Открытие Джи - Джи

— Нет, так быстро ходят наши ялики, — ответил находчивый австралиец.

Джи-Джи был всегда щедро доброжелателен к коллегам. Лекции, советы, консультации занимали у него не меньше времени, чем научные исследования. (В конце своей жизни он перечислил более пятидесяти имен ученых, возглавивших крупнейшие научные центры в разных уголках земного шара, — это все были его ученики.)

Раз в году собирались его бывшие ученики на традиционный обед двадцать пятого декабря в честь открытия электрона. На одном из таких обедов оказался приехавший из Советского Союза физик А. Ф. Иоффе. Его несказанно изумило все происходящее:

«На обеде присутствовало тридцать — тридцать пять человек. Сидели за П-образным столом, причем председательствовал один из молодых физиков… После кофе начали обносить портвейном, и начались тосты. Первый за короля, потом второй за Кавендишевскую лабораторию… Тосты были по возможности комического характера. Эти англичане очень любят шутить и острить. Между тостами пели песни. Вообще за столом можно было проделывать все, что угодно: пищать, кричать и т. д. Вся эта картина имеет довольно-таки дикий вид, хотя и очень своеобразный. После тостов все встали на стулья, взялись крест-накрест за руки и пели песни, в которой вспоминали всех друзей… Очень забавно было видеть таких мировых светил, как Дж. Дж. Томсон и Резерфорд, стоящих на стульях и поющих во всю глотку…»

…Но сейчас еще идет 1912 год. Зарождаются новые теории, которые станут началом революции физики двадцатого века.

В науке Джи-Джи был «однолюбом». Он считает самой интересной областью науки — физику газового разряда, где он сначала открыл отрицательные «корпускулы», а теперь собирается приступить к изучению положительно заряженных ионов — «положительных лучей».

Джордж, работающий с отцом над его книгами, осторожно замечает, не становится ли Джи-Джи «любителем» только собственных идей? Знает ли он о рождении теории относительности? Статья молодого Альберта Эйнштейна, напечатанная в немецком журнале «Аннален дер физик», наделала много шума. Знает ли Джи-Джи об этой статье? Томсон легко отговаривается: не читал, так как не знает иностранных языков. А не знает он-де их потому, что… лишен музыкального слуха.

Френсис Астон, заглянувший в кабинет к Томсону, слышит предыдущий разговор о теории относительности и об иностранном языке, об отсутствии музыкального слуха. Сам Френсис завсегдатай кембриджских концертов, музыкальный критик и, конечно, физик.

Войдя в кабинет шефа, он переглядывается с Джорджем. Хитрый Джи-Джи охотно пошел бы сегодня с ними на концерт Моцарта, но ведь он только что жаловался на отсутствие музыкального слуха. Конечно, он скажет, что отправится играть в гольф.

— Кажется, у Эйнштейна какие-то неприятности в Германии? — спрашивает Томсон. — Я слышал, что тот самый Филип Ленард, который сутяжничал с Рентгеном из-за открытия икс-лучей, теперь чем-то недоволен в теории относительности?

— Ты бы прочел внимательно работы Эйнштейна, — с упреком говорит Джордж. — Ведь и ты в свое время писал об изменяемости массы.

— Я допускал только изменение массы заряженного шара, движущегося в электрическом поле, — сухо говорит Томсон. — А теория Эйнштейна совершенно новая философия физики. Я к ней непричастен.

Астон и Джордж с улыбкой переглядываются. Старик явно прочел статью Эйнштейна.

— Может быть, это и великая теория, — раздраженно продолжает Томсон, — но я ее не понимаю. Что касается Ленарда, — добавляет он неожиданно, — то он наихудшая разновидность завистника в науке. К тому же он пользуется запрещенными приемами: выбивает ученого из науки, объявляя его политически неблагонадежным. Кстати, ты видел, Джордж, как в американском футболе выбивают мяч у игроков? Это тоже запрещенный прием.

Профессор набрасывает на листе бумаги ход игры на гарвардском футбольном стадионе. Номера игроков двигаются к жирной точке в сложной комбинации, но вот стрелки сгущаются: идет драка из-за мяча.

