Ничего не случилось…

Внизу уже собиралась толпа. Некоторые торопливо перебегали проезжую часть улицы, другие, наоборот — старались не смотреть, отворачивались, громко трезвонил трамвай, требуя освободить дорогу. Мать лежала на тротуаре. Ималда узнала ее по яркому, в павлиньих перьях, халату.

Потом все словно провалилось в черную бездну, память застлало непроглядной тьмой. Очнувшись на белых простынях в больнице, Ималда спросила:

«Где я? Что случилось?»

Прошел месяц, потом еще немного, и в непроглядном мраке ее сознания на краткое мгновение, на две-три секунды стал появляться просвет.

И она снова увидела руку. Сильную мужскую руку, опиравшуюся на дверной косяк между средней и задней комнатами. Она увидела ее настолько четко, будто изучила сквозь увеличительное стекло: на тыльной стороне ладони — рыжеватые волоски, а у основания пальцев — по серо-синей татуированной цифре, которые вместе составляли число «1932». Затем возникло и тут же исчезло лицо, она не успела его запомнить, уловив только контуры. Лицо было похоже скорее на силуэт, вырезанный из черной бумаги и наклеенный на белую. Лоб, нос, губы, подбородок — все в профиль.

«А может, руку ты видела где-то в другом месте? — расспрашивал потом врач. — Например, в трамвае, поезде… Да мало ли где ты могла ее увидеть… Рука чем-то поразила тебя и зафиксировалась в твоей памяти, а позднее просто сместилась во времени и пространстве. Подобные случаи описываются в специальной литературе… а рука, может, снова вернется туда, где ты ее увидела в первый раз.»

В зале ресторана царил полумрак. Свет пробивался лишь из вестибюля сквозь матовое стекло широких дверей и по краям портьер из коридора, ведущего на кухню. Когда глаза немного привыкли, она разглядела помещение полностью — от глухой стены справа до эстрады с пюпитрами и аппаратурой оркестра. Пюпитры были темно-синие, с золотым вензелем посередине и надписью «Ореанда» у основания.

Из-за портьеры, отделяющей коридорчик от кухни, доносились голоса:

— Я этого так не оставлю! Пусть и не думают! — кипятился женский, — Так, Леопольд, не поступают!

— Люда, мне действительно, ничего не известно, — оправдывался тоненький тенорок, — Если хочешь, я спрошу у Романа Романыча!

— Ведь обо всем уже договорились, моя сестра подала заявление об уходе… — не унималась женщина, но теперь ее голос был едва слышен. То ли она отошла от портьеры, то ли повернулась в другую сторону. Мужчина что-то отвечал, но что именно, было не разобрать.

Зал был слабо освещен, кругом стояла темная мебель, поэтому прежде всего в глаза бросались великолепные фарфоровые наборы на столах — для соли, перца, горчицы, зубочисток, — вазочки с бумажными салфетками, настольные лампы с цветастыми абажурчиками и, наконец, плотная рубиново-красная обивка на стульях — ткань тускло отливала бархатом.

Окон здесь не было, с двух сторон тянулся ряд ниш со столиками, а зеркальные торцевые стены создавали впечатление, что зал намного больше. За стойкой бара напротив входа тоже зеркала, которые, отражаясь друг в друге, удваивали, утраивали и даже учетверяли количество роскошных бутылок, конфетных коробок и пачек сигарет на полках. Стойка со сверкающим кофейным автоматом сбоку и круглыми высокими табуретами вдоль нее была обшита красной искусственной кожей. Под стать им и уютные полукруглые, похожие на диваны, кресла, обращенные к эстраде.

— Но это же свинство, Леопольд! Ведь договорились же… Сестра подала заявление, а у нее была неплохая работа… — снова из-за портьеры донесся тот же сварливый голос.

Проходы между столиками устланы толстыми мягкими ковровыми дорожками.

Потолок — ажурное сплетение из полосок нержавеющей стали, за ним скрыты, жерла кондиционеров, обеспечивающих нужную температуру и циркуляцию воздуха.

