На аптекарском острове

— Вот, — сказал я и поставил портфель Клочика на стол учительницы. — Витя Клочиков.

Валентина Сергеевна схватилась за сердце:

— Боже, что с ним?!

— Да вы не волнуйтесь, пожалуйста. Все в порядке. Он жив. Только прийти не смог. Его Графиня на старый замок закрыла.

— Какая графиня, какой замок? Что ты несешь?!

— Ну, соседка его. Вот он свой портфель из окна и выбросил. То есть, не выбросил, а на веревочке спустил.

И я кое-как объяснил, что произошло. Без подробностей, конечно. Валентина Сергеевна успокоилась, села за стол и сухо сказала:

— Очень интересная история. Что ж, раз ты такой верный друг, то, пожалуйста, к доске. Будешь отвечать за двоих.

Но как можно собраться с мыслями после такого сумбурного утра?

Глава 5. Семейный альбом

После уроков, злой и голодный, я направился к Клочику. Дверь мне открыла Клавдия Александровна. «Уже смылся, паразит, — подумал я. — Я портфель его проклятый таскаю, двойки из-за него получаю, а он…»

— Здрасьте, Клавдия Александровна, — рявкнул я. — А Вити разве нет?

— Дома, дома. Заходи, голубчик. Мы как раз тебя поджидаем, — заговорила Графиня. — Я ужасно перед вами виновата. Это ж надо — запереть Виктора в квартире! Какая чудовищная рассеянность. Ну, ничего, я обязательно пойду в школу и все объясню вашим педагогам.

Говоря это, она провела меня на кухню, где я увидел такую картину: за столом, уставленным чашками, банками с вареньем, тарелками с вафлями и сухарями сидел Клочик. Физиономия у него была такая довольная и счастливая, что, казалось, он сразу поглупел на пять лет. Напротив от обалдевшего от счастья Клочика, ловко уплетая вишневое варенье, сидела Ленка Ворожева.

— Семеро с ложкой, один с сошкой! — сказал я, плюхнув портфель Клочика прямо ему под нос, чуть не опрокинув банку с вареньем.

— А, Леш, привет, — рассеянно ответил Клочик. Ну, конечно! Ему было не до меня!

— Садись, Алеша, садись, — засуетилась Клавдия Александровна. — Сейчас мы тебе — чайку. Варенье бери.

— Ленка, а ты чего не в школе? — спросил я. — Ну, этому трубадуру повезло — его заперли. А ты-то чего?

— А я болею, — вызывающе ответила Ленка, отправив в рот вишневую ягодку. — У меня ангина.

— А почему же ты с ангиной по улицам шастаешь?

— А у меня в легкой форме.

— Так ангина же заразная болезнь!

— Боишься — можешь уйти. Тебя никто не держит.

От такой наглости я даже дар речи потерял и только и смог, что посмотреть на Клочика. Но от него в тот момент проку было мало. Клочик сидел и млел, глядя Ленке в рот. Я уж и впрямь хотел уйти, но тут вмешалась Графиня. Она поставила передо мной чай и заговорила:

— Алеша, голубчик, я надеюсь, у тебя не было неприятностей? Я никак не могу успокоиться.

— Ничего, обошлось, — зло сказал я.

— И тебе не поставили нотабену?

— Чего, чего не поставили?!

— Ах, прости, голубчик! — Клавдия Александровна всплеснула руками. — В последнее время у меня ужасно работает голова. Сегодня я даже трамвай назвала конкой. А нотабена — это раньше так в гимназиях называли замечание.

— Нет, не поставили, — сказал я. — Два шара вот по русскому зарисовали.

— Прости, что зарисовали?

— Ну, двойку поставили.

— Какой ужас! Нет, я обязательно пойду к вашим педагогам и все-все объясню. Неужели в теперешних школах не понимают, что важны не баллы и не спряжения латинских глаголов, а важно…

— Нравственное воспитание, — вставил я. — Нет, они этого не понимают. Куда им. У меня даже есть подозрение, что они не знают, что такое Песталоцци.

— Кто такой, — поправила меня Графиня.

— Вот именно, — сказал я. — Да вы, Клавдия Александровна, не волнуйтесь. Перебьемся. Виктор меня на буксир возьмет. Вы его только почаще запирайте. Он тут романсы сочинять начнет. Из жизни трубадуров.