— Целая толпа наваливается на одного человека. Вместо этого по правилам английского футбола должно происходить следующее. — Томсон тут же набрасывает рядом схему изящного розыгрыша мяча. — Но главное, мальчики, — обращается он к молодым людям, — надо всегда бить по мячу самому. А ты, Джордж, так и не научился играть — всегда только подавал мячи.

Джордж пожимает плечами. Астон иронично улыбается. Дался старику этот футбол и гольф в придачу. Вечные признаки кембриджского джентльмена. Но все меняется. Наступают новые времена. Жизнь становится сложнее, а занятия наукой — будничнее. Открытия будут делаться деловито и скромно — без торжественных спектаклей. К счастью, Джордж Томсон это понимает.

— Джордж, ты пойдешь со мной на концерт сонат Моцарта? — спрашивает Астон.

— Конечно, он пойдет, — говорит Джи-Джи. — Хотя я предпочел бы видеть вас обоих на весельной регате. Сегодня соревнование между Кембриджем и Оксфордом.

— На концерте будут оба Брэгга: отец и сын. Кажется, они получили новые результаты по рассеянию рентгеновых лучей в кристаллах.

— А это уже по твоей части, Джордж. Хотя мы сходимся во взглядах со старшим Брэггом, а ты с младшим.

— Неизвестно, — загадочно заметил Джордж. Джи-Джи остро на него взглянул.

— Передай от меня поклон Брэггу-старшему, — сказал Томсон. — Астон, завтра с утра мы займемся нашими «положительными лучами».

…Итак, шел 1912 год. Глубокие течения подтачивали физику. Ее классические законы еще незыблемо стоят, и на их фасадах написано «верую», но источники новых идей бурлили уже под самыми фундаментами, угрожая разрушить стройное здание науки. Теория относительности. Квантовая теория Планка. Экспериментальные исследования Резерфорда. Планетарное строение атома в теории Бора. Наступление на внутриатомные процессы. Радиоактивный распад элементов.

Но прежде чем изменились судьбы науки, изменилась судьба всего человечества: надвинулась первая мировая война. И всякий вступивший в нее стал измерять свою жизнь тем, что у него было до войны, и тем, что осталось после нее…

Часть третья ВТОРАЯ ЖИЗНЬ

Пустой Кембридж

«…в армию были взяты 16 тысяч воспитанников Кембриджа, 2652 были убиты на фронте, 3460 — ранены, 497 — пропали без вести и погибли в плену. Кембридж опустел…

(Из воспоминаний Дж. Дж. Томсона.)

На площадке перед Тринити-колледжем группа разношерстно одетых рисерч-стьюдентов с ружьями упражнялась в военных приемах по команде инструктора в роговых очках. Докторанты были одеты в толстые твидовые куртки, альпинистские ботинки, подбитые гвоздями, и имели вид охотников, собравшихся стрелять куропаток. Джордж, стоявший в третьем ряду, смотрел в затылок племянника министра иностранных дел, явившегося на военные занятия в элегантном френче полувоенного покроя. Форму еще не выдали, но будущий дипломат уже демонстрировал свою причастность к военной подготовке.

Почтенный химик, мобилизованный для обучения рисерч-стьюдентов, явно не компетентен в муштре. И толпа, собравшаяся на углу кембриджской улочки, живо обсуждает его ошибки. Она насмешливо наблюдает, как «ученые' светила» готовятся бить германцев. Война уже идет, но дела, говорят, не блестящи. И вот теперь наконец пойдут в ход кембриджские джентльмены. Мистер Томсон в надвинутой на лоб шляпе стоит рядом с местным зеленщиком.

— Правей, правей поворачивай! — с издевкой кричит тот, но чувствует на себе пристальный взгляд Томсона и умолкает.

Понемногу толпа рассеивается.

Но обучение докторантов на пустынной площади продолжается. Государство делает из ученых солдат и полевых офицеров. От оставшихся в Кембридже ученых требуют мобилизации знаний для военной техники. За этим следят сто двадцать пять офицеров, приквар-тированных к лаборатории. Сейчас один из них подходит к Джи-Джи.

— Мистер Томсон, я вас разыскиваю с самого утра. Не предполагал, что вы окажетесь здесь. Впрочем, среди мобилизованных, кажется, и ваш сын?

Томсон оборачивается.

— Вы мало изменились, Томсон, — продолжает офицер. — Хотя мы не встречались с тех самых пор, когда нам обоим пришлось быть свидетелями печального зрелища катастрофы первой британской субмарины.

