Государь всея Руси

Предательский захват отца врагами, смертельная опасность, поспешное бегство... Трагические картины пережитого откладывались в памяти.

Шемяка между тем упивался победой. Пленный великий князь был посажен на его дворе и через два дня ослеплен. Свершилась месть за расправу над Василием Юрьевичем. Слепой пленник вместе с женой был отослан в заточение в Углич, в собственный город Шемяки. Заточение надежное: на верность своего города новый великий князь мог положиться. Старуха Софья Витовтовна отправилась еще дальше — в холодную Чухлому, тоже в наследственном уделе Юрьевичей.

Все, казалось, было кончено. Установилась новая власть. Служилые люди, дети боярские приводились к целованию креста на имя нового великого князя. Только князь Василий Ярославич и Семен Оболенский отказались от присяги и бежали за рубеж, в Литву. Король Казимир принял беглецов охотно. Слепого, заточенного Василия он не боялся, а междоусобицу на Руси готов был поддержать с радостью. Василию Ярославичу он дал несколько городов. Здесь и стали собираться сторонники Василия. Одним из них был сын боярский Федор Басенок. Новый великий князь приказал заковать его в «железа тяжки» и держать под стражей. Но Басенок подговорил своего пристава и убежал к Коломне. Там с отрядом удальцов он «пограбил уезды» и «со многими людьми» бежал к Василию Ярославичу.

Когда-то Москва более чем сдержанно встретила князя Юрия Дмитриевича, победно вступившего в столицу. Умный князь понял, что без поддержки москвичей ему не удержаться, — он заключил мир со своим соперником, тогда еще юным Василием, и вернул ему великокняжеский стол. Но если Москва не поддержала родного сына Дмитрия Донского, то положение Шемяки в захваченной обманом столице было еще менее прочным. Его всюду окружала сгущавшаяся пелена недоверия, недоброжелательства, затаенной и явной вражды. «Вси людие негодоваху о княженье его, но и на самого мысляху, хотяще великого князя Василия на своем осподарстве видети».

Неумолимая, невидимая, но грозная сила — мнение народное — все больше противилась Шемяке. И как могло быть иначе? Чужой Москве углицкий князь, беглец из-под Белева, нарушивший слово, равнодушный к Руси, фактический изменник под Суздалем, запятнавший себя злодейской расправой над пленником,— чем он мог импонировать столице? Мелковатым для великокняжеского стола оказался расторопный Дмитрий Юрьевич. Глухой ропот Москвы сковывал замыслы Шемяки, заставлял его идти на хитроумные комбинации, вместо того чтобы действовать открытой силой.

Комбинация непосредственно касалась судьбы княжича Ивана и его брата. В Муроме они были в относительной безопасности — Шемяка не осмеливался на открытое нападение. Но он не мог и оставить на свободе сыновей своего узника, прямых, законных наследников великокняжеского стола. Предприимчивый Дмитрий Юрьевич придумал обходной маневр.

Рязанский епископ Иона, в чью епархию входил Муром, пользовался большим авторитетом. Новый великий князь обещал ему митрополичий сан — ведь после низложения и бегства Исидора русская церковь уже седьмой год была без пастыря. Но за это, в свою очередь, Иона должен добиться, чтобы сыновья Василия Васильевича были выданы ему из Мурома. «Яз рад их жаловати, отца их... выпущу и отчину дам довольну»,— убеждал епископа Шемяка.

Епископ Иона оказался перед трудным выбором. Прямой отказ мог стоить ему карьеры, а вполне вероятно,— и свободы. С другой стороны, он не мог не понять, что выдача княжичей Шемяке означает для них смертельную угрозу. Но в предложениях и обещаниях Шемяки Иона усмотрел стремление к примирению, и компромиссу с Василием, теперь уже не опасным. Епископ мог уловить в этом предложении неуверенность Шемяки в своих силах, поиск посредничества в конфликте с Василием, возможность смягчения участи пленника. Он принял предложение Шемяки и отправился со своей миссией в Муром.

Князья Ряполовские оценили ситуацию реалистично. Они понимали, что в случае твердого желания Шемяки завладеть Муромом они не смогут ни оказать ему эффективного сопротивления, ни спасти княжичей. Кроме того, отказ епископу ставил их в весьма невыгодное положение — они выступали тем самым как бы против церковного владыки. Ряполовские решили выдать княжичей епископу «на патрахиль» после соответствующего обряда в соборной церкви Рождества Богородицы.

Жребий был брошен. В сопровождении епископа Ионы княжичи прибыли в Переяславль, где их ждал великий князь Дмитрий Юрьевич.

В истории есть события, носящие глубоко символический характер, затмевающий их непосредственное реальное значение. Такое событие произошло в Переяславле 6 мая 1446 г. Лицом к лицу встретились уходящее, но цепкое и живучее прошлое Руси и ее будущее, пока еще хрупкое и на вид беззащитное. Перед Дмитрием Шемякой, живым воплощением удельного консерватизма и феодальной анархии, стоял шестилетний княжич, которому предстояло навсегда покончить с феодальной смутой на Русской земле.

После довольно сухого и неискреннего приема («мало почти их с лестью») княжичи были приглашены на обед, одарены подарками и на третий день отправлены вместе с епископом к отцу в Углич — в заточение. Выполнив поручение Шемяки, Иона вернулся в Москву и «сел на дворе митрополичьем», т. е. стал исполнять обязанности главы русской церкви.

А как же с отпуском Василия на свободу, с пожалованием его отчиной? С выполнением своего торжественного обещания великий князь Дмитрий Юрьевич не очень спешил. Василий Васильевич с женой, а теперь и с детьми продолжал оставаться в углицкой темнице.

Но просчитался изобретательный Дмитрий Юрьевич. Новый обман только ослабил его позиции и умножил число врагов. Фронт оппозиции расширялся. Главная опора великокняжеской власти — испытанный в Думе и в походах служилый вассалитет — все больше ускользала из-под ног Шемяки.

