Ритуал

Кэсси не ожидала такого поворота; щеки залились краской.

«Значит, они поняли, что я наврала на пляже».

Казалось бы, наконец-то настал момент для одного из бесчисленных разгромно-искрометных комментариев, сочиняемых ею тоскливыми кейпкодовскими вечерами, но она опять не смогла выдавить из себя ни словечка, лишь покрепче сжала губы.

- Хорошего путешествия, - пожелала на прощание вежливая, но несносная местная обитательница, смерив пропащую мечтательницу, будем надеяться, последним из своих холодных взглядов, и отвернулась.

- Порция! - горючая смесь напряжения, смущения и злости делала общение с бывшей знакомой почти невыносимым, но спросить было необходимо, ведь другого шанса не представится. - Подожди, можешь мне одну вещь сказать?

- Какую?

- Сейчас уже, конечно, не важно… мне просто интересно… я подумала… вдруг ты знаешь, как его зовут.

- Кого?

Кэсси почувствовала, как новая порция крови прилила к и без того пунцовым щекам, но продолжала упорствовать.

- Ну, того рыжего парня. Которого мы на пляже видели.

В карих глазах ничто не дрогнуло, они смотрели прямо на Кэсси, зрачки сжались до крошечных точек. В этих глазах девушка прочитала: «Оставь надежду всяк сюда входящий…»

И не ошиблась.

- Какого еще рыжего парня? - бесстрастным голосом отчеканила Порция, демонстративно развернулась на каблуках и удалилась.

На этот раз Кэсси ее не останавливала.

Много зелени - вот что бросалось в глаза по дороге на север. По обеим сторонам от шоссе рос лес: в Калифорнии за такими гигантами пришлось бы в национальный парк ехать…

- Это сахарные клены, - откликнулась мать с преувеличенной жизнерадостностью, увидев, что Кэсси вроде бы заинтересовалась группой особенно изящных деревьев за окном. - А те, что пониже, - красные клены. Ты даже представить себе не можешь, какими они становятся осенью! Не просто красными, ослепительно красными, как закат. Ты увидишь, это бешеная красотища!

Кэсси молчала; ей было наплевать на любые, пусть и очень красивые, здешние деревья летом, осенью и в прочие времена года, потому что ей вообще не хотелось здесь находиться.

Они миновали Бостон и направились по побережью на север - «извините-простите, на север по северному берегу», - поправилась Кэсси с остервенением.

Мимо проплывали причудливые городки, причалы, скалистые пляжи; девушка подозревала, что мать специально везет ее живописным маршрутом. Это тоже бесило; почему нельзя просто доехать и покончить с этим раз и навсегда?!

- А покороче нет дороги? - спросила она, открыв бардачок и достав карту, которой их предусмотрительно снабдила прокатная компания. - Мы можем поехать по первому шоссе… или по девяносто пятому.

Мать смотрела вперед.

- Я давно здесь не ездила, знаю только этот путь.

- Если здесь уйти на Салем… - Кэсси проследила взглядом, как они благополучно миновали нужный съезд, и сказала: - Ладно, Бог с ним.

Во всем Массачусетсе, пожалуй, только Салем вызывал ее живой интерес. Мрачная история этого местечка чертовски соответствовала ее настроению.

- Они же здесь, вроде бы, ведьм сжигали? А Нью-Салем так назван в честь этого Салема? Там тоже сжигали? - спросила дочь.

- Никто никого не сжигал. Их повесили. И ведьм среди них не было. Просто невинные люди, которым случайно не повезло с соседями, - мать говорила устало, но терпеливо. - Поселения времен колонизации часто называли Салемом. В честь Иерусалима.

Карта плыла перед глазами Кэсси.

- Где же этот город? Я его не вижу.

Ответу предшествовала короткая пауза.

- Это маленький городок, его довольно часто не указывают на картах. Он находится на острове.

- На острове?!

- Не волнуйся. К нему ведет мост.

Теперь у Кэсси появились новые темы для треволнений:

«Остров? Какой-то бред, я буду жить на острове, в городе, которого даже на карте нет».

Указателя перед поворотом на Нью-Салем тоже не было. Но миссис Блейк уверенно повернула руль, машина переехала мост, и они оказались на острове. Кэсси ожидала, что городок будет крошечным, и приободрилась, когда он оказался вполне приемлемого размера. Помимо туристических лавок, скучковавшихся там, где, вероятно, располагался так называемый центр, здесь имелись и обычные магазины. В свои кофейно-пончиковые хоромы заманивал «Dunkin' Donuts [6] «- плакат над «International House of Pancakes [7] «возвещал о скором официальном открытии. Перед означенным заведением танцевало нечто, наряженное гигантским блином.

