Садовники Солнца

«Что касается Анатоля, – подумал он, – то случай просто-таки классический для Службы Солнца. Неразделённую любовь пытались лечить ещё античные философы. Правда, они пользовались только словесным бальзамом, а наш арсенал в десять раз богаче, однако... Во времена Гомера статистику „выздоровлений“ от несчастной любви не вели. А мы имеем конкретного человека, которому нужно конкретно помочь».

Ефремов посмотрел в сторону камина. Пламя плясало и радовалось.

«Итак, как же развернутся события? – опять подумал он. – Для начала, конечно, бедой Анатоля займётся „советчик“ – просчитает вероятность взаимности. Если и машина предскажет этой любви летальный исход, предлагаются химиотерапия, сеансы внушения, трудотерапия... А потом? Потом подопечный возьмёт и объявит Службе Солнца своё вето [2]. Объявит и может страдать дальше. Всласть... Однако случай с Анатолем серьёзный. Попытка самоубийства! Никакое „вето“ здесь не поможет. Значит, придётся искать лекарство от любви. Безнадёжное занятие».

– Я видел ваши работы, – сказал Илья. – Некоторые понравились. Особенно автопортрет. Не каноничный и поэтому трогательный. Дождь... Желобки воды на оконном стекле. Сквозь них проглядывает лицо. Лицо одинокого человека.

Илья забыл выключить контур поливита, и вспышка эмоционального фона, калейдоскоп ассоциаций чужого мозга поразили, ошеломили его:

«Лицо одинокого человека. Одинокий – значит ненужный. Несостоявшийся. Несколько десятков картин, выставка, о которой сказали две фразы по системе „Инфор“... Несостоявшийся! Бесславное выступление, на Олимпийских играх... Несостоявшийся! Пробовал заняться архитектурой – скучно. Снова несостоявшийся! И, наконец, слова Ирины – „мне с тобой скучно!“ Скучно! Скуч-но! Значит, серый я. И в этом слове весь приговор... Гость? Его слова? Глупости всё это. Тебе жизнь доказала, что ты не состоялся как личность. Что ты серый... Смирись с этим. Толь. Ведь таких, как ты, очень много. Обыкновенных, нормальных. Не гениев... Господи, какое страшное несовпадение желаний и возможностей... Так смирись, Анатоль. Серый цвет тоже бывает к лицу».

– Я серьёзно, – повторил Илья. – Великолепный портрет. Искренний, откровенный.

– Спасибо, – равнодушно улыбнулся Анатоль. – Вы не просто гость. Вы ещё и щедрый гость. С вами даже ветер в наших краях появился. Слышите, сосны расшумелись.

Наутро Илья поспешно засобирался. Он чувствовал себя двойственно и поэтому муторно. С одной стороны, хотелось ещё побыть у Анатоля – милый ведь парнишка, только душу себе истерзал, а с другой – Илью тяготила собственная неискренность. Пусть необходимая, оправданная, но всё же неискренность. Неестественное состояние ума и сердца.

Обжигаясь, проглотил за завтраком несколько печёных картошек, заедая их розовыми кубиками мороженого сала, выпил две чашки кофе. Поблагодарил Анатоля за угощение и новенькие лыжи, которые уже стояли у порога.

– Заходите ко мне, – начал было Илья и тут же засмеялся, махнул рукой: – Впрочем, меня трудно застать дома. Браслет связи – надёжнее. Мой индекс запоминается так...

Он скользил между сосен, иногда оглядывался и ещё несколько раз видел неподвижную фигурку человека в коричневом старом свитере, прислонившегося к распахнутой двери своего одинокого жилища. Анатоль ничего не сказал на прощанье, даже рукой не помахал. Просто стоял и смотрел вослед. У Ильи перехватило дыхание, сердце сжала непонятная боль. Будто он не выполнил свой долг. Будто бросил больного. Одного. Среди мёртвых снегов заповедника.

– Пошёл вон! – замахнулся он лыжной палкой на гравилёт, который вырулил к нему из-за деревьев.

Илья прибавил ходу. Он использовал каждый спуск, резко и сильно отталкиваясь палками, набирал всё большую скорость. Уже ветер свистел в ушах, жгло в груди, а послушная серая тень гравилёта всё опережала его, как бы приглашая в кабину, пока Илья не сдался и не остановился.

Он выпрыгнул из гравилёта, и тот, мигнув красными блюдцами бортовых огней, беззвучно взмыл вверх. Илья прищурился: после величия «зимних» Карпат, после адовых глубин человеческого одиночества дремотная тишина аллей, синь бассейна и сияние солнца в стёклах верхних ярусов здания Школы показались нереальными и даже оскорбительными.