Началось открытое восстание. Правда, попытка силой освободить Василия не удалась — его сторонники были вынуждены бежать к Василию Ярославичу в Литву, но обстановка все время накалялась, и далеко не глупый Дмитрий Юрьевич понимал это. На совещании у Шемяки с князем Иваном Можайским, боярами и епископами высказывались разные мнения. Но Шемяка вынужден был прислушаться к голосу епископа Ионы. Иона настойчиво требовал выполнения обещания — выпустить на волю Василия Васильевича, наделить его «вотчиной» и заключить с ним мир. В неустойчивой тревожной обстановке, когда «мнозие люди отступают от него», конфликт с главой русской церкви мог очень ухудшить положение Дмитрия Юрьевича. Он решил последовать совету епископа.

В сопровождении бояр, епископов и архимандритов Шемяка явился в Углич, в торжественной обстановке выпустил Василия и его семью из темницы и заключил с ним мир на крестном целовании. Оба соперника каялись друг перед другом (Василий Васильевич брал всю вину на себя) и просили друг у друга прощения в прочувствованных словах. Не было недостатка и в слезах — суровое средневековье любило сентиментальные эффекты. Был и «пир велик» у Дмитрия Юрьевича, и «дары многи» от него Василию, его жене и детям (их теперь было трое — 13 августа в Угличе родился сын Андрей). В качестве вотчины слепому князю была назначена Вологда — маленький городок на самой окраине Московской земли, у спорного с новгородцами рубежа. Туда и отправился с семьей вчерашний пленник.

Но недолго длилась идиллия... Физически беспомощный, слепой Василий Васильевич отнюдь не был сломлен морально. Он не переставал оставаться политиком, не забывал, что он — великий князь Московский. Средневековый человек умел каяться, умел и притворяться. Проливая слезы перед Шемякой и благодаря его за «милосердие», он был весьма далек от капитуляции перед ним. Не мира, но мести и торжества над соперником жаждал униженный князь. Понимал он и знал, что некрепки позиции его врага, что ширится движение за возвращение на великокняжеский стол законного обладателя.

Пребывание в Вологде было недолгим. Вскоре со всеми своими людьми Василий отправляется на Бело-озеро, в знаменитый монастырь, основанный учеником Сергия Радонежского, Кириллом. Благочестивое желание «тамо сущую братию накормити и милостыню дати» было далеко не главным мотивом этого паломничества. «Несть бо льзя таковому государю в такой дальней пустыне эаточену быти»,— сочувственно комментирует летописец.

Белоозеро стало центром притяжения союзников Василиу. Со всех сторон собирались здесь его люди. От Шемяки и Ивана Можайского бежали сюда и бояре, и дети боярские, и «люди мнози». Самое же главное — белозерский игумен Трифон своей святительской властью снял с Василия Васильевича крестное целование, данное им Шемяке. Эта практиковавшаяся в средневековье церковная акция имела в глазах современников фундаментальное значение. Клятва аннулировалась высшим церковным авторитетом — Василий Васильевич теперь был свободен от всех своих обязательств и мог с чистой совестью продолжать беспощадную борьбу. С Белоозера он не вернулся в Вологду, а пошел в Тверь.

В политической системе Русской земли Тверь занимала особое место. Она ни фактически, ни формально не подчинялась Москве, сохраняя максимум возможной самостоятельности. Хоть борьба за первенство на Руси отошла для Твери в прошлое, тверские князья ревниво и опасливо следили за успехами Москвы и традиционно видели своего ближайшего союзника в лице великого князя Литовского. Тверской Борис Александрович был, как мы видели, еще недавно союзником Шемяки. Теперь он переменил фронт. Слепой Василий казался ему гораздо менее опасным на московском столе, чем деятельный, энергичный Шемяка. Борис Тверской был теперь готов оказать помощь Василию. Вот почему он «дал ему у себя поопочинути» и воздал ему «честь великую» и «дары многи». Условием и гарантией союза он поставил излюбленное средневековьем средство — династический брак, Так на седьмом году жизни княжич Иван впервые стал непосредственным участником важной государственной акции — он был обручен с четырехлетней дочерью тверского великого князя.[14] Политическая жизнь Ивана Васильевича началась...

Начало пути

17 февраля 1447 г., ровно через год после своего ослепления, Василий Васильевич въехал в столицу. В феодальной войне произошел решительный перелом. Но до мира было еще далеко.

В руках Шемяки оставались многие северные города, опираясь на которые он готов был продолжать борьбу. Не дремали и враги Русской земли. В Казани произошла кровавая усобица — хан Улу-Мухаммед был убит своими сыновьями. Трон достался Мамутеку. Братья его, Касим и Якуб, вынуждены были бежать, спасая свою жизнь. Они нашли приют в Русской земле, став вассалами Василия Васильевича. Это делало нового казанского хана смертельным врагом Москвы.

В ноябре 1447 г. он послал своих князей «воевати Володимер и Муром и прочие грады» Русской земли. Навстречу им двинулись войска великого князя. Но для войны с казанцами прежде всего надо было добиться мира с Шемякой. Снова двинулся Василий Васильевич на своего соперника, который на этот раз укрепился в Галиче. Дойдя с войсками до Костромы, Василий начал переговоры. Шемяка согласился заключить мир. В очередной раз состоялось крестное целование, были составлены «проклятые» (клятвенные) грамоты о мире. Заключив мир, Василий Васильевич пошел от Костромы через Ростов к Москве. Сообщая, что он прибыл в столицу на Фомину неделю (31 марта 1448 г.), летописец тут же отмечает: «а сын его князь Иван был в Володимере».[15]

Это первое самостоятельное упоминание о князе Иване. Восьмилетний княжич не участвует в походе с отцом на Кострому, а находится во Владимире, с войсками, посланными для отражения нашествия казанского хана. Наследник великокняжеского стола получает отнюдь не тепличное воспитание. Первая обязанность князя — ратный труд. Его с детства приучают к походам. Воеводы и воины привыкают смотреть на него как на будущего своего государя.

15 декабря 1448 г. русские епископы, собравшись в Москве, поставили на митрополию всея Руси рязанского епископа Иону.[16] Это было важное событие. Впервые митрополит был избран самими русскими, без утверждения константинопольским патриархом. Кончилась зависимость от патриарха, началась автокефалия («самоглавенство») русской церкви, теперь единственной самостоятельной православной церкви в Европе.