Кэсси потихонечку легчало: там, где есть танцующий блин, есть и жизнь.

Однако вскоре мать свернула; дорога шла вверх и с каждым футом становилась все пустыннее, оставляя «огни большого города» позади. «Наверное, мы едем к краю утеса», - догадалась Кэсси. Солнце вспыхивало красным в окнах домов на вершине. Девушка внимательно следила за их приближением - сначала с беспокойством, затем с тревогой, и, наконец, с тошнотворным ужасом.

Дома были старые. Очень старые и не миленько-антикварные, а доисторические. И, хотя отдельные строения казались свежеотреставрированными, остальные выглядели так, будто в любую минуту готовы обрушиться и задавить случайных прохожих.

«Ну умоляю, пусть этот дом окажется нашим!» - упрашивала Кэсси не пойми кого, концентрируя всю волю и желание на хорошеньком желтом доме с башенками и эркерами.

Но мать проехала мимо, не снижая скорости. Потом мимо следующего, и мимо следующего за следующим, и так до бесконечности.

Наконец остался всего один дом - последний дом на утесе. К нему и направлялась машина. С каждым ярдом ощущения Кэсси становились все более тягостными. Формой развалюха напоминала плотненькую перевернутую букву Т: одно крыло выходило на дорогу, другое просто оттопыривалось назад. Поскольку подъехали они именно сзади, сразу обнаружилось, что это крыло отличается от переднего, как собака от попугая. У него была крутая крыша и мелкие асимметрично разбросанные окна с ромбовидными стеклами. Эту часть дома даже не потрудились покрасить, просто обшили досками, теперь уже серыми и трухлявыми.

Переднее крыло красили, но один раз и давно, остатки былой роскоши облезали полосками. Две имеющиеся трубы не внушали доверия, казалось, они вот-вот развалятся, да и вся шиферная крыша будто бы прогнулась под тяжестью времен. Окна переднего крыла смотрелись менее одиозно, но тряпки, воды и мыла они тоже не видывали уже несколько столетий.

В молчании Кэсси уставилась на дом: она в жизни не видела более удручающего зрелища. «Это не он!»

- Вот, - произнесла мать все с той же нарочитой веселостью, сворачивая на гравиевую дорожку, - дом, в котором я выросла. Мы приехали.

Кэсси оцепенела. Пузырь ужаса, гнева и обиды в тайниках души раздулся до громадных размеров, и девушке показалось, что он сейчас лопнет.

4

Мать продолжала щебетать в этой своей свежеприобретенной живенькой манерочке, но до сознания Кэсси долетали уже только обрывки.

- …Первое крыло было построено еще до революции… всего полтора этажа… переднее крыло относят к постреволюционному английскому стилю…

И конца этому не было. Кэсси рывком открыла дверь автомобиля и смогла, наконец, полюбоваться на дом во всей красе. Чем дольше она смотрела, тем кошмарнее он выглядел.

Мать как- то очень быстро и без пауз что-то тараторила о ригеле над входной дверью.

- …прямоугольный, видишь, не изогнутый, как те, что появились позже…

- Я его ненавижу! - прервав материнский монолог, заорала Кэсси; в окружающем безжизненном спокойствии ее голос прогремел громче, чем иерихонская труба. Бедняжка, конечно, имела в виду не ригель, что бы это ни значило. - Я его терпеть не могу! - опять страстно воскликнула девушка. Мать у нее за спиной молчала, но Кэсси даже не обернулась. Она брезгливо изучала батарею немытых окон, провисшие балки, всю эту жуткую мрачную громадину, и ее трясло. - Я в жизни не видела ничего уродливее. Я ненавижу его! Я хочу домой!

Домоооооой!

Повернувшись, она увидела затравленные глаза на побелевшем лице матери и разрыдалась.

- Кэсси! - миссис Блейк потянулась к дочери через виниловый верх автомобиля. - Маленькая моя! - Ее глаза тоже наполнились слезами. Девушку поразил взгляд, который мать бросила на дом: он пылал ненавистью и страхом, страхом, который страшнее страшного. - Кэсси, доченька, успокойся, - утешала ее мать. - Если тебе здесь так не нравится…

Она замолчала. Сквозь рыдания девушка вдруг почувствовала движение позади себя. Обернувшись, она увидела, что входная дверь отворена, а в проеме стоит старая, седая, опирающаяся на клюку женщина. Кэсси опять повернулась к матери.

- Мамочка! - умоляюще пролепетала она.