Золушка знала, что увидит дворец, но даже вообразить не могла, что он будет таким модным и шикарным.

На «Седьмом небе» было много ресторанов, но «Ореанда» считалась главным. Администрация недаром называла его среди первых. Ресторан действительно был красивый, да и создавался он для увеселений, тогда как другим его собратьям достались будничные заботы, и это так или иначе отразилось на их внешнем виде — в одном завтракали и обедали туристы, другой разрешалось посещать и людям с улицы, в третьем продавали мороженое и кофе. Собратья и пробуждались спозаранок, только ленивая красавица «Ореанда» позволяла себе спать дольше полудня.

Ималда представила, как она включает настольную лампу. На шелке абажура тут же расцветают фантастические японские цветы, и в зал входит мужчина средних лет в смокинге, ведя под руку женщину в длинном сверкающем вечернем платье. Поблескивает атлас лацканов и атласные туфельки на высоких каблуках. Мужчина стройный, с серебристыми висками и очень волевым лицом — такие бывают только в кинофильмах да в женском воображении. Ималда даже слышала, как оркестр играет медленный фокстрот. Мужчина обнял женщину за талию и элегантная пара величаво поплыла в элегантном танце, полностью отдавшись во власть музыки и собственной близости. Так танцуют участники финала в конкурсе бальных танцев. Повлажневшие глаза женщины излучали счастье…

— А ты, дорогой Леопольд, Не пудри мне мозги, что ничего не знал и что тебе ничего не сказали! Ты тот еще жук, тебе первому, конечно, и сообщили…

«Ореанда» не для любого и каждого, — говорил Ималде Алексис. — Самый дешевый коктейль там стоит больше трех рублей. Тебе удивительно повезло!»

Вначале брат и сестра решили: Ималде следует закончить профессионально-техническое училище, которое одновременно выдает и свидетельство об окончании средней школы, но там набор начинался лишь в конце лета.

«Пусть девочка отдохнет и наберется сил», — советовал Алексису приятель.

«Боюсь, она опять свихнется, если будет сидеть дома. Спать не ложится — ждет меня чуть не до утра. Миску с ужином укутает полотенцами, накроет подушками, а сама сидит рядом. Хоть ругай, хоть плачь — ничего не помогает! Все равно, говорит, не может заснуть, пока меня нет дома.»

«А тебе гувернантка и нужна… — приятель выдержал паузу и веско закончил: — Работа теперь не проблема!»

«Вот именно! На фабрике!»

«А что плохого на фабрике? Мой зять в прошлом месяце зашиб двести пятьдесят чистыми.»

«Как же, как же — ты тоже сейчас все бросишь тут и подашься в слесаря!»

Разговор происходил в узкой и неудобной подсобке магазина, среди стеллажей, забитых галантерейными товарами. Тут были и свертки всевозможных размеров, и картонные коробки, и пачки трикотажных изделий, перевязанные бечевкой. Завмаг стоял под самым потолком на стремянке, роясь среди кофточек неопределенного цвета, под которыми прятал другие товары. Пророчества относительно смены профессии он невозмутимо пропустил мимо ушей.

«Еще могу дать тебе с дюжину «RAI-Sport.»

«А это что такое?»

«Финское средство от пота. Очень хорошее. Ты же все равно предлагаешь крем и тушь для ресниц, заодно толкнешь и это.»

«Сколько?»

«Мне надо по три пятьдесят, но обычно толкают по пятерке.»

«Ладно.»

«Лови!» — завмаг бросил два запаянных в полиэтилен пакета, по полдюжине бутылочек в каждом. Пакеты моментально исчезли в большой сумке Алексиса на длинном ремне.

«Может, ты все же подумаешь?» — с надеждой спросил Алексис, возвращаясь к начатому разговору.