Но Клочик на мои иронические слова — ноль внимания. Он видел перед собой только Ворожеву. А Ленка вдруг повернулась ко мне и, глядя на меня своими глазищами, сказала:

— Мне кажется, Нечаев, что почаще запирать надо тебя. Уж больно ты злой.

Честное слово, если б Ленка не была девчонкой, я бы в тот момент встал и дал бы ей как следует!

А Клочик, видно, почувствовав мое настроение, вдруг встрепенулся и закричал:

— Идея! Гениальная идея! Сейчас я вас всех сфотографирую. Это будет исторический кадр!

— Прекрасная мысль, — подхватила Клавдия Александровна. — Вы не представляете, как я любила в молодости фотографироваться. Конечно, в то время это было целое событие. К нему готовились как к празднику. Но Виктор, что же ты заранее не предупредил? Я ведь совсем не подготовилась!

— Мне тоже нужно причесаться, — сказала Ленка и удалилась вместе с Графиней.

— Не забудь выщипать брови! — крикнул я ей вдогонку.

— Леха, ну чего ты все время к Ленке придираешься? — насупившись, сказал Клочик.

— Молчи уж, трубадур, — ответил я. — И вообще, я гляжу, любовь плохо подействовала на твои умственные способности. А лично я в духовой кружок записываться не пойду. Могу, конечно, с тобой сходить. Для моральной поддержки.

— Жаль, — вздохнул Клочик. — Я хотел вместе.

Странный все-таки человек. Другой бы радовался, что так легко от соперника отделался. А он жалеет. О чем?

Потом Клочик нас фотографировал, истратив, наверное, целую пленку. Клавдия Александровна страшно развеселилась, все время повторяя: «Ах, Виктор, я даже не подозревала, что ты такой замечательный фотограф!» «Замечательный фотограф» так вошел в раж, что свалился с табуретки, когда хотел найти неожиданный ракурс. На этом фотосъемки закончились. И тогда Клавдия Александровна сказала:

— А сейчас я вам кое-что покажу.

Она вынесла из комнаты большую толстую книгу в кожаном переплете, которая наподобие шкатулки запиралась двумя медными застежками.

Это наш семейный альбом.

Не знаю, как вам, а мне ужасно нравится смотреть семейные альбомы. Например, наш альбом я знаю наизусть. Есть там одна фотография, где моему папе одиннадцать лет. На голове у него большущая шапка-ушанка, одно ухо которой смешно оттопырено в сторону, а из расстегнутого пальто торчит книга под названием «Родная речь». Когда я гляжу на эту фотографию, мне все время кажется, что сейчас папа сдернет с головы шапку и запыхавшись скажет: «Леха, дай русский скатать». И я бы ему обязательно дал. Если бы сам сделал.

С пожелтевших фотографий Графининого альбома на нас глядели строгие бородатые мужчины, дамы в длинных темных платьях, суровые седобородые старцы, чем-то походившие на известный портрет писателя Льва Толстого. Все они точно смотрели в объектив аппарата и были очень серьезны.

— Это мои родители, — говорила Графиня. — Брат Николай. Он погиб в первую мировую войну под Перемышлем. А это я в госпитале вместе с красноармейцами. Посмотрите внимательно. В центре Николай Александрович Семашко. Первый нарком здравоохранения. Тогда его называли Главный доктор Республики.

Когда мы дошли до середины альбома, Ленка вдруг ткнула пальцем в фотографию какого-то молодого человека с острыми усиками и гладкой короткой прической.

— Ой, Клавдия Александровна, кто это?!

— Да так, один старый знакомый, — смутилась почему-то Графиня.

— Но ведь это… — начала было Ленка и вдруг запнулась.

— Посмотрите лучше, какой смешной я была в день выпуска из гимназии, — сказала Клавдия Александровна и быстро перевернула страницу.

Когда мы распрощались со старушкой и вышли на улицу, я сказал:

— Виктор, ты можешь проводить даму. Она покажет тебе древнегреческий горшок. А я домой.

— Алеша, ты ведь прекрасно знаешь, что я нашла амфору, — тихо сказала Ленка. — Объясни, почему тебе сегодня все время хочется грубить? Что-нибудь случилось?

Честно говоря, я растерялся от этих слов и промямлил что-то невразумительное. А Ленка сказала:

— Ребята, знаете, чью фотографию я видела в альбоме? Моего деда. Представляете?!

— Твоего деда? — удивился Клочик. — Но откуда она у нее?