Но мать уже смотрела не на нее, а на дверь, и на ее лице медленно утверждалось выражение тоскливого смирения. Она снова обратилась к Кэсси этим приторно-живеньким тоном:

- Милая, это твоя бабушка, - только и сказала она. - Давай не будем заставлять ее ждать.

- Мам… - прошептала Кэсси; то была мольба отчаяния. Но глаза матери уже опустели, сделались непроницаемыми.

- Пойдем, Кэсси.

Кэсси пришла в голову дичайшая мысль броситься в машину, запереться и ждать подмоги. Но затем тяжкое опустошение, накрывшее мать, окутало с головой и ее. Они уже здесь - что тут поделаешь?! Она захлопнула дверь автомобиля и последовала за матерью.

Женщина в дверях была древней - она годилась девушке, как минимум, в прабабки. Кэсси пыталась отыскать в ней хоть какое-то сходство с матерью, но, хоть убей, не находила.

- Кэсси, это твоя бабушка Ховард.

Героиня что-то промычала. Старуха с палкой сделала шаг вперед, устремив взор глубоко посаженных глаз прямо на внучку.

В этот момент девушке пришла в голову оригинальная мысль:

«Сейчас она посадит меня в печку».

И сразу вслед за этим она оказалась в неожиданно крепких объятиях, и - куда деться - автоматически ответила тем же.

Бабушка отстранилась, чтобы рассмотреть внучку.

- Кэсси! Наконец-то. Сколько лет! - к вящему дискомфорту героини старая женщина продолжала внимательно разглядывать ее со смешанным выражением сильного беспокойства и безудержной надежды. - Наконец-то! - повторила она шепотом, будто бы для самой себя.

- Мама, я рада тебя видеть, - произнесла мать сдержанным тоном.

Бабушкины неистовые глаза оторвались от Кэсси.

- Александра. Дорогая моя, как долго я тебя не видела! - несмотря на то, что женщины обнялись, атмосфера оставалась напряженной.

- Что же мы стоим на улице?! Пойдемте в дом, заходите, - пригласила бабушка, утирая глаза. - Боюсь, эта халупа изрядно обветшала, но я выбрала для вас лучшие комнаты. Кэсси, сначала посмотрим твою.

В угасающем свете заката внутренности дома напоминали темную пещеру. Все действительно было потрепано: от изношенной обивки мебели до выцветшего персидского ковра на дощатом полу.

Они медленно, потому что бабушка цеплялась за перила, поднялись по лестнице на пол-этажа вверх, а потом пошли вниз по длинному коридору. Доски скрипели под Кэссиными кроссовками «Рибок», а лампы, висящие высоко на стенах, как-то тревожно перемигивались. Девушке пришло в голову, что по законам жанра не хватает кого-то, кто нес бы перед ними подсвечник. Ей казалось, что сейчас из-за угла того и гляди выскочит Ларч или кузен Ит [8] .

- За лампы надо благодарить твоего деда, - извинялась бабушка. - Он настоял на том, чтобы сделать проводку собственными руками. А вот твоя комната. Я надеюсь, тебе нравится розовый цвет.

Когда бабушка открыла дверь, Кэсси подумала, что сейчас упадет. Такая спальня была бы уместна в музее. Здесь находилась кровать о четырех столбах, с тяжелым покрывалом и богато драпированным балдахином из бледно-розовой ткани с цветочным орнаментом, стулья с высокими резными спинками, обитые материалом цвета дамасской розы, камин с высокой аркой, украшенный фарфоровыми часами и оловянным подсвечником, и еще несколько равновеликих и равнодорогих предметов обихода. Ничего не скажешь, все вместе выглядело красиво, но слишком уж величественно.

- Одежду можешь сложить вот сюда. Этот сундук изготовлен из цельного красного дерева, - объясняла бабушка, - в стиле Людовик; он был сделан у нас в Массачусетсе. Во всем Новом Свете только здесь занимались Людовиком.

Во всем Новом Свете? Осматривая резную крышку сундука, Кэсси с трудом переваривала информацию. - А вот туалетный столик и шкаф… Как тебе вид из окон? Я подумала, что тебе может понравиться угловая комната, потому что отсюда видно и юг, и восток.

Кэсси проинспектировала окна: одно смотрело на дорогу, другое - на океан. Сейчас, в сумерках, он был тоскливо свинцово-серым и идеально гармонировал с ее настроением.

- Ну, мы пойдем, а ты устраивайся, - сказала бабушка. - Александра, я приготовила для тебя зеленую комнату в противоположном конце коридора.

Мать скомкано и как-то робко обняла девушку за плечи и ушла, а Кэсси осталась одна в обществе массивной мебели красноватых тонов, холодного камина, тяжелых драпировок и тяжких дум. На всякий случай она осталась сидеть на стуле - кровать казалась опасной.

