Театральный бинокль.

— Нет гарантии, — жестко сказал главный врач. — У меня нет стопроцентной уверенности... я уж лучше сам. Можете идти.

Я хотел что-то еще оказать, но понял, что говорить ничего не надо, и, пятясь, вышел из кабинета.

Бедный начальник. Как я его обидел. Обещал — и не выполнил. Нехорошо. Я не внушаю доверия. Со мной нельзя дела делать. Брат потерялся — какие пустяки. Мало ли что брат потерялся. Если из-за таких пустяков не выполнять заданий начальства — тогда у начальства вообще будут оплошные неприятности, а в делах будут царить анархия и хаос. Начальство идет мне навстречу, пишет бумагу, волнуется, хлопочет, — а я, свинья неблагодарная, не могу паршивый доклад сочинить. История психиатрической помощи за четыреста лет. Это, значит, со времен Ивана Грозного и до наших дней. А как оно было? На цепь сажали? Нет, это в деревнях, в медвежьих углах. Вероятно, в монастырях осуществлялась эта самая помощь. Присмотр и уход. И психотерапия. Делов-то — на два часа. Перелистать пару книжек, в лекциях старых порыться, в конспектах, что остались от прошлой специализации... впрочем, что уж теперь. Начальник сам все сделает. Ну и пусть делает. Он еще мне послужит за чужую-то водочку, украдкой выпитую... Казенная водка дорого стоит. Чем дальше, тем дороже. В геометрической прогрессии возрастает стоимость выпитой некогда водки. Каждый год набегают проценты. Серый юмор.

 

Я спросил, как ее зовут, — ответила: Полина Ивановна.

Аккуратная, чистая бабушка. Гладко причесана. Седые редкие волосы, плешинка просвечивает. Чистенькое морщинистое лицо. Домашний простенький, но чистый халатик, домашние же тапочки. Пахнет одеколоном. Плачет — обидно ей быть в окружении сумасшедших. Просит перевести в спокойную палату.

— Не бойтесь, Аркаша, я не буйная, — говорит она, вежливо улыбаясь. — За меня можете не волноваться.

— Я не Аркаша, — осторожно возражаю я. — Меня зовут...

— Перестань, Аркаша! — смеется она сквозь мутные слезы. — Уж на память-то я не жалуюсь. Я тебя сразу узнала — один из лучших моих учеников. Ты просто сам забыл — давно ведь было. А это грех — забывать свою первую учительницу.

Ну, ладно. Пусть буду Аркаша. Не все ли равно? Пусть будет она моей первой учительницей, пусть. Жалко мне, что ли?

— Аркаша, единственная просьба — скажи, чтоб меня в спокойную палату перевели. И пусть дадут бумаги.

— Хорошо, я попрошу лечащего врача, — кивнул я. — Правда, сам я в этом отделении не работаю... но, думаю, мне не откажут. А зачем вам бумага?

Полина Ивановна рассмеялась — и ямочки заиграли на бабушкиных щеках.

— Видишь ли, Аркаша... я пишу мемуары, — созналась она, смущенно краснея. — Хочется оставить воспоминания... может, кому пригодится? Я ведь была первым инспектором народного образования в нашем городе!

— Да что вы! — притворно восхитился я.

— В народном театре играла. Мы собирались тогда в клубе Карла Либкнехта... — и она задумалась, потом вздохнула. — Ах, золотое было время. Боевое время. Не то что теперь... Да-а, жизнь моя очень насыщена всякими событиями — есть о чем рассказать.

— Что ж, это вполне резонно, — сказал я. — Уверен, что вам дадут бумагу и карандаш.

— Аркаша, скажи честно — какой у меня срок? — вдруг поинтересовалась Полина Ивановна. — Только без хитростей скажи.

— Срок? — изумленно посмотрел я на нее. — Что значит — срок? Ведь вы не в тюрьме — в больнице.

— Ну-у, зачем так... уж мог бы и не лукавить с первой своей учительницей, — огорчилась она. — Я прекрасно знаю, что меня посадили надолго. Хотелось бы только выяснить — на какой срок?

— Вы в больнице! Это больница! И выписка будет зависеть от улучшения вашего состояния!

— А я себя прекрасно чувствую, — улыбаясь, сказала она. — Ни на что не жалуюсь. Можешь проверить мои анализы... хотя, насколько мне известно, для психиатров анализы особого значения не имеют... не так ли, Аркаша?

