Садовники Солнца (сборник)

Изображение исчезло. А в следующий миг сквозь прозрачный потолок в дом хлынуло солнце. Его было очень много. Казалось, даже подсолнухи на стене потянулись к своему огнеликому брату.

Разбудил Илью голос диктора. «Инфор» сообщал последние новости:

«Земля. Ещё один подводный город в районе Канарских островов принял первых поселенцев… Синтез белка, таким образом, достигает на выходе… Издательство „Лот“ выпустило в свет монокристалл полного собрания сочинений Фёдора Достоевского в переводе на интерлинг… Заканчиваются планировочные и ландшафтные работы на строительстве Музея обитаемых миров… По желанию отдыхающих в Хиве, Паланге и Монтевидео пройдут обильные кратковременные дожди…»

Новости из жизни внеземных поселений Илья слушать не стал. Мир огромен. У него миллионы забот. И одна из них его, Ильи, — помочь человеку. Неотложная, сверхважная забота.

Он вызвал местный информационный центр. Илья знал, что с машиной разговаривать надо медленно и отчётливо, и дважды терпеливо повторил:

— Мне нужны сведения об Анатоле Жданове. Любые. Всё, что есть в наличии.

В наличии оказалось немного. Стандартная анкета, отклики школьных учителей, свидетельство о смерти матери, сообщения о выставке, четыре рецензии.

«Вот как, — с горечью подумал Илья, перечитывая скупые строки медицинского заключения, — отца Анатоль не помнит — он погиб на Меркурии, когда мальчику не было и трёх лет. А мать… Кровоизлияние в мозг — и ты в мире один. Неважно, что это добрый мир, что он тебя любит и считает родный. Общество — да, коллективное воспитание детей — да, но заблуждался известный фантаст прошлого, считая материнство слепым животным инстинктом и отводя для него в будущем роль духовного рудимента: остров Ява так и не стал заповедником Материнства. Напротив. Нет в новом мире более чистых и возвышенных чувств, более крепких уз, чем те, что связывают человека со своим продолжением. Сейчас это называют „феноменом ребёнка“, а один поэт удачно объяснил его диалектику: „Закончилась последняя Охота. Закончилась! Убит последний Страх. Теперь осталась главная забота — играть с детьми. Играть! И мудрости высокой узнать секрет — узнать, как зажигать улыбки на устах“.

Учителя отмечали разносторонность интересов Анатоля. За время учёбы он увлекался в разное время химией, кибернетикой, астрономией. Затем неожиданно занялся исследованиями в области биологии и медицины. Объяснялось это просто — начало поисков тайн живого совпадало со смертью матери. Именно в такую форму — попытку борьбы — вылилась реакция подростка на страшную потерю.

„Где-то здесь, — подумал Илья. — Где-то здесь проглядели Анатоля… Увлечение биологией прошло не само по себе: попытка борьбы с законами природы, конечно же, закончилась неудачей. Детский максимализм был посрамлён. Это усугубило чувство потери и… бессилия что-либо изменить. Очень опасное чувство!.. Хорошо, если первое поражение заставило более серьёзно, вернее — более реально воспринимать жизнь и её проблемы… Как жаль… Как жаль, что местный Совет посчитал тогда четырнадцатилетнего подростка достаточно взрослым, чтобы жить одному, вне коллектива. Хотя, конечно, были одноклассники, соседи, возможно, родственники… Надо проверить“.

Илья связался с сектором миграций и перемещений. Машина выдала справку: за интересующие два года Анатоль Жданов никуда не уезжал; у него гостили: дядя Ефим Кириллович Жданов — восемь дней, известный философ Сунил Кханна — два дня.

„Ещё две ниточки к познанию Анатоля“, — отметил про себя Илья.

Он наскоро позавтракал и, решив, что пора от поисков ниточек переходить к собственно познанию, отправился в город.

— Уехал ни с кем не попрощавшись, представляешь?!

— К Ирине? — насторожился Илья.

— Нет, брат, она работала в Хусте, а Толь прямо в горах обосновался, в заповеднике Зимы. Места там великолепные — мы и раньше на натуру туда летали, всем братством…

Калий — так странно именовали местные художники своего предводителя — задумался на миг, улыбнулся.