Недолог был мир с Шемякой. Весной 1449 г. он, «преступив крестное целование и проклятые к себе грамоты», начал военные действия. 27 января под Галичем произошло последнее крупное сражение феодальной войны. Не помогли Дмитрию Юрьевичу пушки, палившие с городских стен, не помогла крепкая позиция на горе под городом. «В сече злой» он был разбит наголову. Почти вся пешая рать полегла на месте, сам Шемяка едва ускакал с поля сражения. Город сдался на милость победителя.[17] Удельное княжество Шемяки перестало существовать.

Шемяка бежал в Новгород. Новгородские бояре приняли его с распростертыми объятьями. Они были рады продлить усобицу, ослаблявшую Москву и тем самым усиливавшую позиции новгородского боярства. 2 апреля Великий Новгород «целовал крест к великому князю Дмитрию заедино»[18] и с этого времени превратился в базу дальнейших действий Шемяки.

Не имея реальных шансов на великое княжение» Шемяка стремился как можно больше вредить своему врагу. Летом 1450 г. он захватил богатый торговый город Устюг. Сторонников великого князя Шемяка «метал в Сухону реку, вяжучи камение великое на шею им». Впрочем, один из устюжан, уже «на дне седя», ухитрился освободиться от камня, «и выплове вниз жив, и утече на Вятку».[19]

Страшное бедствие обрушилось на Русскую землю летом 1451 г. Ордынские татары во главе с «царевичем» Мазовшей снова оказались на Оке («на Берегу»)'. Не успели собраться русские полки — ордынцы внезапно перешли Оку у Коломны, растерялся стоявший здесь воевода князь Иван Александрович Звенигородский. Великий князь Василий поспешно выехал из столицы. Это была обычная тактика московских князей в случае неожиданного или непреодолимого татарского нашествия. Полагаясь на крепость стен Кремля, они приводили столицу в осадное положение, а сами отправлялись собирать войска. В дальнюю поездку сопровождал отца старший сын, впервые названный по этому случаю великим князем.

На рассвете в пятницу, 2 июля, Мазовша подошел к сердцу Русской земли. В Москве оставались великая княгиня Софья Витовтовна, второй сын великого князя Юрий, «множество бояр и детей боярских... и многое множество народа». Здесь же оставался и митрополит Иона, и «весь чин священнический и иноческой». Великую княгиню Марию с младшими детьми Василий успел отправить в Углич.

Поспешно уезжал из Москвы Василий Васильевич..! Второпях он не сделал важнейшего распоряжения — не велел заблаговременно сжечь посады, окружавшие со всех сторон Кремль рядами деревянных дворов. Посады зажгли сами ордынцы. Прикрываясь завесой огня и дыма, они бросились на кремлевские стены.

Ветер тянул на Кремль. Скученные на узком пространстве люди начали задыхаться в жаре и дыму. От летевших с пылающего посада искр и головешен вспыхнули деревянные постройки. Густая пелена едкого дыма заволокла Кремль — «от дыма не бе лзя и прозрети».

Старые белокаменные стены, видевшие и Ольгерда, и Тохтамыша, и Едигея, и Улу-Мухаммеда, были в нлохом состоянии. Страшный пожар 1445 г. нанес им немалый урон. Кое-где они были наскоро залатаны деревом. На эти участки и устремились ордынцы. Судьба столицы висела на волоске. Но москвичи, как и в прежние времена, не дрогнули. Они совершали вылазки, отвлекая силы татар от атакуемых участков. До темноты кипел рукопашный бой под кремлевскими стенами. Взять город с ходу Мазовше не удалось.

С наступлением темноты горожане стали готовиться к продолжению борьбы. Готовился «пристрой градный» — предмостные укрепления, готовились пушки, пищали и самострелы (видимо, и они не были своевременно развернуты на стенах), раздавались защитникам города щиты, луки и стрелы. Как и при нападении Тохтамыша в 1382 г., как в тревожные дни июля 1445 г., инициатива в организации обороны всходила от самих горожан — жителей московских посадов, оказавшихся теперь на тесных площадях и переулках Кремля. Во всяком случае, летописец не называет по имени ни одного воеводу, ни одного боярина, хотя, по его же словам, их было в осаде «множество»...

Наступило утро. Но напрасно ожидали москвичи продолжения штурма. Татарский лагерь был пуст. Посланные разведчики доложили, что ордынцы ушли, бросив медные и железные вещи и «прочего многово товару». Гроза прошла.

Чем объяснить поспешное бегство Мазовши? Летописец, разумеется, видит причину в заступничества небесных сил. Однако он тут же замечает, что ордынцы, «яко великое воинство чающе по себе, побегоша». Вот этот страх перед «великим воинством» и был, видимо, непосредственной, материальной причиной бегства. Оказалось, что Кремль взять не так-то просто. Преимущество внезапности было утрачено, русские оправились от растерянности. Весь день шла битва за Кремль, русские показали свою силу и активность. Они могли сделать новую вылазку большими силами, с тыла могли ударить полки великого князя. Мазовша мог оказаться между двух огней, а сил для долгой борьбы у него не было.

Не знал «царевич», что великий князь уже далеко, на Волге, у устья Дубны, и что не скоро может он появиться со своими полками. Доблесть московских горожан — вот что спасло столицу на этот раз, вопреки растерянности воевод и самого Василия Васильевича.

«Вы не унывайте... ставите храмины по своим местам, а яз рад вас жаловати и лготу дати»,— обратился Василий Васильевич к спасителям Москвы после своего возвращения из не очень почетной «эвакуации». Трудно сказать, насколько эти слова были утешением для десятков тысяч горожан, оставшихся без крова и имущества. Через шесть лет после пожара 1445 г. столица опять представляла собой пепелище. Дорогую цену платили русские люди за ошибки своих князей и воевод...[20]

Одиннадцатилетний «великий князь» Иван получил еще один предметный урок. Узнал он, что такое ордынское нашествие, даже малого масштаба, чем грозит нераспорядительность воеводы, не сумевшего отбить татар от Берега, увидел, чем оборачивается легкомысленная поспешность при отъезде главы государства из столицы, мог убедиться, каковы бывают горожане, когда они берут оружие в руки для защиты своего города.

