Ничего не случилось…

— Есть хочешь? — спросил моряк.

Девушка отрицательно покачала головой.

— Дома чего-нибудь пожуем… Думаю, найдется…

Девушка посмотрела на него с обожанием.

«Знаем мы эти сказки про мавров, пальмы и обезьян! И еще знаем, чем это обычно кончается! — завистливо думал шофер, ясно представив себе продолжение свидания. — Больше семнадцати ей не дашь!»

Дом был обычный, массивный. Довольно скромный — шестиэтажный — с большими закругленными окнами, дом дедовского, если не прадедовского возраста.

Со вкусом покрашенный фасад напоминал лицо, наштукатуренное румянами, которыми уже не скроешь старческие морщины.

— Я поднимусь с ней наверх, шеф, а потом мы еще немного попутешествуем… — кося глазом на счетчик, сказал моряк.

— Я еду в гараж! — вдруг отрезал шофер.

— Послушай, шеф…

— Я еду в гараж! — заорал таксист. Он увидел в руке парня десятирублевку, которой тот собирался расплатиться. По счетчику полагалось восемь пятьдесят. — Вытаскивай из багажника свой ящик!

— Возьми деньги.

— Чего ты тут мне даешь?.. Я его везу, я его жду как дурак, вожу по всяким объездам, ломаю машину на всяких ухабах, а он… Он… Чучело тряпичное!

Парень сделал вид, что не слышал ругательств, но уши у него покраснели. Он молча открыл багажник и вытащил «Панасоник».

— Постой, богадельня, я тебе мелочь сдам!

Девушка стояла на тротуаре между парнем и шофером, который, высунувшись через открытую дверцу машины, продолжал честить парня, конечно, и не намереваясь давать сдачу.

— Шшш… шшш… шшш… — вдруг зашипела она, как змея.

— Что? — не понял шофер.

— Шшш… шшшш… шшш… — глаза девчонки неестественно расширились, она подняла руки на уровень лба и вытянула пальцы вперед, как лев на старинной картинке, который вот-вот хватит когтями. — Шшш… шшш… Сгинь!

Губы, почти белые, плотно сжала, шипение неслось откуда-то из гортани.

Сумасшедшая! Она сумасшедшая!

От испуга у шофера задергалось веко.

Разбрызгивая во все стороны грязь, такси рванулось с места…

— Да, и одета она была точно так же! — повторил следователю шофер. — Перешитое платье, тонкая куртка, растянутый джемпер… Хорошо еще, что не произошло большей беды! Почему ее выпустили оттуда? Сумасшедшие должны сидеть в дурдоме под замком! Слава богу, что я там оказался и эти милиционеры шли навстречу!

— Вам известно, как ее зовут?

— Теперь знаю — Ималда Мелнава. Когда мы ее взяли, мне пришлось писать объяснение. Тогда и сказали… Этот моряк, что, ее хахаль?

— До свидания. Если понадобитесь, я пришлю повестку.

Следователь убрал со стола документы и положил в сейф. Запирая сейф на ключ, подумал, что у него давно не было такого простого уголовного дела — есть пострадавший, есть обвиняемый, есть свидетели.

«С достаточной уверенностию можем утверждать, что крысы, живущия теперь в Европе, происходят не отсюда, а были завезены. Доказано, что черная крыса, или домашняя, первой была замечена в Европе, в Германии, затем серая или пасюк и наконец египетская или чердачная. Оба первых вида, а кое-где и все три мирно уживаются, но постепенно пасюк, как самый сильный вид, прогоняет и уничтожает своих сородичей, все более распространяясь и одерживая верх.»[1]

За массивной, солидной дверью начиналась узкая, темная, дня два не метенная лестница.

Поднимаясь по лестнице с «Панасоником» на плече, Алексис про себя проклинал таксиста. В комиссионке он договорился, что привезет «Панасоник» сегодня до обеда и оценщик примет его без очереди, но из-за хама таксиста теперь это было уже невозможно. Придется звонить в магазин и что-то сочинять или — того хуже — подлизываться с каким-нибудь тюльпанчиком или нарциссиком.

— Не забыть бы про вторые ключи… Надо заказать в мастерской… Чтобы у каждого были свои.