«Я же сказал… Даже при большом желании невозможно. Ей всего семнадцать, а у нас коллективная материальная ответственность. Юридически она наступает только с совершеннолетия. И вообще — какая тут выгода? Ведь не прежние времена… Честное слово! Младший продавец — кроме как на зарплату рассчитывать не на что.»

«Рассказывай больше — так я и поверил!»

«Говорю как есть. А будет и того хуже, попомни мои слова! Вот в мае, когда открывается сезон в Юрмале, пусть попробует хотя бы на мороженом. Потом осенью сам увидишь — может, торговля ей не по душе и не по зубам.»

«Куда скажу, туда и пойдет!»

«Попробуй в Юрмале! Во-первых, на свежем воздухе, во-вторых… Дело твое, но мысль неплохая!»

Доходы Алексиса не были постоянными. Удавалось заработать лишь когда в порт заходили суда, на которых плавали его приятели еще со времен мореходки. В таких случаях всегда находился кто-нибудь, кто нуждался в торгашеских навыках Алексиса. Или, по крайней мере, в его паспорте для сдачи шмоток в скупку или комиссионку.

Ималда снова и снова с восторгом осматривала полутемное помещение. В ней пробуждалось что-то вроде гордости: она будет здесь работать! Ну, не совсем здесь, но это почти одно и то же. На «Седьмом небе», в самой «Ореанде» — звучит! И радость ее росла, ведь до последней минуты не верилось, что ее примут. В отделе кадров все уладилось быстро, по-деловому. Инспектор прочла справку из домоуправления, что Ималда раньше нигде не работала, сказала «хорошо, годится» и протянула анкету. Когда Ималда попросила разрешения взять анкету с собой, чтобы заполнить дома, инспектор даже уступила ей свое место за столом и дала авторучку: «Много ли вам писать-то!» Но главное — ни одного вопроса не задала. За это девушка ей была особенно благодарна. Здесь работали совсем не так, как в двух других отделах кадров, куда она ходила без ведома брата.

Ималда не хотела быть Алексису обузой, и хотя он старался скрыть, сестра все равно видела, что брат не приспособлен, а скорее не создан для того, чтобы справляться не только с чужими, но и со своими заботами.

В предложениях работы недостатка не было. Объявления передавали по радио, их можно было прочесть у ворот и в витринах справочных бюро. Приглашали мотальщиц и мотовильщиц, настильщиц и съемщиц, но Ималде названия этих профессий ни о чем не говорили, правда, встречались в конце объявлений и слова «а также ученицы вышеупомянутых профессий». То есть как раз то, что ей подошло бы.

В одном отделе кадров дядечка, стоявший рядом с гигантским сейфом, и казалось, приставленный к нему для охраны, вначале отреагировал на ее приход сдержанно. Наверно, к нему часто наведывались такие, для кого важен лишь сам факт устройства на работу, чтобы этим фактом успокоить нервы уполномоченного милиции или членов районной комиссии по делам несовершеннолетних. В поношенной и перешитой одежде матери Ималда скорее всего на такую и походила.

«Покажите трудовую книжку», — сурово сказал дядечка, но тут же смягчился, узнав, что девушка еще нигде не работала.

Он располагал большим выбором мест и специальностей — стал предлагать и рекомендовать, и в конце концов задал вполне логичный вопрос:

«В каком году вы окончили школу?»

«Я не закончила, я выбыла… Из девятого класса… По состоянию здоровья.»

И тут его лицо приняло выражение сожаления — зря старался и тратил время на рекомендации.

«Когда? Прошу конкретно!» — тон его сделался требовательным, взгляд пронизывающим. Меня, мол, не проведешь!

«Позапрошлой осенью».

«И с тех пор не нашли возможным трудоустроиться?»

«Я лечилась.»

«Допустим. Где? Прошу конкретно!»

«В больнице, — и от бессильной злобы выпалила: — В психиатрической больнице!»

«Что… Как… Два года?»