«Сердись на себя, неудачник, – подумал Илья, ускоряя шаг. – Когда ты был врачом, пусть обычным, но всё-таки толковым хирургом, ты ни разу не терялся за операционным столом. А тут первый попавшийся эмоциональный всплеск чужой психики посчитал за причину депрессии. Всё гораздо сложнее, мой мальчик. У Анатоля острый комплекс неполноценности. Несколько неудач плюс повышенная требовательность к себе, мнительность, а отсюда неверие в свои силы. Букетик, одним словом».

Он толково и чётко рассказал обо всём Ивану Антоновичу, которого нашёл в глухом уголке лесопарка. Здесь росло несколько кустов медейского кактуса, и наставник ежедневно засыпал молодые побеги песком и гравием создавал привычные для растения жизненные трудности. По мере того, как рассказ Ильи близился к концу, старик всё больше хмурился. Его морщинистое, бледноватое для южанина лицо налилось внутренним холодом и как бы застыло. Он отбросил лопату, тщательно вытер руки.

– Я ждал, что ты вернёшься не раньше, чем через две-три недели, наконец сказал он и добавил, глядя Илье в глаза: – В лучшем случае.

– Иван Антонович, – Илья не мог понять, что рассердило наставника. Ведь я выяснил причины духовной аномалии Анатоля. Пусть в общих чертах... Главное, мы теперь знаем «болевые центры» депрессии.

– И что дальше?

Вопрос был сложный, но Илья ответил уверенно и быстро:

– В принципе дозволено всё: угроза для жизни... Однако мне не хотелось бы прибегать к радикальным методам лечения. Это может оскорбить, унизить Анатоля. Он сейчас особенно раним.

– Наконец-то ты подумал о методе, – Иван Антонович укоризненно покачал головой. – А когда брал с собой контур поливита, когда вскрывал чужую душу – тайком, без позволения, бесцеремонно, почему тогда не подумал о методе? О наших методах! Разве ты не знаешь, что зондирование сознания может разрешить только совет Морали? И только в исключительных случаях.

– Вы же сами говорили, что это особый случай, – угрюмо заметил Илья. От Анатоля можно всего ждать. Он совсем запутался.

Старик поднял лопату.

– Не понимаю, – устало сказал он. – Не могу понять, как в тебе уживаются такие полярные качества. С одной стороны – блестящий ум, чуткое сердце, не сердце, а волшебный камертон, настроенный на все боли мира. С другой – нетерпение в мыслях и действиях, безрассудность и даже авантюризм. Вспомни, как ты доказывал «научность» телекинеза. А идея вещания снов?! Да что говорить... Мог бы хоть Школу закончить без фокусов...

Илья подумал, что улететь лучше сегодня. Вечером или даже ночью. Но только не к ребятам. Им и без того нелегко – экзамены дело серьёзное. Да и кто, собственно, виноват, что стрекоза потеряла одно крыло? Глупое, норовистое крыло... Дружба наша, конечно, проживёт долго, но не будет, не будет отныне общей цели, а это означает разобщение душ. Это значит прощай, Стрекоза! Прощай... Что же делать? Может, поехать к сестре? Нет, она не поймёт. Не поймёт потери, не заметит крушения. Светлана – натура сильная, для неё Служба Солнца так и осталась студенческой игрой. Вы, говорит, вроде опекунов: неврастеников обхаживаете да детям сопли утираете... Нет, лучше я в путешествие отправлюсь. К своим секвойям. Расстыкую модуль и – вперёд. Над городами и весями...

– Я всё понял, Иван Антонович, – сказал Илья и не узнал свой голос. Значит, не суждено мне быть Садовником. Хорошо хоть, что инструменты сохранил. У меня и тут закавыка – люблю работать своим инструментом.

– Вот-вот. Тебе до сих пор мешают замашки хирурга. Поливит – ещё полбеды, вы все им чересчур увлеклись. Славик, правда, светлая голова, учуял подвох в этой машинке, но мы сейчас не об этом... Беда в том, что ты и не искал других путей. Не пытался искать. Раз чужая душа – потёмки, то ты решил и не утруждать себя особо. А теперь, я так понимаю, и вовсе умываешь руки?

– Иван Антонович, – взмолился Илья. – Ну, провалил я свой экзамен факт. Так что ж теперь – всю жизнь терзаться, что ли?

– Да, да, терзаться! – рассердился старик. – Ты думаешь, я отчислю тебя из Школы? Нет уж! Даю тебе, Ефремов, год. Иди и совершай подвиги, – старик хмыкнул. – Тоже мне Геракл.