Господи, да это же Дабл! Джи-Джи вспомнил морковку, брошенную мальчишкой вслед подводной лодке, и угрозы Дабла, когда он, Томсон, говорил о безответственности военных, производящих эксперименты с человеческими жизнями.

Дабл, не дожидаясь ответа, резко говорит:

— Надеюсь, вы вполне серьезно понимаете, что вопросы, которые мы с вами будем решать в дальнейшем, потребуют ответственности с вашей стороны?

— Меня предупредил адмирал Фишер, — сухо отвечает Томсон, — что я введен в число экспертов Комитета по военным изобретениям.

Дабл зеленеет. Он не знал о назначении Томсона. Значит, прославленный сэр Джозеф не будет в его подчинении. Пожалуй, наоборот: мистер Дабл может оказаться на более низкой ступеньке, чем эксперт при самом лорде Фишере…

Дабл учтиво осклабился и посмотрел в сторону упражняющихся рисерч-стьюдентов.

— Ваш сын, конечно, тот бравый джентльмен в сером френче! Как жаль, что им еще не выдали форму.

Джи-Джи буркнул, не поворачивая головы:! — Этот джентльмен не нуждается в военной форме. Он родственник министра иностранных дел и будет оставлен в Лондоне.

Наконец-то Дабл почувствовал единственную возможность злорадного превосходства над своим бывшим школьным товарищем: ведь Джордж Томсон, безусловно, будет отправлен на фронт.

— Я бы мог содействовать прикреплению вашего сына к лаборатории, — проговорил он. — Но, к сожалению, этому мешают некоторые обстоятельства…

Томсон молча смотрел на него.

— Дело в том, — продолжал Дабл, — что поступили письма, сообщающие о подозрительной деятельности некоторых ваших сотрудников, сэр Джозеф.

Теперь Дабл получил вознаграждение сполна, увидев глубокое беспокойство на лице профессора.

— Речь идет о лицах немецкого происхождения, мистер Томсон, работающих у вас в лаборатории. К нам поступили письма жителей Кембриджа, наблюдавших таинственные вспышки в окнах лаборатории господина Ганса…

Томсон побледнел.

— Разумеется, мистер Томсон, — продолжал Дабл, — мы не можем оставить без внимания световую сигнализацию немецким дирижаблям.

…Немецкий дирижабль — «цеппелин» был самой страшной угрозой для мирных жителей в первые месяцы войны. Бомбардировка Лондона германскими дирижаблями превзошла все ожидания немецкого командования. Появление человеческих жертв, внезапное разрушение домов создало такую панику, что оставило неизгладимое воспоминание в памяти всех очевидцев.

— Сигнализация «цеппелинам»? — повторил побледневший Томсон. — Этого не может быть!

Дабл вынул из кармана газету, в которой было напечатано письмо кембриджского жителя, наблюдавшего систематические вспышки в окне немецкого профессора.

«…Наступили тревожные времена, — писал Томсон своему другу после этого разговора. — В местных газетах появились статьи о профессорах немецкого происхождения, живущих на холме у Шелфорда. Джоан говорит о том, как было бы ужасно, если бы арестовали дядю Ганса. Но при этом ей, по-видимому, все еще кажется, что это веселая шутка…»

А через некоторое время еще одно письмо:

«Пронесся слух о таинственных свечениях. И это так взбудоражило местные власти, что они потребовали королевской резолюции для принятия решительных мер. Однако результаты расследования показали, что эти таинственные вспышки, которые то появлялись, то исчезали, были связаны с исследованиями почтенного немецкого профессора, которому приходилось то включать, то выключать свет».

Фамилию немецкого коллеги Томсон не называл даже в письмах к близким друзьям.

Между тем работа в Комитете адмирала Фишера шла полным ходом. Томсону ежедневно приходилось просматривать кучу писем от изобретателей со всех концов страны. Угрожая научным экспертам обвинением в антипатриотизме, изобретатели предлагали бесчисленные проекты борьбы с «цеппелинами», а также новые, фантастические виды оружия.

Достаточно перелистать письма покладистого Джи-Джи, чтобы увидеть, в какую бездну глупости вовлекла и его так называемая «военная деятельность».