Она прекрасно понимала, что одним лишь своим присутствием внушает страх начальнику отдела кадров. Ималде часто встречались такие люди. Они осторожненько старались проскочить мимо нее, убежденные, что она в любой момент может на них наброситься, поцарапать или искусать. Даже вежливая, очень порядочная тетенька из квартиры напротив, — на ее глазах Ималда выросла — прежде чем вынести картофельные очистки в ведро для пищевых отходов, сначала сквозь «глазок» внимательно осматривала лестничную площадку и лишь потом открывала свою дверь, а заметив Ималду поднимающейся по лестнице, тут же прошмыгивала обратно в свою квартиру и быстро запиралась на все замки, словно спасаясь от банды убийц.

Девушка с трудом проглотила ком, застрявший в горле, и заикаясь, ответила, хотя знала, что тем самым еще сильнее отяготит свою «вину»:

«В прошлом году я вернулась домой, но… У меня опять был приступ…»

Сначала она чуть не со злорадством наблюдала, как дядька-кадровик начал лавировать, чтобы избежать ответа. Он, сказал, проконсультируется. Он займется ее делом лично и в самое ближайшее время. А сейчас он запишет все ее данные, а также номер телефона, и позвонит, как только ее вопрос решится.

«У вас дома есть телефон? Есть! Отлично!» — он говорил так убедительно и торопливо, что Ималда даже поверила, скорее потому, что очень хотела верить ему. Она тоже торопливо стала рассказывать, что ничем не отличается от других людей, что осенью будет поступать в вечернюю школу — хочет иметь аттестат, а потом, может, пойдет учиться дальше.

Мужчина с пониманием кивал — он соглашался, одобрял все ее планы на будущее, потому что знал одно — со сдвинутыми надо только по-хорошему!

А она, глупая, целую неделю надеялась, что ей все же позвонят.

Деловитость и любезность инспектора кадров в тресте общественного питания не только удивила, но и сделала Ималду значительнее в собственных глазах: теперь она снова полноценный человек.

Когда покончили с формальностями, инспектор сказала: желательно, чтобы Ималда сегодня же после полудня зашла на работу и представилась шеф-повару или метрдотелю.

Девушка перестаралась: явилась на час раньше. В зале еще никого не было, голоса за портьерами тоже смолкли, и все же она не решилась пройти через весь зал, боясь наследить на необычайно чистом полу, от которого пахло паркетной мастикой.

Ималда вернулась в вестибюль. Он был залит светом: одна стена полностью стеклянная — окно к окну, — с широкой панорамой на полупустую автостоянку.

В вестибюле мягкие кресла были расставлены везде попарно, рядом с ними — большие бронзовые пепельницы на штативах.

Пол застлан чем-то мягким, похожим на ковер.

С одной стороны к помещению примыкала лестница — вниз, в гардероб и наверх, на третий и последующие этажи, с другой стороны — коридор, уводящий куда-то в темноту.

Она стала ждать, но и здесь почувствовала себя чуждой — будто пришла туда, куда вход ей воспрещен.

И тогда она решила до назначенного ей часа погулять по парку.

Слева от входной двери — за ней виден тихий переулок — туалеты, а справа за полукруглой полированной стойкой — гардероб с аккуратно развешанными номерками на крючках, высокими и широкими зеркалами, чтобы дамы, причесываясь, могли видеть себя во весь рост.

И здесь ни души.

Ималда вышла на улицу и оглянувшись, увидела то, что не заметила при входе — табличку за стеклом двери — «Свободных мест нет».

Обогнув два-три раза парк и прочитав всю информацию на афишном столбе — в том числе кинорепертуар на неделю, хотя в кино идти и не думала, — Ималда села на скамейку. Надо было как-то убить еще полчаса, но было сыро и холодно, ветер пронизывал насквозь и Ималда быстро встала, пошла обратно, решив, что являться в последнюю минуту невежливо.