— Хорошо, — тихо и податливо согласилась Ималда.

— Что хорошо?

— Насчет ключей… Если ты закажешь…

Они добрались до третьего этажа, предстояло одолеть еще три.

— Вообще-то эту квартиру надо поменять… Для чего нам такая большая? Тут уже приходили, предлагали разные варианты. Один даже согласился заплатить вперед — авансом, с его адвокатом мы кумекали по-всякому, но тот сказал, что, пока ты не вернулась, нечего и затевать…

— Алекс…

— Я думаю прежде всего о тебе: чтобы тебе было лучше.

— За меня не беспокойся, со мной все в порядке.

— Ты вернулась, а в доме — как в сарае!

— Ты скоро женишься, вернется отец… У нас будет большая, дружная семья…

— Ну и глупости у тебя в голове!

— Не сердись, пожалуйста…

У Алексиса по лбу и вискам катился пот. Он, отвыкший от физических нагрузок, устал тащить небольшой ящик и едва сдерживал себя, чтобы не бросить телевизор возле двери, как вязанку дров или мешок с картошкой.

Достал связку ключей, стал отпирать.

— Вообще-то это твои, свои я где-то посеял…

Медная табличка с протравленной надписью «И. Мелнавс». Имантс Мелнавс. Отец.

— Скоро двенадцать… Черт побери, опаздываю! Я только оставлю это в прихожей и смотаюсь… Ключи оставить?

Ималда отрицательно покачала головой.

Алексис поставил ящик с яркими надписями напротив ниши с вешалкой и помчался вниз.

Потом вдруг остановился и крикнул:

— Вернусь часа через два!

Бумм… Бумм… Бумм… — гудела лестница под его прыжками через несколько ступенек.

Ималда закрыла дверь и медленно, словно в полусне, стала снимать свою старую нейлоновую куртку.

Повесила на плечики, а плечики — на никелированную штангу в нише.

От нечаянного прикосновения другие, свободные, плечики стукнулись друг об друга. Для нее это был какой-то новый, не привычный здесь звук.

Разулась, туфли поставила в одно из отделений для обуви в нижней части ниши и сунула ноги в шлепанцы брата. Затем, передумав, переставила туфли в другое отделение, в то, которое ей когда-то выделила мать, хотя все они были пустые.

«Туфли должны стоять там, где им положено стоять!» — строго говорила мать, рассовывая обувь по отделениям. Но туфель и сапог было больше, чем отделений, несмотря на то, что свою выходную обувь мать хранила в коробках в гардеробе спальни.

Не придумав ничего лучшего, мать последовательно повторяла одну и ту же ошибку — в отделение, где уже стояла пара туфель, ставила другую. Отец, разыскивая свои, конечно же, нарушал этот порядок. Но тут в нем пробуждалась совесть. И чтобы продемонстрировать уважение к стараниям матери и ее любви к порядку, торопливо распихивал по ящикам разбросанную на полу обувь. Потом уже никто не мог ничего найти — все было перепутано.

С верхней одеждой было так же — зимой ее набиралось столько, что никелированная штанга в нише прогибалась. Плечиков всегда не хватало — бог их знает, куда они девались, а в семье всегда кто-нибудь очень спешил. Вернее — спешили все: отец на работу, мать по магазинам и по своим делам, Алексис — на тренировки и в кружки, а она, Ималда, — то в школу, то в балетную студию, то по всяким общественным дедам, тут уж не до плечиков — вешаешь на чье-нибудь пальто сверху, потому что мать из кухни кричит: «Иди скорее есть, обед на столе, стынет!» Аппетит у всех был как у голодных львов, а времени — нисколечко, через две-три минуты снова надо убегать.

Химическим карандашом отец надписал плечики — «Ималда», «Мама», «Алексис» и «Я», но и это не помогло: в спешке каждый хватал те, что попадались под руку. Странно, но даже когда Алексис учился в мореходном училище, количество верхней одежды не уменьшилось, и штанга все равно прогибалась.

Никель на штанге местами зашелудился, тут и там на его гладкой поверхности появились пятна окиси. Ималда вспомнила, что раньше штанга всегда блестела, как отполированная.