Но как бы там ни было, в первую очередь надо было покончить с Шемякой. Он закрепился в захваченном Устюге, оттуда нападая на другие русские земли. 1 января 1452 г. Василий Васильевич последний раз выступил в поход против своего недруга. Дойдя до Ярославля, он «отпусти сына своего, великого князя Иоанна... противу князя Дмитреа», а сам двинулся к Костроме. Еще раньше к Устюгу были посланы главные силы — двор великого князя с лучшими воеводами.

Итак, двенадцатилетний Иван Васильевич отправился в свой первый самостоятельный поход. Разумеется, фактически во главе войска шли опытные воеводы. Но формальное главенство и личное участие юного великого князя стало ступенью к его политическому возмужанию.

О событиях зимнего похода подробнее всего рассказывает местная Устюжская летопись. Узнав о вступлении великокняжеских войск в Галич, Шемяка «остави Устюг и побеже к Двине». На Устюге остался его наместник Иван Кисель — очевидно, для привлечения внимания. Весть об этом дошла до великого князя Ивана во время марша на Устюг. Немедленно были отправлены воеводы «с силою» мимо Устюга, по реке Юг, в погоню за Шемякой. Ни одного дня не стояли войска великого князя под Устюгом — хитрость Шемяки не удалась. Сам же Иван Васильевич из Галицкой земли пошел на Сухону и далее на Кокшенгу, перекрывая кратчайший путь отступления Шемяки к Новгороду.

Но догнать проворного Дмитрия Юрьевича не удалось. Он бежал налегке, по Двине, спустился далеко вниз, а оттуда кружным путем добрался до гостеприимного Новгорода. Дойдя до устья Ваги и узнав о бегстве Шемяки, воеводы великого князя повернули в обратный путь — вверх по Ваге и Кокшенге. Войска соединились в Вологде.

Нелегок был зимний поход — последний поход феодальной войны, первый настоящий боевой поход великого князя Ивана. Многие сотни километров по суровому северному краю прошел он со своими войсками. День за днем, неделю за неделей шли войска по занесенным снегом лесам, по замерзшим руслам рек, по лесным дорогам через волоки — перевалы. Впервые перед ним открылись необъятные просторы Русской земли. Увидел он впервые и кровавые сцены войны. На Кокшенге, притоке Ваги, жило языческое племя кокшаров. Средневековый человек, слышавший в церкви проповеди о любви к ближнему, не знал пощады к своим врагам, а иноверцев, тем более язычников, не признавал за людей. Вот и отмечает бесстрастный летописец: великий князь Иван, «воюючи, город Кокшенский взял, а кокшаров секл множество».[21] Ни осуждения, ни одобрения — обычный факт средневекового бытия. В суровой школе жизни феодального государя был преодолен еще один важный рубеж.

4 июня совершилось и другое важное событие: «женил князь велики сына своего, великого князя Иоанна, у великого князя Бориса Александровича Тферьского».[22] Десятилетняя Мария Тверская превратилась в великую княгиню Московскую.

Средневековье не удивлялось ранним бракам. Решающее значение в данном случае имели династические, политические интересы. Феодальная война догорала. Москва вышла из нее победительницей, но была сильно ослаблена многолетней усобицей. Необходима была новая система политических союзов, гарантирующих устойчивость сложившегося положения. В системе таких союзов важное место занимал договор с Тверью. Новый договор подтвердил равенство между московским великим князем и тверским: они признали друг друга «братьями». На Руси, как и повсюду в Европе, существовала дипломатическая иерархия феодальных государей, выраженная в условных терминах родства. Признание кого-либо своим «отцом» означало полное подчинение; отношения «старейшего брата» и «молодшего» предполагали власть и покровительство с одной стороны, повиновение с сохранением внутренней независимости — с другой; «братья» были полностью равноправны. «Братство» между московским и тверским великими князьями означало, таким образом, не что иное, как взаимное признание полной независимости и суверенитета. Прочный мир между Москвой и Тверью, крупнейшими феодальными центрами Русской земли, стал важным фактором политической стабильности.[23]

Кроме того, Тверь и Москва заключили (по отдельности) договоры с Литвой. Король Казимир, великий князь Литовский, стал арбитром в отношениях между русскими великими князьями. Тверь ставилась под его защиту. Более того: Василий Васильевич в случае своей смерти поручал Казимиру «печаловаться» о его жене и детях. Казимир мог стать опекуном великого князя Ивана... Впрочем, эта статья договора носила двусторонний характер. Пришлось официально признать переход Смоленска в руки Литвы. Мир с королем покупался дорогой ценой. Влияние Казимира распространялось и на Рязань. Правда, великому князю Василию удалось отстоять свои права на Новгород.[24]

Но главное было достигнуто — наконец-то устанавливался более или менее прочный мир. Наступала долгожданная передышка.

В июне следующего года в глубокой старости умерла великая княгиня Софья Витовтовна, многое повидавшая на своем долгом веку. А через месяц, когда великий князь Василий стоял на вечерне в Борисоглебской церкви «на Рве», примчался подьячий Василий Беда с важной вестью: «князь Дмитрий Шемяка умре напрасной смертью в Новгороде и положен в Юрьеве монастыре».

Смутные слухи ползли об этом событии. Говорили, что великий князь подослал в Нбвгород своего дьяка Степана Бородатого «с смертным зелием уморити князя Дмитрия». Степан привлек на свою сторону одного из бояр Шемяки и княжеского повара. Поел Дмитрий Юрьевич цыпленка, начиненного смертным ядом, и, проболев двенадцать дней, умер. Другие утверждали, что в заговоре участвовал новгородский посадник Исаак Борецкий и что повар-отравитель носил выразительное прозвище «Поганка».[25]

Средневековый человек не отличался щепетильностью. Яд повсюду в Европе был в арсенале средств политической борьбы. Когда во Франции весной 1472 г. внезапно умер герцог Гиенский, брат короля Людовика, многие считали эту смерть «странной» и подозревали короля в отравлении своего брата.[26] Более пятисот лет отравление Шемяки было только предположением. Но в 1987 г. подвергли медицинской экспертизе мумифицированные останки некоего князя, по всей вероятности — Шемяки. Экспертиза установила, что причиной смерти послужило, по-видимому, отравление мышьяком. Описание последних дней Шемяки совпадает с клинической картиной такого отравления.[27]

Политическую сцену покинул самый активный деятель княжеской усобицы, самый упорный враг великого князя Василия. Внук Дмитрия Донского, он унаследовал от своего великого деда энергию и подвижность. Но узкий кругозор удельного князя делал его цели мелкими, политику беспринципной, а борьбу в конечном счете безнадежной.

Подьячий Василий Беда был пожалован в дьяки. Феодальная война окончилась.

Победа была одержана не столько великим князем Василием, сколько Москвой. Москва, Московская земля не приняли углицкого князя. Победила великокняжеская традиция, традиция Дмитрия Донского. Традиция феодальной раздробленности получила сильный удар. Однако нельзя не удивляться энергии, жизнестойкости и силе духа самого Василия Васильевича, не терявшего надежды в самых трудных обстоятельствах, слепого князя, водившего в походы свои полки, сохранявшего качества активного политика и дипломата.

Огонь войны погас, но остались тлеющие головни. Со смертью Шемяки, с заключением договоров с Тверью и Литвой великий князь Василий Васильевич стал хозяином положения. Уже в следующем году он пошел ратью на можайского Ивана Андреевича «за его неисправление». «Неисправление» у можайского князя действительно было — Василий не мог забыть страшную сцену в Троицком соборе в февральский день 1446 г., один из последних дней, которые видели его глаза. И хотя потом Иван Андреевич изменил, в свою очередь, Шемяке и заключил договор с великим князем, Василий не мог рассчитывать на верность можайского князя, а Иван Андреевич — на симпатии со стороны Василия. При приближении московских войск к Можайску он «выбрався з женою и з детми и со всеми своими побеже к Литве».[28] «Дружба» с Василием Васильевичем не препятствовала Казимиру принимать у себя его врагов. А Можайский удел был ликвидирован.

Смоленск уже полвека находился под властью Литвы, но в нем жили русские люди, сохранявшие связь с православной Москвой. Важно было не терять эту связь, сохранить моральное единство русских людей по обе стороны литовского рубежа. И великий князь Василий, и митрополит Иона понимали это. И вот по просьбе смолян было решено «отпустить» в Смоленск привезенную в свое время на Москву чтимую икону Богородицы, бесценное сокровище для средневекового православного человека. Точная копия осталась в Москве, а сама икона во главе торжественной процессии двинулась январским днем 1456 г. в Смоленск.

«Отпуск» иконы в зарубежный Смоленск — не только церковное, но важное политическое мероприятие. Русь заявляла о своем церковном единстве. На церемонии провожания иконы 18 января собралась вся столица, «весь народ славного града Москвы». Рядом с Василием Васильевичем шли его сыновья во главе с великим князем Иваном — Юрий, Андрей, шестилетний Борис. Младший, трехлетний Андрей, был принесен на руках — «еще детеск вельми».

На следующий день, в понедельник, Василий Васильевич отправился в последний поход. Во главе своих полков слепой великий князь шел на Новгород.

Боярский город подлежал наказанию за помощь Шемяке.

Город Руса был взят на щит и, как водится, разграблен. Князь Иван Стрига и Федор Басенок «многое богатство взята». Обычиаи и правила средневековой войны были одинаковы у русских и французов, англичан и литовцев, католиков и православных. Бывало и хуже. Герцог Бургундский, например, взяв город Нель в 1472 г., перебил его жителей, а оставшихся в живых повесил — «кроме некоторых, которых кавалеристы отпустили из жалости».[29]

С опозданием подошла новгородская рать. Началось сражение. По глубокому снегу метались раненые кони новгородцев — москвичи били в них стрелами. Валились под ноги своих коней всадники в крепких, но тяжелых доспехах. Малоподвижная новгородская конница не знала тактики москвичей, заимствованной у лихих степных наездников. В плену оказался посадник Михаил Туча, многие бояре были убиты.

Новгородцы оказались разбиты. Архиепископ Евфимий, явившись к Василию Васильевичу во главе делегации посадников и тысяцких, начал «ему бити челом и молити» за свою паству. В Яжелбицах был заключен мир.[30]

Значение Яжелбицкого мира 1456 г. часто преувеличивается в литературе. Многие исследователи считают, что он стал важнейшим рубежом в судьбах Новгорода. Но это, по-видимому, не так. Новгородцы в очередной раз выплатили большую контрибуцию, в очередной раз повинились перед великим князем и признали формально его власть. Были решены и некоторые частные вопросы. Однако общий стиль новгородско-московских отношений, а главное — политический строй и порядки феодальной республики остались без каких-либо заметных изменений.[31]

Идя по тому же пути феодального развития, что и вся Русская земля, Господин Великий Новгород жил своей особой жизнью. Он управлялся боярской олигархией, использовавшей в своих интересах вече — народное собрание, пережиток старых, дофеодальных и раннефеодальных времен. Важнейшие должности посадников и тысяцких были привилегией немногочисленных боярских родов, постоянно соперничавших между собой. Новгородские бояре не нуждались во власти великого князя. Они располагали несметными богатствами — далеко на север, в Заволочье, на Двину и за Двину, заходили их вотчины, в которых добывалась бесценная пушнина, основной экспортный товар Новгорода. В политической борьбе бояре опирались на свои кончанские и уличанские общины. Каждый из новгородских концов — Славенский и Плотницкий на Торговой стороне, Неревский, Людин и Загородский на Софийской — имел свое вече, своих бояр в составе «господы» — совета, управлявшего всеми делами Новгорода.

Неумолимы законы феодального развития. Все больше беднели рядовые свободные горожане, участники вечевых собраний, молодшие и черные люди. Они владели маленькими клочками земли, занимались ремеслом и мелкой торговлей. Все громче был слышен на вече голос богатеющей верхушки, бояр и примыкавших к ним житьих людей. Они крепко держали в своих руках и политику, и экономику феодальной республики. Ширился разрыв между массой свободных бедняков и горстью всевластных аристократов.

Но еще большая трещина в новгородском обществе пролегала за городскими стенами. На бескрайних просторах Новгородской земли, протянувшейся до самого Белого моря, жили в своих погостах неполноправные смерды. Они не имели голоса на вечевых собраниях, но именно они кормили огромный город, доставляли богатства феодалам, несли на своих плечах все повинности в пользу республики, от которых были освобождены свободные горожане. Новгородское боярство захватывало земли смердьих общин, превращая их в свои вотчины. Посадники и тысяцкие и послушное им вече санкционировали эти захваты.

Крупнейшую роль в политической и экономической жизни республики играл архиепископ — один из двух архиепископов Русской земли (другой был в Ростове). Как глава новгородской епархии, «дома святой Софии», он управлял огромными землями во всех частях владений республики. Богатейшие монастыри, и самый главный из них, Юрьев, где в Георгиевском соборе покоился прах мятежного Шемяки, владели тысячами крестьянских дворов.

Вся эта сложившаяся на протяжении веков политическая и экономическая организация, крепкая своими традициями, своим богатством, хотя и подтачиваемая изнутри неизбежно растущими противоречиями, противостояла власти великого князя Московского, Яжелбицкий мир по существу не изменил ничего.

Характерно, что в статьях этого «докончания» (договора) рядом с именем Василия Васильевича всюду стоит имя его старшего сына. Иван Васильевич признается великим князем наравне со своим отцом, наделяется такими же политическими прерогативами. Ему уже семнадцатый год. По средневековым понятиям, юноша в пятнадцать лет — воин. Следовательно, Иван Васильевич был уже взрослым человеком. Физическая беспомощность слепого отца подчеркивала значение сына. Вероятно, к этому времени он уже далеко не формально носил титул великого князя. Ближайший помощник отца, он, видимо, принимал реальное участие в управлении великим княжеством.

Весной 1456 г. умер рязанский великий князь Иван Федорович. Его дед, беспокойный Олег Иванович, когда-то пытался соперничать с Дмитрием Донским. Но эти времена давно прошли — уже много десятков лет Рязань признавала старшинство Москвы, хотя и сохраняла полную внутреннюю самостоятельность. Победа Василия Московского в княжеской усобице еще больше усилила тяготение Рязани к Москве. Перед смертью рязанский великий князь «приказал» (поручил) восьмилетнего сына Василия, дочь и все свое великое княжение попечительству Василия Васильевича. В столицу Рязанской земли и на «прочаа грады» ее явились московские наместники. Фактическое, хотя и временное, подчинение Рязани — новый успех Москвы, новый плод победы в феодальной войне.

После победы над Шемякой и бегства Ивана Можайского в Московской земле оставалось только два удела — двоюродный брат великого князя Михаил Андреевич владел Вереей и Белоозером, шурин Василий Ярославич — старым Серпуховским уделом, восходившим еще ко временам сыновей Ивана Калиты. И тот, и другой активно участвовали в феодальной войне на стороне Василия Васильевича, особую помощь и поддержку в трагическом 1446 г. ему оказал серпуховский князь.

Но в 1456 г. «месяца иуля в 10 день поймал князь, велики князя Василия Ярославича на Москве и послал его в заточение на Углеч...».[32] Это лапидарное известие московский летописец оставляет без малейшего комментария. Что случилось в июле 1456 г.? Почему самый верный союзник великого князя оказался вдруг в заточении в зловещем Угличе, а его сын вынужден был бежать в Литву? Прямого ответа на эти вопросы у исследователя нет. Можно только строить предположения.

Можно перенести вопрос в морально-психологическую плоскость. Неблагодарный Василий Васильевичу ожесточенный несчастьями, ждал только случая, чтобы расправиться со своим другом, как только перестал в нем нуждаться. Серпуховский князь, обладавший, по-видимому, сильным, независимым характером, не хотел подчиняться возросшей власти своего зятя, во многом ему обязанного. Отсюда — неизбежность столкновения с трагической развязкой.

Несомненно, личные качества людей играют большую роль в историческом процессе. Но несомненно и другое — реальную, глубинную основу действий людей составляют определенные объективные причины» Василий Московский и Василий Серпуховской были не только людьми со свойственными им чертами характера, людьми, находившимися в определенных личных отношениях между собой. Они были политическими деятелями, представлявшими разные тенденции развития Русской земли. И коренное различив между ними заключалось именно в этом. Василий Ярославич мог быть верным и храбрым союзником Василия Московского, когда тот изнемогал в борьбе с врагами. Но, поддерживая слепого углицкого узника, помогая ему выйти на свободу и вернуться на московский стол, серпуховский князь едва ли мог искренне и последовательно желать дальнейшего усиления великокняжеской власти. Эта власть в конечном счете представляла смертельную угрозу уделам. На московском столе оказался не раздавленный своим несчастьем, пассивный и робкий слепец, всецело зависящий от союзников, а динамичный, волевой, властный политик и воин, многому научившийся в своих бедах. Такого великого князя вряд ли стал бы поддерживать его шурин. Не столкновение характеров, а столкновение политических позиций и интересов — вот коренная причина трагедии, разыгравшейся в июле 1456 г. и стоившей свободы Василию Ярославичу (пробыв в заключении двадцать семь лет, он в 1483 г. умер в Вологде).

«Ужасный век, ужасные сердца» — можно повторить за поэтом. Ни в Англии, ни во Франции, ни на Руси в феодальной борьбе не было излишней сентиментальности. Короли, князья и герцоги, оспаривавшие друг у друга власть, могли быть умными и ограниченными, храбрыми или трусливыми. Но все они были беспощадны к своим противникам, подлинным и подозреваемым. Ни родство, ни прежние заслуги не играли роли. Средневековый человек был жестким прагматиком и жил в мире, весьма далеком от идиллии.

Так или иначе, Серпуховский удел был ликвидирован. Теперь почти вся Московская земля собралась под властью великого князя. По размерам своих владений, по своей политической мощи он превзошел Дмитрия Донского, которому всю жизнь приходилось считаться со своим двоюродным братом, дедом Василия Ярославича.

15 февраля 1458 г., в среду на первой неделе великого поста, ранним утром («егда начата часы пети» — служить раннюю великопостную службу) «родися великому князю Ивану сын и наречен бысть Иван».[33] Летописец недаром так подробно описал это важное событие в жизни великокняжеской семьи. Династические права Ивана Васильевича были теперь обеспечены прочно.

Когда в следующем году татары орды Сеид-Ахмата, «похвалився, на Русь пошли», Ивану Васильевичу впервые довелось руководить «многими силами» на важнейшем для всей Русской земли южном направлении. Ордынцы были отбиты от берега Оки «и побегоша».

Никаких подробностей мы не знаем, но, по-видимому, в 1459 г. на Оке произошло действительно важное событие. Ведь совсем еще недавно ордынские отряды, молниеносно перейдя реку, рассыпались по Русской земле, убивали, грабили, жгли, уводили в полон. Никто не мог чувствовать себя в безопасности. Теперь, впервые за всю долгую и горестную историю ордынских ратей, врагу не удалось форсировать водный рубеж Оки и вторгнуться, хотя бы ненадолго, в русские земли. Было чему радоваться. Недаром митрополит Иона построил в честь этого события каменную церковь Похвалы Богородице — придел к Успенскому собору.[34] Первый самостоятельный поход молодого великого князя увенчался победой.

Яжелбицкий мир не решал коренных вопросов московско-новгородских отношений. Признав формально власть великого князя, новгородское боярство и не думало менять свою политику. Правда, новгородцы выгнали зятя Шемяки князя Александра Чарторижского, но только за то, что тот якобы изменил им («перевет ли не вем держал еси к низовцем»). Господа продолжала поддерживать дружеские отношения с Литвой. Новгородцы просили у короля Казимира князей на свои пригороды, принимали «с честью» у себя королевича. Напряжение в отношениях с Москвой нарастало. Вот почему в январе 1460 г. великий князь Василий Васильевич с сыновьями Юрием и Андреем Большим отправился в Новгород для личных переговоров с местными властями.

Это был один из самых смелых поступков в его жизни. Василий Васильевич клал голову в пасть льва. На вече произошла бурная манифестация против великого князя, составился заговор с целью убийства его и его сыновей. Новгородские «шилъники», как их назвал один из летописцев (на языке нашего века — шпана), напали на воеводу Федора Басенка, когда он возвращался с пира у посадника, и убили его слугу. Это было сигналом: новгородцы «возмятошася и приидоша всем Новым Городом на великого князя» к его резиденции Городищу. Минута была критическая.

Однако новый архиепископ, политичный Иона, нашел веский аргумент для успокоения экстремистов: «О безумнии людие! Аще вы великого князя убиете, что вы приобрящете? Сын бо его большей, князь Иван, и послышит ваше злотворение... и часа того рать испросивши у царя, и пойдет на вы, и вывоюет землю вашу всю».[35] Архиепископ рассчитал верно: новгородцы больше всего боялись татарской рати, с которой они никогда не сталкивались. Великий князь Иван действительно оставался в Москве. В отсутствие отца он, видимо, руководил всеми делами и мог быстро подойти с ратью для наказания новгородцев. В январе 1460 г. Иван сыграл крупную роль именно благодаря своему отсутствию в разбушевавшемся вечевом городе. Ошибался (может быть, умышленно) Иова только в одном — никаких сношений с «царем» (ханом) в это время не было, да и позднее никогда в жизни Иван Васильевич не обращался за помощью к Орде.

Угроза подействовала. Возбуждение улеглось. Но не только страх перед расправой сыграл свою роль. Далеко не все новгородцы были настроены враждебно по отношению к Москве. «Молодшие люди», низы новгородского общества, не очень стремились к разрыву с великим князем. В походе 1456 г., например, их участвовало «не много», что подчеркнул новгородский летописец. В Новгороде, как и повсюду на Руси, росло сознание общности русского народа, его единства в противоположность феодальной раздробленности, от которой устала Русская земля.

Зимние переговоры с господой закончились мирно, но к существенным результатам, по-видимому, не привели. Гораздо большее значение имело другое событие. Из Новгорода Василий Васильевич отправил во Псков сына Юрия, «понеже бо обидяху их немцы».

Пограничный Псков занимал особое положение. Его политический строй был однотипен с новгородским — формально Псков считался «младшим братом» Новгорода, а когда-то был его «пригородом». Но фактически уже давно между обеими боярскими республиками не было по-настоящему дружеских отношений. Не раз приходилось псковичам в одиночку отбиваться от воинственных немецких рыцарей Ливонского ордена и от полков литовских великих князей. Приходилось воевать и с самим «старшим братом». В этих условиях псковская господа вынуждена была лавировать. Когда-то Псков освободили от немцев полки Александра Невского, и в трудные времена псковичи обращались за помощью к великому князю. Однако они не хотели окончательно рвать с Новгородом, а во времена княжеских усобиц вынуждены были принимать у себя и литовских князей. Вот и сейчас князем во Пскове был Александр Васильевич Чарторижский, изгнанный из Новгорода после Яжелбицкого мира.

Василий Васильевич готов был признать его псковским князем, если он примет вассальную присягу. Категорический отказ Чарторижского заставил псковичей сделать окончательный выбор в пользу Москвы. Чарторижский уехал из города, а псковичи «с великою честью» приняли юного Юрия Васильевича. Как представитель своего отца, он был посажен на стол в Троицком соборе и получил в руку меч Довмонта — псковскую святыню, память о храбром князе, защищавшем Псков от Литвы и немцев в последние десятилетия XIII в. Узнав о прибытии во Псков великокняжеских войск, орденские немцы поспешно заключили мир.[36] Отныне Псков, сохранив все внутреннее устройство, неразрывно связал свою судьбу с великим князем и принимал из его рук князей-наместников. Именно это событие следует считать переломным в истории Пскова. Именно в это время — в 1460 г.— он фактически вошел в состав нового государства с центром в Москве.