Джи-Джи не любил жаловаться, но даже его мягкого юмора иной раз не хватало на утомительную и притупляющую работу. И, читая кипы полуграмотных, самонадеянных посланий, требующих денежного вознаграждения, он, возможно, вспоминал, как еще в детстве столкнулся с обывательской тупостью в отношении к науке, когда юный Дабл, рассматривавший под микроскопом волос, пытался обнаружить на нем божий номер, проставленный самим господом богом. А теперь, когда ученые выполняли указания «даблов, одетых в мундиры», наука разваливалась. И Джи-Джи с горечью это чувствовал:

«…Я только что написал письмо человеку, занимающемуся вечным двигателем оборонного значения, и поденщице, которая много страдала от дурных запахов при уборке помещений и поэтому считала, что именно зловоние может быть использовано как средство борьбы с немцами…»

«…Я предлагаю, — писал какой-то изобретатель, — использовать водоплавающих птиц бакланов для подрыва германских военных заводов Круппа. Как известно, эти птицы охотно клюют известку. К тому же они поддаются дрессировке, их можно научить выклевывать известь, цементирующую кирпичи в фабричных трубах. Разумеется, трубы развалятся. Мой план состоит в том, чтобы секретный агент выпустил стаю таких дрессированных бакланов вблизи германских заводов Круппа и разрушил таким образом все главное военное производство нашего противника.

Стоимость осуществления проекта — семь миллионов фунтов стерлингов…»

«…Я предлагаю построить кормушки для чаек в виде перископов субмарин. У чаек быстро вырабатывается условный рефлекс, и настоящие перископы тоже станут привлекать их внимание. Таким образом, чайки помогут нам обнаружить вражеские подводные лодки…»

«…Я предлагаю…»

…А в это время Кавендишевская лаборатория занималась изготовлением насосов по военным заказам. С фронтов приходили трагические известия: талантливые воспитанники Томсона погибали в окопах мировой войны. Находился на передовой и его сын Джордж. Отец писал ему часто, как никому в жизни, — ведь он был всегда неаккуратен в переписке.

В это же самое время Эрнст Резерфорд растрачивал свои силы на конструирование звукового локатора для борьбы с немецкими подводными лодками. И не знал, что его лучший друг по Кавендишу, Поль Ланжевен, тот самый, который пел «Марсельезу» на пирушке, занят тем же самым изобретением. Оба ученых независимо друг от друга, конструировали один и тот же детектор субмарин. И оба военных ведомства, английское и французское, потребовали от Резерфорда и Ланжевена, чтобы каждый запатентовал «свой» детектор.

Наука была раздроблена. Переписка распалась. Подозрительность, вражда, национализм проникали и в научные круги. Лишь немногим удалось перешагнуть через это. Томсон и Резерфорд были в числе ученых, сохранявших верность «республике науки». Они были совершенно согласны с Эйнштейном, который называл военный психоз и дикий национализм неандертальством.

Возвращение

Полевой офицер Джордж Томсон возвращался домой.

Отслужил свой срок и Френсис Астон.

Перестал разъезжать на военных катерах около подводных лодок Эрнст Резерфорд. Он снова занялся делами Манчестерской лаборатории.

Физики возвращались…. Но вернется ли прежняя физика?

После четырех лет войны начался новый подъем науки.

Джордж встречался с молодыми европейскими учеными и убедился, что произошли большие перемены. Даже не столько в самих открытиях, сколько в стиле научной работы. Исследования проходят будничнее. Пот явился деловой подход к науке.

Джордж Томсон стоит в толпе, окружающей ворота Тринити-колледжа, и ожидает начала торжественного спектакля — «введение в сан ректора Тринити-колледжа сэра Джозефа Джона Томсона».

Действие происходит 29 мая 1918 года. К запертым чугунным воротам через пустынную площадь идет человек в синей мантии и квадратной шапочке. Часы на башне бьют ровно двенадцать. Человек в мантии стучит в запертые ворота. Этот стук гулко отдается эхом по всему монастырскому двору.

Створки чугунных ворот приоткрываются, и появляется голова главного привратника.

— Кто вы такой? Что вам здесь нужно? — спрашивает он человека в мантии. Этот вопрос принято задавать будущему ректору в начале церемонии.