— Эх, Полина Ивановна!.. — горячась, бормотал я, зачем-то пытаясь растолковать ей суть ситуации. — Ну, как вы не можете понять? Ваше нелепое поведение — вот в чем проявляется ваша болезнь. И анализы тут, разумеется, ни при чем.

— Так, так... И что же нелепого в моем поведении? — обиделась она. — Что я такого нелепого сделала?

Я бессильно махнул рукой. Мысленно уже делал записи в истории болезни. Больная абсолютно некритична. Совершенно не поддается словесной коррекции. Склонна к бредовой интерпретации реальных событий, имеется негативная установка по отношению к дочери. На первый план выступают расстройства памяти, узнавания, эмоциональная неустойчивость... От лекарственной терапии навряд ли будет какая польза. Что смогут сделать лекарства? Так, временно успокоить, а точнее — астенизировать, или, как говорят психиатры, «сковать» больную.

Сковать — это мы можем.

— Зачем вы преследуете свою дочь? — безнадежно спросил я. — Что она вам плохого сделала?

— Дело не во мне, — возразила тихо и серьезно Полина Ивановна. — Дело в том, что она — не наш человек. Скрытый враг, вот она кто, моя  б ы в ш а я  дочка.. Я от нее отреклась... И не смотри на меня так! Зачем мне  т а к а я  дочь? А ведь ее недавно в партию приняли. Да разве можно таких, как она, — в партию принимать?

— Беспокойный вы человек, Полина Ивановна, — усмехнулся я. — Зачем портите себе старость? Жили бы тихо-спокойно...

— Тихо-спокойно?!.. — и она посмотрела на меня с изумлением и укоризной. — Аркаша, что ты такое говоришь? Чему ты меня учишь? Разве я тебя этому учила?! Тихой, спокойной жизни?.. И это ты, мой лучший ученик, моя бывшая гордость... я так верила в тебя когда-то! В кого ты превратился, Аркадий? В пошлого обывателя? Что с тобой сделалось? Посмотри на себя в зеркало — у тебя мертвые глаза!

— Успокойтесь, Полина Ивановна... пожалуйста, успокойтесь.

— Не хочу успокаиваться! — воскликнула она неожиданно звонко и встала с кровати, выпрямилась во весь рост, расправила старческие плечи. — Я всю жизнь боролась за справедливость! Всю жизнь! Я так хотела, чтоб мои ученики стали настоящими людьми... а собственную дочь воспитать не сумела. Если б ты знал, как мне сейчас тяжело, Аркаша... Мне жить иногда не хочется!

Главный врач позвонил по «борману», спросил: «Ну как?»

— Что — как?

— Видели бабушку?

— Видел.

— Какое впечатление?

— Сложное... Она, конечно, больная — скорее всего, параноидное развитие на фоне церебросклероза... Это все так, но...

— Но — что?

— Не хочется спешить, Антон Трофимыч... А может, через некоторое время бред дезактуализируется? Может, после выписки она перестанет писать свои жалобы?

— Ин-те-рес-но, — медленно произнес Антон Трофимыч. — Оч-чень интересно... Я все более убеждаюсь, Валентин Петрович, что вас устраивает жизнь в комнате гостиничного типа. Что ж... так и запишем.

— Да нет же, нет! — воскликнул я. — Просто хочется, чтобы все было чисто... понимаете? Она ведь впервые попала в такую больницу. Ну, должны же мы, хотя бы ради формальности, провести ей курс лечения?.. Ведь правда же, Антон Трофимыч?

— На это есть лечащий врач, — сказал он сухо. — Не слишком ли вас волнует судьба старушки? Вы что, ей родственник?

— Н-нет...

— Если уж вы такой чувствительный — можете стать ее опекуном, — ехидно посоветовал он и бросил трубку.

 

После обеда я отправился в официальные инстанции утрясать насчет квартиры. Сперва зашел в горздрав, к председателю жилищно-бытовой комиссии. Забрал там свою папочку с заявлением и прочими ранее сданными бумагами. Потом заскочил в исполком, там мне посоветовали взять отношение (или как оно там будет называться?) из ЖЭКа — для пущей верности. Я и направился в ЖЭК. Заметил, что иду очень быстро, почти бегу. Жара. Рубашка мокрая. Да-а... Вот я и завелся, теперь не остановишь. А что? Все правильно. Куй железо, пока горячо.

С этой беготней я даже упарился. Надо передохнуть. Выйдя на площадь, присел на скамейку, отдышался, закурил. Огляделся.