— Понятия не имею. Может быть, я ошиблась? Вот что: давайте сейчас зайдем ко мне.

— Да, тут какая-то тайна, — второй раз за сегодняшний день изрек Клочик и посмотрел на Ленку коровьими глазами.

Глава 6. Тайна

Почему-то я думал, что Ленкина квартира будет сплошь уставлена древнегреческими амфорами, глиняными черепками и мраморными бюстами с отбитыми носами. Но ничего подобного там не оказалось.

Квартира была самая обыкновенная. Только на полках рядом с книгами лежало множество разноцветных морских раковин, которые можно собрать в теплых южных морях.

Встретил нас Ленкин дедушка. И я, откровенно говоря, сразу подумал, что Ленка ошиблась насчет фотографии. Узнать в нем того молодца с острыми усиками было трудновато. Дедушка был завернут в длинный клетчатый плед, а на голове у него был смешной колпак, какие в мультфильмах носят добрые гномы.

— Алена, ты не представляешь, как мне сегодня повезло, — заговорил дед. — Мне удалось поспать целых сорок минут! И если бы во дворе не начали палить из гаубиц, я бы наверняка еще спал.

— Дедуля, какие гаубицы? Что ты говоришь! — сказала Ленка, усаживая старика в кресло.

— Потом-то я разобрал, что это были не гаубицы. Просто во дворе разгружали мусорные бачки. Но во сне я решил, что началась осада Порт-Артура. И проснулся. И все-таки сорок минут! Представляешь, я даже сон видел. Мне снилось, что я еду по Невскому в трамвае. В вагоне толкучка и кто-то стоит у меня на ноге. Это было замечательно!

— По Невскому трамваи не ходят, — сказал Клочик, во всем любивший точность.

— Это сейчас не ходят, — ответил дед, видно только теперь нас заметив. — А совсем недавно, до сорок девятого года, еще как ходили. Ну, не буду вам мешать. Занимайтесь.

— Иди, деда, — сказала Ленка. — Может, еще поспать удастся.

Старик вышел. Мы с Клочиком чинно присели на краешек дивана и вежливо огляделись.

— У дедушки бессонница, — сказала Ленка и неожиданно добавила: — Кстати, Алеша, почему ты зовешь своего друга трубадуром?

Клочик вздрогнул, покраснел и на всякий случай ткнул меня в бок.

— Потому что он трубадур, — сказал я. — Разве не похож?

— А кто такие были эти трубадуры? Вы сами-то знаете?

— Да были такие бездельники. Что-то вроде рыцарей… Ездили по свету на лошадях, играли на трубах и все такое.

— И еще, если не ошибаюсь, воспевали любовь к даме сердца? Ведь так? — ехидно добавила Ленка.

— Еще как воспевали! — охотно подтвердил я, решив довести бедного Клочика до белого каления. — У них это серенадами называлось.

Клочик больше не мог выдержать этой пытки. Он заерзал и хрипло сказал:

— Лена, дай чего-нибудь поесть.

— Поесть? — переспросила Ленка и хмыкнула.

— То есть попить, — сказал Клочик и совершенно смутился.

— А может, все-таки поесть? — сказала Ленка. — Я могу борщ разогреть.

— Не, спасибо, я уже пообедал, — сказал Клочик, и я видел, что он готов провалиться сквозь землю. Пора было выручать моего трубадура.

— Ленка, так кого же ты все-таки разглядела там, в альбоме у Графини? — спросил я. — Что-то твой дедушка не очень похож на ту фотографию.

— А вот мы сейчас проверим, — ответила она. — Я просто не могла ошибиться.

Ленка соскочила со стула, открыла шкаф и вскоре вытащила оттуда альбом, немного похожий на тот, что мы видели у Графини. Только без медных застежек. Быстро пролистав его, она достала небольшую пожелтевшую карточку и протянула нам. С карточки на нас глядели два молодых человека в одинаковых кожаных куртках. Один был в фуражке с длинным козырьком и в круглых очках с тонкими дужками, у другого были небольшие острые усики и короткие гладкие волосы, расчесанные на прямой пробор. Сомнений не оставалось: это был тот же человек, что и в альбоме у Графини. Только здесь он весело улыбался, слегка наклонив голову к своему товарищу.

— Ну, что я говорила! — торжественно сказала Ленка. — Вот он, мой дедуля. В молодые годы. Сейчас мы ему допросик учиним.

И словно угадав Ленкино намерение, в комнату опять вошел дедушка.