Человек в мантии протягивает главному привратнику королевский приказ об утверждении его в должности ректора Тринити-колледжа. Привратник берет бумагу и снова захлопывает ворота, а сэр Джозеф остается на улице.

— Подождет, — с удовольствием заметил зеленщик. Он изрядно постарел. И уже не веселится, как в начале войны, а устало стоит, прислонившись к стене своей оскудевшей лавчонки.

Высокий человек в макинтоше тотчас отодвинулся от него и стал рядом с Джорджем.

Все те же действующие лица: ведь это тот самый лорд, который маршировал вместе с Джорджем на плацу в начале войны, лорд, оставленный при министерстве иностранных дел. Он здесь, что весьма лестно для отца. Лорд поклонился Джорджу.

— Я слышал, вы получили боевую награду. Поздравляю. Надеюсь, приятно после фронта присутствовать при чествовании сэра Джозефа?

Джордж кивнул. Этот лорд из тех, кто выиграл войну, выполняя чрезвычайно полезную функцию: всегда быть на виду и сохранять выдержку в политических клубах и кабинетах министерства в трудные минуты. А также устраивать пикники и банкеты, посещать госпитали с благотворительной целью…

— Возвращается! — зашумела толпа.

Привратник широко отворил ворота, и появилась торжественная процессия всех членов колледжа во главе с вице-ректором, который, выступив вперед, протянул руку новому ректору и представил его остальным членам колледжа. Процессия потянулась к часовне: вице-ректор об руку с Томсоном впереди, а остальные в порядке старшинства за ними. Перед часовней был зачитан приказ об утверждении сэра Джозефа ректором, и он произнес ответную речь, в которой обещал соблюдать устав колледжа. Хор запел церковный гимн.

Спектакль кончился. Толпа расходилась.

Присвоенное Томсону звание было одним из самых почетных в британской науке. Он обладал теперь тремя высочайшими должностями: был директором Кавендишевской лаборатории, ректором Тринити-колледжа и председателем Королевского общества.

Ему уже шестьдесят два года.

В 1919 году Эрнст Резерфорд получил от Томсона письмо, в котором Джи-Джи его извещал, что слагает с себя обязанности директора Кавендишевской лаборатории и передает ему, Резерфорду, свою должность.

К тому времени могучая фигура Резерфорда заняла в науке место, с которым может сравниться, пожалуй, только само влияние его открытий на жизнь общества.

Он двенадцать лет возглавлял крупнейшую Манчестерскую лабораторию, где были сделаны величайшие открытия, связанные со строением атома.

Однако здесь нет места для рассказа о волнующих событиях зарождавшейся атомной физики. Великий ученый промелькнул перед нами лишь в самом начале своей научной деятельности, когда он начал вместе с Джи-Джи исследовать электрический разряд в газах. Он прикоснулся тогда к процессам ионизации атомов, при которых они теряют электроны, оставаясь химически неизменными. Но впоследствии он проник в материю еще глубже, чем Томсон, он заставил атомы «изменять свое лицо», превращаясь в другие химические элементы. И если сравнить это с ботаникой, столь любимой Джи-Джи, то превращения, открытые Томсоном, напоминают выращивание цветов только одной породы: ирисов различных оттенков, крокусов с измененными лепестками. А исследования, проведенные Резерфордом, позволяют превратить розу в ирис или крокус — в ромашку.

Быть может, следовало бы отбросить неуместные для такого серьезного случая шутки и перечислить все научные заслуги Резерфорда? Но великому ученому, приглашенному на должность директора Кавендишевской лаборатории, не требуется «характеристика-рекомендация». В том, 1919 году мощный, громогласный Резерфорд был полон сил и неутомимой энергии. На свое приглашение Джи-Джи получает ответное письмо:

«Сейвилл-клуб, 107, Пиккадилли. 7 марта 1919 года

Мой дорогой профессор!

…Решив стать кандидатом на Ваш пост, я раздумываю о том, что никакие преимущества этой должности не смогли бы послужить для меня компенсацией даже за маленький ущерб, какой мог бы быть нанесен нашей долгой, непрерывной дружбе…»

И Джи-Джи сохранил за собой две маленькие комнаты в Кавендишевской лаборатории, оставшись там со своим верным Эбенизером Эвереттом…

Джи-Джи наблюдает солнечное затмение