В центре площади уже был выстроен бревенчатый острог — вероятно, точно такой, каким был зачат наш Кырск четыреста лет назад. Стены, башни... даже ветряная мельница красовалась рядом с крепостным частоколом. Очень красиво.

Я остановился, чтобы получше разглядеть сооружение — и вдруг почувствовал, что на меня кто-то  с м о т р и т. Быстро оглянулся — нет, никого. То есть, никого знакомого и никого смотрящих.

Странное ощущение не исчезало. Смотрит кто-то, — и все. Смотрит кто-то, не отрываясь. Еще раз огляделся — нет, даже милиционер, стоящий возле бревенчатой стены, смотрел мимо.

Провожаемый чьим-то невидимым и неведомым взглядом, я торопливо ушел с площади.

 

ЖЭК — жилищно-эксплуатационная контора. Добро пожаловать.

За последние два-три года все кырские учреждения обновили свои интерьеры. Раньше десятилетиями обходились всяким барахлом, а нынче куда ни зайди — стены обшиты полированным деревом, на полу ковровые дорожки, всякие там зеленые уголки с камешками и живой травой... Вот и здесь, в этом самом ЖЭКе, не хуже, чем у прочих.

А кабинет начальника ЖЭКа — образец современного делового стиля. Просто, удобно, красиво. И сам начальник, точнее, начальница — очень хорошо смотрится на этом фоне. Нинель Петровна. Очень приятно. Моложавая обаятельная женщина, седая прядь в пышных волосах (не парик, ни в коем случае), лет сорок, не больше, безупречные манеры — вежливость, такт, терпимость. Платье очень скромное, с белым воротничком,, маникюр неяркий, ювелирных изделий почти не видно — одно лишь золотое колечко чуть мерцает на безымянном. Сразу видно — перспективная дама. Далеко пойдет. ЖЭК для нее — переходный этап. Слишком уж она элегантна для такой конторы.

— ...а я только что говорила с Антон Трофимычем насчет вас! Очень приятно познакомиться. Пожалуйста, присаживайтесь. У-у... — вдруг застонала она, и прижала ладонь к правой щеке. — Ах, черт, опять заныло...

— Что такое? — и я привстал с кресла. — Зубы?

— Угадали. Только что вырвала коренной... Я ведь ужасная трусиха. Боялась идти к зубному, тянула до последнего. Попросила, чтоб укол поставили, — так они мне сделали чуть ли не наркоз...

— Перестарались, — снисходительно сказал я. — Новокаин, вероятно.

— Не знаю. Голова, как пьяная.

— Так, может, мне в другой раз зайти?

— Да что вы! Сидите, сидите. Можете курить, если хотите.

— Спасибо, я не курю.

— Ну, а я закурю, с вашего позволения, — и криво улыбающаяся дама щелкнула ногтем по пачке «Явы» — выскочила сигарета, чиркнула газовая зажигалка. — Ходатайство от больничной администрации принесли? Не забыли.

— Принес.

— А свое заявление?

— Вот, пожалуйста.

— Так... прекрасно. С райисполкомом, значит, все уже согласовано?.. Кстати, сегодня к нам поступило еще одно групповое заявление от жильцов, от соседей Полины Ивановны. Жалуются, что она постоянно с ними конфликтует, всячески оскорбляет... ну, и тому подобное.

— А можно взглянуть?

— Пожалуйста. Ф-фу, опять в голову ударило...

— Это анестезия проходит. Что-то покрепче, чем новокаин.

Да, заявление. Восемнадцать подписей. «Просим незамедлительно принять какие-нибудь меры, ибо в противном случае проживание в одном подъезде с гражданкой такой-то становится чревато непредвиденными конфликтными ситуациями и юридическими последствиями...» Ловко закручено. Все правильно. Подписей — восемнадцать.

— Значит, с вашей стороны нет никаких возражений? — спросил я.

— С моей стороны? — и она музыкально рассмеялась. Чудесный бархатистый тембр. — С моей стороны вы найдете самого активного союзника. Вам просто повезло, Валентин...

— Петрович.

— Валентин Петрович, вам сказочно повезло. Будем откровенны, такие варианты дважды в жизни не выпадают. Так что не теряйте времени даром. Ну, а я — лицо отчасти заинтересованное... ведь Полина Ивановна — моя мать.

— Ах, вот оно что!.. — и я чуть не присвистнул.