Ималда шла по коридору медленно, будто сонная. Остановилась на пороге кухни. Такого она тут еще не видела: всюду были запустение и бедность.

Крышка хлебницы раскрыта, внутри черствая горбушка.

Плита устлана пожелтевшими рваными газетами. Когда в доме провели центральное отопление и необходимость в дровах отпала, в других квартирах быстро разобрали плиты и красивые кафельные печи, а мать не позволила: «Другой такой плиты у меня не будет! Огромный гусь зажаривается за два часа, причем поливать не надо!»

Теперь к дому Ималда привыкала медленно, заторможенными были не только ее движения, но и память.

Как и раньше, на вешалке рядом с полотенцами висели оба ключа от подвала. Один на красной, другой на синей ленточке. Когда еще топили дровами и брикетом, в холодные зимы запасов одного сарайчика не хватало и к весне приходилось закупать еще, к тому же дрова попадались плохие и сырые. Отец у каких-то пьяниц с нижнего этажа купил второй сарайчик, потому что те топливо не запасали, а обогревались электроприборами, мухлюя счетчиком, и сарайчик у них все равно пустовал.

В раковине стояло несколько грязных тарелок.

Ималда отвернула кран с горячей водой и начала их рассеянно мыть.

«Я вернулась домой… Домой я вернулась… Вернулась я домой…»

В прихожей зазвонил телефон. Необычно громко, дребезжа — наверно, потому, что аппарат стоял на табуретке в пустом помещении.

Ималда уже забыла этот звук.

Она пошла было к телефону, но по дороге передумала: ей никто не мог звонить. Да и не хотела, чтобы звонили. Говорить ни с кем не хотелось, никого не хотелось видеть.

Вернулась в кухню, начала подметать пол, а телефон все не выходил из ума.

Раньше было два аппарата: один — для всех — в коридоре на стене, другой — для отца — в задней комнате. Разговаривал по телефону в основном отец, и то, что случалось в это время слышать, было настолько несложным и шаблонным, что она даже теперь оба варианта помнила досконально.

«Да… Спасибо, что позвонили… Да… Конечно… Непременно… Будет сделано… Конечно, конечно… До свидания… Еще раз спасибо, что позвонили!»

«Что ты говоришь!.. Хм… Надо подумать, может, и сможем помочь… Но это не телефонный разговор… Не клади трубку, я подойду к другому аппарату…» — и, плотно закрыв за собой все двери, отец отправлялся в заднюю комнату, чтобы продолжить разговор.

Ни слова, ни фразы не менялись.

Ималда подмела пол и окинула взглядом кухню в поисках еще какой-нибудь работы.

«Хоть дверь комнаты приоткрыть… Хоть приоткрыть дверь комнаты… Я боюсь войти в комнату, хоть приоткрыть…»

«Я долго не мог решиться, Ималда, говорить с тобой об ЭТОМ или нет, — доктор Оситис дружески улыбнулся. Это был славный и чуткий человек, и Ималда не только знала, но и чувствовала, что он, как умеет, старается ей помочь. — И… Ты слушай и запоминай… Живи, как всякий здоровый человек.»

Ималда кивнула.

«Не отвечай, а слушай. Я хочу, чтобы ты поняла, что твой случай — вовсе не особенный, таких у нас полно. Только мне довелось видеть более ста. Удивляет, однако, то, что среди подобных больных далеко не все имеют столь яркое воображение, как у тебя. Откровенно говоря, большинство из них — мрачные примитивные субъекты. Однако не о них речь. У врачей есть склонность искать в примитивных что-то особенное, неординарное, ошеломляющие способности, а мне это представляется копанием в помойке в надежде отыскать бриллиант. Я хочу рассказать тебе об абсолютно честных людях, для которых возникшее в их воображении событие стало как бы фактом, и они готовы отстаивать его реальность до последнего своего вздоха. Обычно подобное бывает с людьми на закате жизни, и кто знает, может, в отдельных случаях явление это вполне нормальное. Как правило, таких людей психически больными не считают, да и нельзя считать, конечно. На мой взгляд, это люди всего лишь с нарушением памяти, возможно, даже в пределах нормы. Если бы у тебя не было еще и сопутствующей глубокой депрессии, то вряд ли бы нам довелось познакомиться. В худшем случае, тебя лечили бы амбулаторно, а не здесь, в больнице. К сожалению, в основе твоего недуга — депрессия, осложненная нарушением памяти, обе эти болезни тесно переплелись, вот почему я и хочу доказать тебе абсурдность одной из них… Ты прочла книгу о латышских стрелках, которую я тебе приносил?»

