвакуировав с него около 11 тысяч солдат и офицеров. По признанию японских историков, именно после Сталинграда «впервые по-настоящему пошатнулась вера японского военно-политического руководства в силу германской армии».

Безусловно, боевые действия на Североафриканском и Средиземноморском театрах военных действий, сражения на Тихом океане сыграли определенную роль, способствовали ослаблению сил агрессии. Сражения у острова Мидуэй и бои за Гуадалканал, например, свидетельствовали, что на Тихом океане намечается перелом в пользу союзников, хотя Ф. Рузвельт и считал эти сражения «по существу оборонительными», частью «стратегии сдерживания, которая характеризовала эту фазу войны». Американский историк Р. Леверинг более просто и категорично оценивает масштаб данных боев. «Робкое продвижение американцев на небольших тихоокеанских островах, — пишет он, — в те дни было ничто по сравнению с эпохальным размахом этой (Сталинградской. — Авт.) битвы» [70].

На Средиземноморском театре военных действий союзники, овладев важными стратегическими базами в Северной Африке, завоевали господство на Средиземном море, а затем, захватив остров Сицилия, создали благоприятные условия для успешного вторжения в Италию. Однако эти сражения, происходившие в отдаленных от Германии и Японии районах с участием сравнительно небольшого количества войск, не оказали, да и не могли оказать существенного влияния на военно-экономическую мощь основных стран фашистского блока и тем более коренным образом изменить военно-политическую обстановку.

По-прежнему и после всех этих сражений против СССР действовало около 70 процентов войск противника, а против западных союзников менее трех. Анализируя наступление американцев в Северной Африке, начальник штаба армии США Дж. Маршалл указывал, что «эти действия не заставят Гитлера повернуться лицом на юг. Мы исходим из того, что он прочно увяз в России» [71].

Годом коренного перелома в войне стал 1943 год, когда стратегическая инициатива перешла в руки союзников по антигитлеровской коалиции. Силы фашизма и милитаризма были вынуждены перейти к стратегической обороне на всех фронтах, и вопрос окончательного разгрома германского фашизма и японского милитаризма стал только вопросом времени.

Перелом в ходе войны был достигнут совместными усилиями всех сил, боровшихся против фашизма. Однако решающее влияние на изменение военно-политической обстановки оказали сражения, происшедшие на советско-германском фронте.

Крах блицкрига

Решающим военно-политическим событием первого года Великой Отечественной войны явился разгром гитлеровских полчищ под Москвой — их первое крупное поражение в ходе второй мировой войны в целом. К концу апреля 1942 года потери вермахта на Восточном фронте почти в 5 раз превысили все потери, понесенные в Польше, Западной Европе и на Балканах.