— Да, да, это моя мама, — и Нинель Петровна печально вздохнула. — Знаю, знаю... заранее знаю все, что вы можете обо мне подумать.

— А что я могу, подумать? — растерялся я, потому что, ей-богу, ничего еще не успел подумать.

— Ну, как же, — и она, слегка волнуясь, притушила сигарету в керамической пепельнице. — Все это в воздухе летает... Еще бы — оплошная мелодрама: дочь хочет избавиться от матери! Ведь можно и так расценить мою позицию, не правда ли? С обывательской точки зрения — ведь можно и так?

Я пожал плечами.

— Стесняетесь, — усмехнулась она. — Все правильно, вы человек деликатный. Вижу, вижу — сомневаетесь... А вы меня поймите! Поймите, в каком я оказалась дурацком положении...

Я поежился — мне было неловко слушать ее излияния. Зачем она так — передо мной? Ах, да — укольчик рассасывается... наркотическая эйфория.

— Ведь я все перепробовала, — продолжала взволнованно Нинель Петровна. — И по-хорошему с ней, и по-плохому... Она же, мама моя, не простая бабка — она старая учительница, заслуженная... персональная пенсионерка!

— Да, я знаю, — быстро поддакнул я. — Полина Ивановна мне рассказывала. Она очень переживает...

— А разве я не переживаю? — воскликнула Нинель Петровна. — Еще как переживаю. Но что мне с ней делать? Что делать? Ведь нет никакой возможности дальше терпеть... нет сил выносить эту пытку. И потом — она меня элементарно компрометирует. Мне недавно предложили хорошее место, новую должность... говорить пока не буду, чтоб не сглазить. Так вот она, моя мама, написала и в райком, и в горком, и в газету, чтоб меня ни в коем случае не брали на эту работу! Вы представляете?

— Да-а, тяжелый случай, — посочувствовал я.

— И ведь это длится не первый год! Она меня мучает, терзает. Понимаете? Со мной жить не хочет, от любой моей помощи отказывается, соседям житья не дает — всех поучает, наставляет. Пишет на меня жалобы... выдвигает фантастические обвинения...

— А в чем она вас обвиняет?

— Во всем. Смешивает правду и вымысел, дает чудовищные толкования моим невинным поступкам. Обвиняет меня в измене идеалам.

— Каким идеалам? — не понял я.

— Ну, как же... — и она страдальчески скривила губы. — Идеалам добра, справедливости... и так далее. Ох, мама, бедная моя мама. Она живет в своем прошлом, в далекой своей юности. Ей все кажется, что сейчас не семьдесят восьмой — а восемнадцатый!.. И если я, допустим, имею личный автомобиль, для нее это означает подлую измену принципам революционного аскетизма. А если я купила себе пальто с норковым воротником — это, конечно же, символ буржуазного перерождения. А ведь нынче у любой технички, у любой уборщицы — норковый воротник.

— Может, не у любой, — осторожно (или неосторожно?) заметил я. — У моей жены, например, нету...

— Ну, это детали, — отмахнулась Нинель Петровна. — Уу-ух, опять заныло. Проклятые зубы... Так о чем я? Ну да... короче, ничто не помогало. Успокоить ее, мою маму, абсолютно невозможно. Ее надо лечить. Все пишет и пишет. А ведь может такого понаписать, что ай да ну!.. И вот — что с ней делать? Сама она в дом-интернат идти не хочет, вот и пришлось к Антон Трофимычу обращаться. Крайняя мера. Думаете, мне все это легко? Думаете, приятно?

— Конечно, неприятно, — согласился я. — А может, вам к себе ее взять?.. Хотя вы уже говорили...

— Что вы! Она видеть меня не хочет. И ведь не только меня одну обвиняет, она начинает обобщать! — и Нинель Петровна заговорила глуше. — Вы понимаете? Это уже не шутки... Я-то для нее лишь символ всеобщего зла... так сказать, персонификация, что ли... понимаете?

— Не очень, — заметил я неуверенно.

— Короче — другого выхода просто нет. Я давно убедилась — ее мне не переубедить. Но ведь как-то жить надо! Остается единственный выход, как это ни печально... Спасибо Антон Трофимычу — он подсказал мне этот вариант, — и тут она как-то странно улыбнулась, словно забыв на секунду о моем присутствии, я даже насторожился, но быстро сообразил, что обаятельная ее улыбка вызвана сокровенным воспоминанием о моем шефе...