— Впрочем, ты прав. Сох он здесь по ней. Прямо с ума сходил. Размечтается порой — моя жена, моя судьба и так далее. А сам на то время два раза с ней всего-то и виделся. Я ему и говорю однажды: „Слушай, Толь, ты знаешь кавказскую мудрость?“ — „Какую?“ — „Прежде, чем приглашать на свадьбу, — говорю, — узнай хоть имя невесты“.

— Ну и как, послушался совета?

— Я же говорю — улетел, даже не попрощался. — Калий глядел на Днепр, где по фарватеру двигался грузовой караван. — С ним что-то случилось? — быстро и тревожно поинтересовался он и добавил: — Мы изредка созванивались. Вернее — я звонил. Раньше… Анатоль производил впечатление… занятого человека. Да он и сам говорил — страшно много работы, устаю.

— Вот именно — производил впечатление, — вздохнул Илья и вкратце рассказал Калию всё, что знал.

Калий опечалился.

— Этого следовало ожидать, — сказал он. — Не знаю, что у них там произошло с Ириной, но я всегда опасался срыва. Понимаешь, у Анатоля чересчур большие запросы. К другим — ладно. Когда он ругал мои работы и требовал — или гениально, или в корзину — это, конечно, обижало, но и подстёгивало. А к себе… Максимализм постоянно подсовывал Анатолю неудачи. Цель он замыслит прекрасную, а примется её осуществлять — и…

Они медленно шли по набережной. Грузовой караван уже скрылся из виду, и на гладь реки опять выпорхнули скоростные яхты.

— Отсюда — непоследовательность Анатоля, его метания, — продолжил художник. — Нетерпение гонит его, а дело противится. Ты ведь знаешь: любое серьёзное дело даже мастеру сначала противится. А Анатолю подавай большое и сразу. Улавливаешь? Чуть что не так — самобичевание: и бездарь я, и тупица. Не по силам, не по плечу… А сам-то и сил своих ещё не пробовал, и плечо не подставлял… Впрочем, что мы всё говорим и говорим. Я тебе сейчас наглядно продемонстрирую творческий метод Жданова. Подожди здесь.

Калий спустился к прогулочному причалу, и через минуту лихо подрулил к гранитному парапету набережной небольшой катамаран.

— Прыгай!

Ещё через пять минут они проскочили под пролётом старинного моста-памятника, обогнули остров. Отсюда, с середины Днепра, открывался прекрасный вид на левобережье: кромка песчаного пляжа, разноцветные гирлянды домов, серебристый купол, прикрывающий коммуникации Южного металлургического комплекса, а ещё дальше — и» везде! — кипение зелени.

Мощный клёкот воды за кормой вдруг стих. Катамаран закачался на мелкой волне.

— Не туда смотришь, — сказал Калий, поднимаясь из-за штурвала. — Глянь на правый берег.

— Что это? — прошептал изумлённый Илья.

Отвесные берега-кручи, начиная от городка Сказок, укрывали стремительные рисунки, точнее — наброски, будто неведомый гигант собрался было превратить эту излучину в своеобразную многокилометровую панораму, да в последний момент передумал.

Замысел его оживил только одну-единственную скалу, круто нависшую над водой. Из неё, подняв коня для прыжка, вырвался на простор реки былинный богатырь: лицо спокойное, открытое, в складках каменных уст пробивается улыбка. Казалось, берег вот-вот вздрогнет от мощного удара копыт, и всадник помчит по воде аки по суше.

— Тёзка твой, — пояснил Калий, — Илья Муромец. Впечатляет?

— И это всё — Анатоль?

— А то кто же. — Художник нахмурился, присел на пластиковую окантовку борта. — Кто ещё может придумать самую грандиозную в мире монументальную композицию «Славяне», зажечь своей идеей сотни людей, развернуть полным ходом работы, а затем… сбежать за какой-то юбкой?

— Зачем ты так? — укоризненно сказал Илья. — Ты же знаешь, насколько у него это серьёзно.

— Куда уж больше, — согласился Калий. — Мы всё ждали — может, вернётся. Полтора года ждали. Могли бы и сами… Но, во-первых, этика. Это же не бросовая идея, это, может, его песнь песней. Суперкомпозиция! А во-вторых, тут ещё дел — начать и кончить. По замыслу Жданова, в композицию должно войти около полутора тысяч панно, барельефов и горельефов. Плюс двенадцать крупномасштабных скульптурных элементов. А ты говоришь — Муромец!

— Послушай, брат, ты видел эту девушку?

— Ирину-язычницу? — Калий пожал плечами. — Я их и познакомил.

— Кто она? — поинтересовался Илья. — Какая?

— Красивая, — задумчиво ответил Калий, разворачивая судёнышко к берегу. — Очень энергичная: от неё так и брызжет энергией. Словом, огонь, а не девушка. Только не «ждановский» огонь — вспыхнул и погас. Ровный, сильный… Мы тогда ломали головы, как сохранить будущую композицию от капризов погоды, оползней, эрозии. Короче, как уберечь её для потомков. Искали специалиста. А Ирина как раз занимается консервацией и реставрацией ландшафтных памятников. Я и попросил её посмотреть этот берег…

Калий умолк. Шёл медленны, о чём-то размышляя. А когда Илья стал прощаться, сильно тряхнул руку, заглянул в глаза:

— Молодец, Садовник, что разыскал нас. Спасибо! — Он говорил убеждённо и горячо, по-видимому, утвердившись в каком-то своём решении. — А Тольке мы не дадим пропасть. Оправдываться не хочу — не знали о его беде. Деликатничали. Как бы, мол, не показаться назойливыми, нетактичными, не обидеть ближнего…

— А он сам себя вовсю обижает.

— Вот-вот! Ты, Илюша, занимайся своим делом, а мы… Ребятам я все тонкости ситуации объяснять не буду, но завтра же отправлю к Анатолю наших монументалистов. Всю секцию. Нагрянут, растормошат, о «Славянах» напомнят. Ведь они до сих пор ему верят. Понимаешь, — верят.

Он вернулся в дом на Шестом кольце ещё засветло.

В Птичий Гам Илья прилетел прошлой ночью, а так как особых притязаний к месту жительства у него не было, то и выбирать не стал. В полукилометре от реки его поманила целая россыпь зелёных огоньков — свободно, мол, милости просим, — и он, не раздумывая, пристыковал модуль, открыл все окна и мгновенно уснул. Единственное, чему он тогда порадовался, так это близости Днепра: «Хоть накупаюсь. Вволю! Всласть! Эх и чуден Днепр, когда несёт… уносит…»

Теперь, по прошествии рабочего дня, можно было и осмотреться.

Его новый дом состоял из двадцати трёх модулей. Четыре секции в четыре этажа, ещё шесть квартир, объединённые в один блок («Друзья, по-видимому», — отметил Илья), и его скромное жилище, прилепившееся ко второй секции.

Модульные дома часто выглядели недостроенными. Илье это нравилось, ибо привносило в жизнь ощущение движения. Всякая завершённость Илью настораживала. Законченное дело — спетая песня. Ещё живы её отзвуки, ещё память полна её словами, но песня, увы, ушла в небытие. Ушла потому, что пора запевать новую песню… Эту теорию «незавершёнки» Егор на одном из философских диспутов назвал образцом логической анархии и с напускной серьёзностью поинтересовался, как он, то есть Илья, реализовывал свои идеи во время операций. «Да ну тебя, — отбивался Илья. — Я говорю об общих закономерностях…» Он пытался даже контратаковать, разговор переключился на вечные истины, и наставник прервал их: «Вы потеряли предмет спора, ребята…»

Вечер был свободен, и Илья решил не нарушать обычай: новое место жительства обязывало его познакомиться с соседями.

«Меня зовут… Работал хирургом, сейчас специализируюсь как психолог. Увлекаюсь голографическими съёмками. Люблю и знаю жизнь деревьев. Буду рад, если окажусь вам нужным…»

Примерно такие слова говорил Илья новым друзьям. В ответ его одаривали улыбками, личными индексами связи, семь раз приглашали ужинать, а зеленоглазая Жанна из первого модуля тут же потребовала «консультацию» и так нараспев, с такой хитринкой говорила это слово, что Илья поспешил ретироваться.

Этот вечер визитов успокоил душу, успевшую за последний месяц испытать и обман лёгкой победы, и провал с экзаменом, а главное — успевшую понять и принять чужую боль.

А от понимания, считал Илья, до исцеления порой один шаг.

«Плохо только, — подумал он, возвращаясь домой, — что понимание пришло к тебе, а исцелять-то надо другого… Да и вообще — о каком понимании может идти речь? Ты уже раз поспешил, горе-психолог…»

Визит к соседу, к чьему модулю он пристыковался вчера вечером, Илья оставил напоследок.

Он поднял ладонь, и дверь послушно ушла в паз.

— В доме гость! — сообщил электронный секретарь и тут же добавил: — Хозяин улетел во Львов! Он оставил вам звуковое письмо. Включаю воспроизведение:

«Очень рад тебе, сосед, — видел, как ты вчера прилетел. Отчаянно спешу, брат, — скороговорка хозяина квартиры раскатилась по всем углам, будто бусинки. — Улетаю, возвращаюсь, улетаю. У меня там жена, понял, брат… Да ты садись. Садись и пей мой тоник — я сам придумал рецепт. Зови меня Гуго. Я толковый конструктор, а ещё ходят слухи, что я писатель. Если тебя не заговорил Дашко, — читай мои книги. Они на столике. А с Дашко ты, пожалуйста, не дружи — это хищник… Ну, всё, Гуго уже нет. Я уже ушёл, брат. Буду рад, если у нас найдутся общие интересы и увлечения».

— И я буду рад, Гуго, — негромко сказал Илья. — Я обязательно прочту твои книги. Вернёшься — заходи.

Это сбивчивое послание растрогало Илью.

Гуго почему-то представился ему маленьким, непоседливым человечком. Ну, не обязательно маленьким, но непременно очень живым и эмоциональным. Как он, например, на Дашко набросился! Дашко… Эдакий атлет из четырнадцатого модуля. Грузный, однако фигура спортивная. И деловой. Дашко?! Как цепко выхватил Дашко из моего краткого монолога-визитки упоминание о голозаписи: «Да, да, деревья — это интересно… А вам приходилось снимать сюжеты для программы „Инфор“? О-о-о! Постоянный корреспондент. Это просто замечательно! Я покажу вам мой конструкторский центр… Есть великолепные разработки… Уверяю вас: сюжеты будут сказочные…» Дашко… Личность, конечно, любопытная. Явная любовь к громким словам. Потом это местоимение мой вместо наш… Ну и что? Почему ты сразу откликнулся на странное обвинение Гуго? Дашко, кстати, его руководитель и, по всей видимости, талантливый конструктор. Целая стена в авторских свидетельствах, а сколько благодарностей совета Прогресса. Почему же Гуго приклеил к нему такое страшное слово — хищник? Может, соперничество? Или недоразумение? Или психологическая аллергия?..

Ответов на эти вопросы не было. Однако за кратким предупреждением Гуго чувствовался не просто конфликт, а нечто большее. Илья решил непременно выяснить, в чём же здесь дело.

«Впрочем, это моя обязанность», — подумал он, и мысль эта показалась ему добрым знамением. Значит, новая жизнь приняла его. И он её принял — со всеми радостями и сложностями, которые открываются только пристальному и неравнодушному взору.

Илья вышел на лоджию.

За клумбой, за кустами жасмина текла вечерняя дорога. Многоцветные ручьи тротуаров двигались с разной скоростью — три в одну сторону, три в противоположную, — людей там было мало, и Илья смотрел на них так, будто искал знакомое, чем-то родное лицо, которое сразу бы узаконило смутное чувство симпатии к этому городку, ответило взаимностью за весь Птичий Гам. Калий, соседи? Нет, не то. Они хорошие люди, но всё это не то, не то… Надобно чудо, вспышка, случайный луч!

И чудо явилось.

На крайней, самой медленной дорожке, показалась невысокая женщина. Она была в свободной рабочей куртке из дымчатого полиэфира и таких же брюках, смуглое лицо дышало покоем, а чуть горьковатая и отрешённая улыбка, с которой незнакомка прислушивалась к болтовне дочурки, как бы говорила: «Да, милая, да, моя девочка… Ты — умница, ты всё понимаешь. Но тебе пока не дано знать, какой это отчаянный труд — ждать».

То, что девочка — дочь Незнакомки, не вызывало сомнений: сходство было разительное. Остальное же Илья назвал бы даже не догадкой или предположением, а узнаванием. Он узнал, с первого взгляда ощутил, как дорог Незнакомке тот человек, чьё отсутствие окрасило её улыбку в горький цвет.

— Ты хоть поела, Кузнечик? — спросила женщина. Девочка что-то ответила, но Илья не расслышал что.

Серый ручей тротуара уносил его чудо, его Прекрасную Незнакомку, и ему вдруг безумно захотелось окликнуть её, остановить.

«Что ты ей скажешь, чудак? — одёрнул себя Илья. — Что тебе тридцать два, четверть жизни, и эту жизнь согревают только вангоговские подсолнухи? Что тебя поразила тайная музыка этой будничной фразы „Ты хоть поела, Кузнечик?“ — позабытой, из детства, там как-то слышанной, но не говорённой им ещё ни разу и никому. Или, может, скажешь, что Садовник без любви — слеп и глух и нельзя ему в таком случае даже подходить к чужой душе…»

Это были грустные мысли. От них, наверное, потяжелел взгляд, стал ощутимым — девочка вдруг оглянулась, помахала ему рукой.

Чудо кончилось.

Илья хотел отработанным методом самовнушения решительно подавить смятение чувств, но в последний момент передумал:

«Это моя боль и моя жалость. Без них, конечно, можно прожить. Но тогда я действительно буду глух и слеп… Поплачься, Илюшенька, поплачься. Это можно. Нельзя только отчаиваться. Кажется, так ты собираешься увещевать Анатоля?!»

САМОРОДОК

Занималось утро, и птицы приветствовали его приход. В открытое окно врывались щебет и свист, трели и рулады, а рядом, в саду, изредка вскрикивала какая-то и вовсе необыкновенная птаха: её стремительное «а-а-ах!» напоминало возглас восхищения.

Хор тоже ликовал.

«Ай Илья, ай молодец, — подумал Илья и прямо через окно выпрыгнул в сад. — Прожить в Птичьем Гаме месяц и только сегодня всё услышать… И всего один голос узнать. Нет, постой. Разве это дикий голубь?.. Ай Илья, ай молодец…»

Роса обжигала щиколотки, между деревьев витал лёгкий туман. Было так рано и так вольготно, что Илья, кроме обычного комплекса упражнений, выполнил ещё и свою произвольную программу по спортивной гимнастике. И хотя он дважды сбился, а на брусьях чуть вообще не сорвался, со спортивной площадки Илья ушёл с видом д'Артаньяна, только что вручившего королеве небезызвестные алмазные подвески.

Он возвратился в дом. Позавтракал, продиктовал электронному секретарю традиционный перечень поручений и решил отправиться на Днепр. Обживаться так обживаться!

Но не успел Илья пройти и десяти шагов, как над головой мелькнули красные «плавники». Двухместный гравилет — нарядный, новенький, с улыбчивым лицом Солнца на борту — опускался на площадку перед домом.

— Егор!..

Они обнялись и замерли на миг, затем Егор отступил в сторону. На подножке гравилета стояла стройная русая девушка. Илью поразило её лицо: удивительно чуткое, нежное и в то же время будто скованное неведомым ожиданием. Такое выражение лица, отметил он про себя, бывает у тех, кто к чему-то напряжённо прислушивается, ловит даже тень звука. Или у… слепых.

— Это Оля! — сказал Егор и просиял. — Пятое крыло Стрекозы, Это жена моя, Илюша.

«Господи, до чего же щедра жизнь! — подумал Илья, подавая руку гостье и помогая ей сойти на землю. — Она одаривает всех детей своих, только надо уметь разглядеть эти дары. И принять…»

— Я сию минуту раздобуду для вас свободный модуль. Или возьмите мой. Я так рад…

— Нет, нет! — Егор замахал руками. — У нас всего шесть дней, свободных. Мы летим в Сухуми. Представляешь, Оля сто раз писала о море, но ни разу… не видела его…

Он сбился на слове «не видела» и смущённо замолчал.

— У нас есть два контура поливита, — пояснила Ольга. — И одни глаза на двоих. Это очень много. Целое богатство.

— Я тоже мог бы… — начал Илья, но тут же понял, каким нелепым покажется влюблённым его предложение, и перевёл разговор на другое: — Кстати, — поинтересовался он, — как вы со Славиком решили судьбу этой диковинной машины? Только не подумай чего: я сам провалил экзамен, поливит здесь ни при чём.

— Решит референдум. Мы пока предлагаем резко ограничить сферу его применения. Во всяком случае, это не игрушка. И, тем более, не развлечение.

— Спасибо, Илюша, — улыбнулась Ольга. — Ты не договорил, но я поняла. Спасибо! Нам хватит одних… Я и так устаю во время сеансов: стараюсь меньше двигаться, чтоб не потерять ориентацию. Непривычно всё это…

— Как твой подопечный? — вспомнил Егор.

— Анатоль? — Илья неопределённо повёл плечом. — Сложный случай. Почти месяц составлял психологический портрет. Думаю, пора браться за дело всерьёз.