В августе Ахмат, новый хан Большой Орды, напал на Рязань. Помня прошлогоднее поражение на Оке, ордынцы не стали на этот раз рваться на московское направление, а решили ударить по пограничной области на правом берегу реки.

Три недели стоял Ахмат под Переяславлем Рязанским, «на всяк день приступая к граду». Но стойко держались рязанцы, обороняли свои стены, делали вылазки. Пришлось Ахмату пойти «прочь с великим срамом». Просчитался хан, последовав совету мирзы Казат-улана,— тот уверял, что сильного сопротивления не будет.[37] Это была первая встреча Ахмата с Русью.

Прошел год. Умер митрополит Иона. На смену ему русские епископы избрали Феодосия, архиепископа Ростовского. Умер в Твери великий князь Борис Александрович, тесть великого князя Ивана, оставив на великом княжении малолетнего Михаила, сына от второго брака. Великий князь Василий собирал войска у Владимира, готовясь идти на Казань, но пришли казанские послы, и был заключен мир. Ездили в Новгород послы великого князя и вели бесплодные переговоры с господой. Василий Васильевич гневался, грозил войной...

Наступил март 1462 г., тревожный месяц перехода от зимы к весне. Вскрылось, что «многие дети боярские» двора заточенного в Угличе князя Василия Ярославича составили заговор, чтобы освободить своего князя и бежать с ним в Литву. Но речь шла не только об освобождении узника. Его сын Иван заключил в Литве договор с другим беглецом, Иваном Андреевичем, бывшим князем Можайским. Великокняжеский стол должен был получить Иван Андреевич; к Василию Ярославичу отходили Бежецкий Верх, Звенигород и Суходол; сыну его Ивану создавался самостоятельный удел — Дмитров и Суздаль. Договорились князья-эмигранты и о разделе великокняжеской казны, волостей, сел; предусмотрели и раздел пленников («нятцев»), которых думали захватить во время похода; выработали гарантии неприкосновенности уделов в дальнейшем... Феодальная война готова была вспыхнуть снова.

Копия («список») с этого договора, хранящаяся ныне в Публичной библиотеке в Ленинграде, попала в руки московских властей.[38] Не холодный гнев, а дикая ярость овладела Василием Васильевичем. Москва содрогнулась от казней. Заговорщиков били кнутом, отсекали руки и ноги; привязав к конским хвостам, волокли по городским улицам и торговым площадям, а затем отрубали головы... «Николи же таковая не слышаша, ниже видеша в русских князей бываемо»,— горестно замечает неофициальный летописец.[39] Только через сотню лет, при Иване IV, увидели москвичи подобные сцены, правда, в сильно увеличенном масштабе.

Кровавой зарей догорал бурный век великого князя Василия Васильевича. В те же мартовские дни он заболел, по его мнению, «сухотной болезнью». Велел прикладывать к телу зажженный трут. Но испытанное средство не помогло. Начали гноиться раны... Приближался конец. Захотел перед смертью постричься в чернецы, как было в обычае у князей. Но почему-то «не даша ему воли»— пришлось умирать мирянином, а не иноком. Красивым, четким почерком писал предсмертную духовную великого князя дьяк Василий Беда. Поздним вечером в субботу, 27 марта, Василия Васильевича не стало.[40]

Храбрый в бою, неистощимо энергичный, опрометчивый и мстительный, доверчивый и коварный, Василий Васильевич (в позднейшей литературе получивший стойкое прозвище «Темный», не известное его современникам) внес свой вклад в историю Русской земли. Победа в феодальной войне, укрепившая первенство Москвы,— главное дело его жизни.

Как же распорядился он плодами своей победы?

Духовная грамота главы феодального княжества — важнейший политический документ. Это одновременно и итог, и программа. Перед нами — духовная великого князя Василия Васильевича.[41] Первая статья ее вполне традиционна. Она устанавливает порядки в великокняжеской семье. «Приказываю свои дети своей княгине. А вы, мои дети, живите заодин, а матери своей слушайте во всем, в мое место, своего отца». Характерная черта средневековья — тесное переплетение общественного и личного, политической власти и семейной традиции — отразилась в духовной Василия Васильевича так же полно, как и в завещаниях его предков.

Далее следует важнейшая статья всей духовной: «А сына своего старейшего, Ивана, благословляю своею отчиною, великим княжением».

Впервые великий князь так однозначно и безоговорочно распорядился великокняжеским столом. Со времен Батыя решающее слово в вопросе о назначении великого князя принадлежало ханской власти. Борьба соперников — московских, тверских, суздальских князей — за заветный ярлык на великое княжение наполняла весь тревожный XIV век, сопровождалась поездками в Орду, унизительным выклянчиванием милостей хана, заискиванием перед его советниками (с подношением щедрых подарков), картинами кровавых расправ и вероломства. Распоряжение великокняжеским столом, верховный арбитраж в спорах между русскими князьями — именно это, а не получение дани было самым главным, самым тяжелым признаком векового владычества ордынских ханов над Русской землей. Дмитрий Донской, крупнейший полководец и политик XIV в., был первым, рискнувшим благословить своего сына великим княжением. Однако формула о великом княжении, вставленная в середину текста духовной Донского, теряется среди других ее постановлений — составитель ее, несмотря на блестящие успехи своей внутренней и внешней политики, учитывал реальную обстановку и сознавал себя прежде всего московским князем, а не великим князем Владимирским.[42] И действительно: хотя через три месяца после смерти Донского, 15 августа 1389 г., князь Василий Дмитриевич «седе на великом княженье в Володимери... на столе отца своего и деда и прадеда», но, как отметил московский летописец, он «посажен бысть царевым послом Шихоматом», полномочным представителем хана Тохтамыша.[43] И после Куликовской битвы продолжали действовать основные нормы русско-ордынских отношений, сохранялся политический сюзеренитет ордынских ханов над Русью. И если после тридцати семи лет своего великого княжения Василий Васильевич безоговорочно распорядился великокняжеским столом, ни словом не упомянув про «царя», то это — важнейший показатель роста политического самосознания Русской земли и ослабления ее зависимости от хана.