«Да.»

«Понравилась?»

«Я люблю мемуарную литературу.»

«Очень честная книга очень честного автора. Честен до деталей, до мелочей. Первым обработкой мемуаров отставного генерала занимался мой знакомый — тогда молодой и ершистый журналист. Он хотел видеть мемуары написанными в одной манере, отставной генерал — по-иному, и содружество их распалось. Тогда литературной обработкой рукописи занялся другой человек, который надолго сдружился с ветераном гражданской войны… Но вот что мне рассказал журналист. Из-за разных уточнений работа над рукописью требовала глубокого исследования литературы и других материалов. Однажды в архиве он наткнулся на описание одного боя, изложенное самим генералом, в то время капитаном полкового штаба. В описании боя говорилось, что во время сражения пропал командир полка и нашелся только на следующий день под Ропажи, тогда как в мемуарах говорилось, что командир полка исчез и не нашелся вообще. На несовпадение мой знакомый обратил внимание генерала, тот долго вспоминал, все обдумал и наконец категорически заявил, что полковник пропал навсегда. И, будучи уверенным в своей правоте, остался при этом мнении. Несмотря на то, что про бой он писал на следующий же день, а мемуары — пятьдесят лет спустя. Очевидно, в его воображении возникла другая картина боя и в ней командиру полка места уже не было.

Меня заинтересовала подмена реальных событий другими, вымышленными… Может, это особенность памяти, и появляется у всех, только у одних раньше, у других — позднее? Может, очень желая что-то увидеть, мы в своем воображении и видим это вопреки фактам и логике? Я в то время тоже был молод и жаден до успехов, а знакомый навел меня на интересную тропинку и вел по ней дальше, приносил мне рукописи мемуаров. Их оказалось хоть отбавляй. Вряд ли они могли бы заинтересовать большинство рядовых читателей: в основном то были подробно написанные биографии хозяйственных и военных деятелей, но меня они заинтересовали. Я обнаружил, что во многих случаях картины воспоминаний подменяются газетными статьями и правительственными постановлениями того времени. И не только подменяются, а как бы изображают совсем другие, не существовавшие события. Через своего знакомого журналиста я нашел возможность поговорить с авторами — надеялся, что смогу уличить их в лицемерии или в осознанном сочинительстве, но нет, не уличил. Они не лицемерили: на сегодняшний день они именно ТАК помнят. Они действительно помнили так, как хотели помнить, поэтому события реальной жизни остались в тени, потерялись, как на театральной сцене, когда реальную жизнь не показывают, и в памяти остаются лишь яркие бутафории и огни рампы. Словом, не очень-то доверяйся, девочка, своей памяти, возражай ей фактами. А об ЭТОМ лучше вообще не думай».

«Я поняла.»

«Ты меня успокоила. Теперь я в тебе уверен.»

«А лекарства мне еще придется принимать?»

«Медикаменты тебе дадут с собой, сразу не прекращай их принимать, дозировку сокращай постепенно.»

«Да, да… Конечно…»

«Мой домашний телефон тебе известен, можешь звонить в любое время. Но я уверен, что больше не понадоблюсь.»

«Спасибо…» — Ималда заставила себя улыбнуться.

«И живи полнокровной жизнью, девочка! Исполнится шестьдесят — на дискотеку тебя уже не впустят. Развлекайся — это самое лучшее лекарство!»

Ималда заглянула в кладовку.

Когда мать бывала на работе, Ималда, тогда еще совсем девочка, возвратившись из школы — пальто на плечики в нишу, портфель на пол в коридоре! — быстро бежала на кухню, зажигала газ и ставила чайник. Потом прямиком в кладовку — в сказочную страну изобилия для маленького проголодавшегося человечка.