Она вспомнила свою комнату в Калифорнии - белую деревянную мебель, афиши мюзикла «Призрак Оперы», новенький чудесный CD-плеер, купленный на деньги, заработанные бэбиситтерством, книжные полки, специально выкрашенные в бледно-голубой, чтобы оттенить божественную коллекцию единорогов - и каких единорогов! Она собирала плюшевых, стеклянных, оловянных, деревянных… Кловер как-то заметил, что Кэсси сама уже стала, как единорог: голубоглазая, стеснительная, ни на кого не похожая. Теперь все это было в прошлом.

Героиня, наверное, так и сидела бы на стуле с резной спинкой до скончания веков, не нащупай она вдруг в собственной руке загадочный халцедон; бог знает, когда она вынула его из кармана и зажала в ладошке.

«Если когда-нибудь ты окажешься в беде или опасности», - вспомнила девушка, и горячая волна радости окатила ее с ног до головы.

За нею, разумеется, последовала волна злости - как обычно, на саму себя.

«Господи, какая непроходимая дура! - ругала себя девушка. - Ты не в опасности. И камнем долу не поможешь».

Она решила было выкинуть халцедон иллюзорной удачи, но, к счастью, быстро передумала и вместо этого потерла камень о щечку, жмурясь от прохладной жесткости слюдяных вкраплений. Тут же вспомнила о его прикосновении - мягком, но в то же время пронзительном. Осмелев, она поднесла кристалл к губам и ощутила его вибрацию - или свою: ладонью, в которую впечатывались его пальцы, запястьем, которого он едва коснулся, тыльной стороной кисти, которую он… она закрыла глаза и замерла, вспоминая этот поцелуй. Интересно, что бы с ней сталось, коснись он губами ее губ. Страшно даже подумать. Она откинула голову и передвинула прохладный камень вниз по шее к Пульсирующей впадинке, представила себе его губы, почувствовала, как он целует ее, так сладко и нежно, как никто другой и никогда… Тебе бы я позволила… Тебе бы я доверилась…

Но он оставил ее! Кэсси вдруг как холодной водой облили. Он оставил ее и ушел, точно так же, как это сделал другой самый главный мужчина в ее жизни. Она почти не думала об отце, не позволяла себе. Он ушел, когда героиня была совсем крошкой, нимало не заботясь о том, как сложится жизнь матери с дочкой. Мама говорила всем, что он умер, но дочери как-то призналась: он просто их бросил. Вполне возможно, теперь он действительно перекочевал в царство тьмы, а может, жил себе преспокойненько с новой семьей, новой дочерью. Они ничего об этом не знали. И хотя по собственной воле мать никогда о нем не заговаривала, Кэсси знала, что он разбил ее сердце.

«Мужчины всегда уходят, - размышляла девушка. Ни с того ни с сего у нее разболелось горло. - Они оба меня бросили. И вот я здесь… одна. Был бы у меня хоть кто-нибудь, с кем можно было бы поговорить… сестра, что ли, ну, или я не знаю»…

Глаза закрылись, рука с кристаллом упала на колени. Бедняжка так вымоталась за день, что не смогла даже подняться со стула, чтобы лечь в постель. Девушка так и осталась сидеть, блуждая во мраке одиночества, пока, наконец, дыхание ее не замедлилось, и она не погрузилась в сладкую дрему.

Ночью Кэсси приснился сон, слишком похожий на явь. Ей пригрезилось, что мама с бабушкой незаметно проникли в комнату, вытащили ее сонное тело из кресла, освободили его от одежды и переложили на кровать. Потом, склонившись над нею, скованной и будто застывшей, долго внимательно вглядывались в нее. Глаза матери смотрели на девочку темными бездонными омутами, исполненными беспокойства и загадки.

- Маленькая моя, - горестно вздохнула бабушка. - Вот и ты с нами. Жаль, конечно, но ничего не поделаешь.

- Тсс! - оборвала ее мать. - Разбудишь.

Бабушка опять вздохнула.

- Ты же видишь, по-другому никак не получается…

- Да, - в голосе матери звучали опустошенность и смирение. - Я вижу, что от судьбы не скрыться. И пытаться не стоило.

«Надо же, и я так думала! - искренне удивилась Кэсси, отмахиваясь от странного сна, как от назойливого насекомого. - От судьбы не скрыться».

Потом она наблюдала, как, удаляясь, размываются фигуры мамы и бабушки, слушала, как постепенно стихают их голоса, пыталась разобрать слова, но не могла, и все же одно - зловеще-шипящее - расслышала: