На аптекарском острове

— Что ж, давай послушаем твоего застенчивого друга.

— Да врет он все! — не выдержал Генка. — Ничего я не сочиняю. У меня и слуха-то нет.

— Тогда зачем же вы пришли? — удивилась учительница.

— Вот именно, — сказал я. — Зачем же ты тогда пришел?

От таких моих слов у Генки даже челюсть отвисла.

— То… То есть как это зачем?! А ты зачем?!

— Я с тобой.

— А я с тобой!

— А я с тобой!!

— Тихо, тихо, друзья, — сказала учительница. — Вы что-то окончательно запутались. Давайте-ка сначала разберитесь, кто с кем пришел и зачем. А потом уж заходите. Ладно?

Генка целый вечер дулся на меня за самородка. Но утром не выдержал и позвонил. Был воскресный день, и мы решили сходить на Неву, к Петропавловской крепости, посмотреть «моржей».

Народу на Неве была тьма. Тут и рыбаки, и просто гуляющие, и, конечно, «моржи». Мы сразу направились к проруби. Стоишь рядом в теплой одежде, смотришь, как люди купаются, а тебя от одного этого вида в дрожь бросает.

— Интересно, — сказал Генка, — что они летом делают? Для них небось летом вода, как для нас кипяток.

И тут мы увидели учительницу. Она была не одна. Рядом с ней шел какой-то длинный парень в белой кроличьей шапке.

Учительница тоже нас заметила и подошла.

— Как водичка? — спросила она и улыбнулась. — Купаться можно?

— Можно! — ответили мы хором.

— Мои соседи, — сказала она парню.

— Ага, — рассеянно промычал он, даже не глядя в нашу сторону.

Я сразу почувствовал, что Генка невзлюбил этого дылду с первой секунды. Да и мне он не понравился. Было что-то неприятное в том, как он брезгливо щурил глаза и морщил нос, будто воздух вокруг имел неприятный запах.

— Интеллектуальное занятие, ничего не скажешь, — промямлил парень, глядя, как очередной «морж» лезет в воду.

— Ты бы, конечно, не смог, — сказала учительница.

— А мне и незачем. Этим можно заниматься и в ванной под душем, а не устраивать цирк на льду. Верно, мужики?

— Неверно, — сказал Генка.

— Это почему же? — Парень с любопытством посмотрел на Генку.

— Потому, — сказал Генка. — Так трусы думают.

Парень поднял брови.

— Значит, ты считаешь, что если можешь зимой нагишом в прорубь сигануть, то смелый, а не сможешь — трус. Может быть, ты тоже «морж»?

— «Морж»! — вызывающе ответил Генка.

— Так почему бы нам не искупаться?

— Перестань, Виктор, — сказала учительница.

— Отчего же, — сказал парень. — Я, например, трус и купаться поэтому не буду.

— А я буду! — запальчиво выкрикнул Генка. Глаза у него загорелись.

И тут я понял, что никакая сила не сможет теперь его удержать. Сейчас начнет раздеваться. И точно. Генка стал быстро расстегивать пальто.

— Гена, Гена, перестань сейчас же, — сказала учительница, — что за глупости. А ты, Виктор, соображаешь, что говоришь? Не видишь — дети.

Парень растерялся.

— Ну, старик, брось, — миролюбиво начал он. — Пошутили — и будет. Конечно, ты не трус.

Он попытался остановить Генку, но теперь это было бесполезно: Генка вывернулся, а на лед уже летели пальто, свитер…

Стали собираться любопытные. Я сделал последнюю слабую попытку остановить его:

— Да не стоит, Генка. Ты ведь плавок с собой не взял.

Но он меня даже не слышал.

Этой картины я не забуду никогда.

Под высокими стенами Петропавловской крепости, на заснеженной Неве в длинных до колен трусах и в войлочных ботинках стоял Генка.

Несколько раз подпрыгнув, он нагнулся, зачерпнул горсть снега и стал им обтираться.

— Эх, хорошо! — приговаривал он. И вот тут-то ему стало холодно. Ветер дунул покрепче, кинув в белое Генкино тело колючие снежинки.

Генка стал синеть. Он растерянно посмотрел на меня, потом сделал несколько неуверенных шагов к проруби и остановился.

Тут учительница опомнилась. Схватив Генкино пальто, она побежала за ним.

— А ну сейчас же оденься!

Но это только придало ему решимости. Он подбежал к проруби и уже хотел прыгнуть!

— Генка, ботинки-то! — крикнул я. И быть может, это его и спасло. Не крикни я, он бы наверняка прыгнул, и я не знаю, чем бы все кончилось. Но он услышал и остановился.

— Во балда! Чуть в ботинках не сиганул, — сказал он.

Но я-то видел, что о ботинках он вовсе не думал. Он смотрел на черную ледяную воду и трясся от холода и страха. В этот момент из воды вылез какой-то мужчина. Он посмотрел на Генку, на нас и уж не знаю как, но сразу все понял.

— Сегодня купаться не советую, — сказал он уверенно.

— Почему? — спросил Генка с надеждой.

— Вода, понимаешь, не та…

— Правда не та? — Генка с благодарностью посмотрел на мужчину.

— Точно. Вчера была гораздо лучше. А вот сейчас выкупался — и никакого удовольствия.

— Тогда я, пожалуй, не буду, — неуверенно сказал Генка.

— Конечно, не стоит. Одевайся. Чего напрасно мерзнуть.

— Да я и не замерз ничуть, — сказал Генка, стуча зубами.

Но одеваться стал.

Генка все-таки заболел. В понедельник после школы, когда я пришел его навестить, он сидел с завязанным горлом и пилил какую-то железяку.

— «Моржам» физкульт-привет! — сказал я.

— Здорово, — сказал Генка и чихнул.

— Чего пилим?

— Понимаешь, есть у меня идея. Ты думаешь, если у меня со стихами не получилось, так все. Дудки. Стихи что? Ерунда. Слова, слова… Вот скульптура — это вещь. Представляешь, бронзовый монумент! Сила!

— Уж не из этой ли железки ты собираешься бронзовый монумент делать?

— Ну, монумент не монумент, а небольшую скульптурку можно попробовать.

— И что же ты ваять собираешься?

— Учительницу.

Я даже присел.

— Генка, — сказал я, — у тебя, может, не горло, а голова болит? Ты бы с врачом посоветовался.

Но Генка только отмахнулся.

— Ты слушай и не перебивай. Знаешь, какую скульптуру-то я собираюсь делать? Абстрактную. Ведь главное что? Идея. Ты думаешь, обязательно, чтобы похоже было? Чтоб тебе и нос, и глаза, и всякое такое? А вот и нет. Идею можно разными способами выразить.

На следующий день Генкина скульптура была готова. Надо отдать ему должное, подставочка у него вышла отлично, ничего не скажешь. Из сосновой доски, ровненькая, лаком покрыта. А вот что к этой подставочке было приделано, сказать трудно. Обыкновенный железный прут, который, к тому же, извивался, будто червяк, а на конце было припаяно что-то вроде медных усов.

— Я бы на месте учительницы обиделся, — сказал я. — Ты бы хоть проволоку-то выпрямил.

— А это и не учительница, — сказал Генка.

— А кто же?

— Потом скажу. У меня есть предложение. Послезавтра Восьмое марта. Зайдем к ней, поздравим?

— Можно, — сказал я. — Только не вздумай своего червяка дарить.

Но Генка ничего не ответил.

Восьмого марта мы стояли у двери учительницы. Я держал в руках цветы, Генка — коробку со своей скульптурой. Он все-таки ее взял.

— Только бы на тетку опять не нарваться, — сказал Генка.

К счастью, на этот раз дверь открыла сама Татьяна Алексеевна. Мне показалось, что она ожидала увидеть кого-то другого.

— А-а, это вы, ребята, — сказала она как-то растерянно.

— Вот решили зайти, поздравить, — сказал Генка.

Я протянул цветы, Генка — коробку.

— Ой какие вы молодцы, — оживилась она. — Да что же мы стоим, проходите.

Мы вошли.

— Ну какие же вы молодцы, что пришли, — повторяла Татьяна Алексеевна. — А цветы просто изумительные!

Она засуетилась, ища вазу.

— А тут еще что-то, — она подошла к коробке. — Посмотреть можно?

— Конечно, — хрипло сказал Генка.

Учительница открыла коробку.

— Это скульптура, — сдавленным голосом сказал Генка. — «Весна» называется.

«Сейчас засмеется», — мелькнуло у меня в голове.