К великому ее удивлению, наружная дверь ресторана оказалась запертой. Ималда толкнула ее раз, другой, и осталась стоять в растерянности — кругом никого не было. Вдруг из недр гардероба вынырнул мужчина в темно-синей форменной одежде, щедро обшитой галуном, и в фуражке с золотым ободком. Так из укрытия на большой глубине выныривают голавли; заметив что-нибудь плывущее по течению и похожее на корм, сразу же проверяют, приставив нос, но моментально отскакивают, если ошиблись.

Швейцар сквозь стекло бросил на девушку один-единственный взгляд профессионала, тут же отвернулся и скрылся в темном гардеробе.

Ималда испугалась, что опоздает, и постучала — сначала робко, потом настойчиво.

Швейцар вернулся. Его лицо, изборожденное глубокими, словно ножом вырезанными морщинами, было совершенно бесстрастным, как у опытного карточного игрока, не позволяющего партнеру угадать, хорошие или плохие у него карты на руках. Наверно, на голову этому мужчине должен свалиться кирпич или того больше — целая железобетонная панель, чтобы на лице его промелькнула хоть искра каких-то эмоций.

— Мне надо на работу… — крикнула Ималда, понимая, что дверь он не откроет. — Я здесь работаю… На кухне…

Мужчина небрежно махнул рукой, показав направо — рука была облачена в белую прилегающую перчатку — и снова скрылся.

Ималда направилась за угол. Тут была стоянка, которую она еще недавно видела через окно вестибюля, только теперь стоянку заполняли легковые машины, все время подъезжали и подъезжали «Жигули» и загораживали дорогу, ожидая, пока свое место займут приехавшие раньше. Владельцы запирали свои лимузины и, подергав дверцу за ручку, проверяли, надежно ли заперто, обменивались остротами, некоторые искренне смеялись. Если бы не различие в телосложении, они, как и их автомобили, выглядели бы одинаково: всем около тридцати, обвислые усы, потертые джинсы и короткая куртка поверх джемпера. По одному, по двое или небольшими стайками скрывались они за узкой дверью, с улицы почти незаметной. Это был служебный вход для персонала «Ореанды».

Вместе с остальными, но скорее всего не замеченная ими, Ималда дошла до того места, где смыкались два коридора. Первый — очень узкий и темный — вел вдоль тыльной части эстрады к вестибюлю с мягкими креслами и высокими пепельницами. Другой — намного шире — напоминал длинную вытянутую комнату.

Недалеко от входной двери, у которой остановилась Ималда, вдоль двух стен выстроились простые фанерные шкафчики, какие бывают в заводских раздевалках. Всю левую стену занимало окно-проем в кухню, со стойкой, обитой алюминиевыми пластинами, а у правой стоял кассовый аппарат и два столика, покрытых белыми скатертями.

Несмотря на то, что стойка была уставлена продолговатыми тарелками с закусками и живописно украшенными овощными салатами в четырехугольных мисочках, поварихи несли из кухни еще и еще.

Молодые люди заканчивали свой туалет — джинсы и куртки они сменили на малинового цвета костюмы и галстуки-«бабочки».

Возле кассового аппарата образовалась очередь. Отбив чеки, официанты уходили, подавали их кому-то по другую сторону стойки, затем, выбрав из пирамиды тарелок с закусками нужное, громоздили на подносах свои пирамиды, только поменьше, и почти бегом устремлялись с ними в зал — портьеры были приподняты, чтобы не мешали движению, а зал ярко светился огнями.

— Извините, вы не скажете…

Парень, к которому обратилась Ималда, причесывал и приглаживал волосы. Он молча смотрел на себя в зеркало, прикрепленное к дверце шкафчика с внутренней стороны, — ждал, когда Ималда произнесет главную часть вопроса.

— …где я могу найти шеф-повара или…

— Стакле внизу, в цехе полуфабрикатов.

— …или метрдотеля?

Парень повернулся в сторону кассового аппарата, отыскал кого-то в стайке людей и воскликнул:

— Леопольд, твоя внебрачная дочка пришла!

Окружающие тут же дружно рассмеялись, потому что все знали: бог не наделил Леопольда ни детьми, ни любовью к ним.