Слова эти – неожиданные и радостные – озадачили Илью: наставник мало чтил современный способ общения, где владыкой была строгая логика и предельная ясность мысли. Речь его чаще всего напоминала овеществлённый в словах поток сознания со всей его непоследовательностью и метафоричностью, запутанными улочками ассоциаций и кажущимися логическими тупиками. Тем не менее за изобразительными атрибутами, которыми охотно пользовался Иван Антонович, всегда чувствовалась прозрачная струя мысли. «Всё ли я правильно понял?» – подумал Илья.

– Мне что – сознательно искать эти самые... подвиги? – поинтересовался он.

Впервые за время тягостного разговора на лице старика мелькнула улыбка, и оно как бы немножко подтаяло.

– Нет, конечно, – проворчал он. – Я пошутил. Что тебе делать весь год?.. Просто жить.

Над лесопарком разлилась знакомая мелодия.

– Сигнал ужина? – удивился наставник. – Заговорились мы. Недаром ещё древние приметили, что неприятные разговоры длятся гораздо дольше приятных. Так что? Поужинаем позже вдвоём или не будем терять удовольствие?

– Общий стол. Конечно же, общий, – поспешно сказал Илья. Его потянуло к людям. Там уютный зал столовой, там неполированное светлое дерево и непридуманные улыбки.

– Тогда побежали.

Они бежали сначала по сумеречным тропинкам, потом по широким аллеям, посыпанным зернистым, будто крупная соль, песком, и вовсе не думали о том, что уже тысячи лет назад, на заре своей цивилизации, человек сделал удивительное открытие: вместе сеять хлеб легче, а есть – слаще.

ПРОТЕСТ ПАРАНДОВСКОГО

Где-то рядом цокала белка. Но то ли слишком густой была листва, то ли рыжей попрыгунье не сиделось на одном месте – Антуан так и не разглядел её. Покрутил, покрутил головой и пошёл дальше.

Он специально приземлился не на крышу института Контактов, а километрах в двух от его здания, чтобы прогуляться по лесу. Здесь пахло смолой и нектаром, и этот букет казался немного странным: он предполагал сосну и гречиху, а по обе стороны тропинки росли одни дубы да зеленел орешник.

Белка зацокала громче. В кустах орешника вдруг что-то затрещало, и на поляну, открывшуюся по ходу впереди, выпрыгнул полосатый зверь.

Антуан замер. Шагах в двадцати от него щурил жёлтые глаза тигр.

«Как же так? – мысли вмиг смешались. – Рядом с институтом... Закричать, может, кто услышит?! Нет, не успеют... Палка, камень? Ничего! Ничегошеньки рядом нет... Значит, бой. Если не уйдёт, не свернёт, если прыгнет – бой!»

Антуан весь напрягся.

Послушное приказу мозга, тело человека приготовилось к смертельной схватке. Каждый мускул его мгновенно вспомнил сложную науку тренировок, а рассудок, успевший погасить вспышку страха, назидательно заметил: «Теперь ты понял, почему вас, Садовников, учили буквально всему? В том числе и искусству боя? Совершеннейшему и страшному искусству, в которое, кроме вас, посвящены только исследователи дальнего космоса».

Зверь зарычал. Как-то глухо, даже по-домашнему, будто в огромной кошке при виде человека шевельнулось нечто, заставлявшее её младших родственников тосковать по ласке и искать убежища у весёлого костра. Только теперь Антуан заметил, что тигр держит в пасти добрую половину антилопы – рога мёртвого животного цеплялись за траву. «Очень хорошо, мелькнула чёткая мысль. – Во-первых, хищник сыт; во-вторых, чтобы бросить добычу, надо потратить четверть секунды. Прекрасный подарок судьбы – такая огромная фора...»

Тигр мотнул головой, фыркнул и не спеша побежал к человеку. Шагах в десяти от Антуана он бросил добычу, присел. Разинулась окровавленная пасть.

Антуан тоже присел, готовясь к встречному прыжку.

Но зверь вдруг зевнул и отвернулся, как бы утратив всякий интерес и к своей добыче, и к неожиданному сопернику. А за спиной у Антуана засмеялись. Звонко, в два голоса.

– Сюда, Рик, сюда, – позвал зверя высокий блондин. Рядом с ним стоял коренастый загорелый парень в голубой форме института Контактов.

– Вы сами виноваты, – укоризненно заметил он, весело глядя на Антуана. – Это экспериментальная биозона, и я ума не приложу, как и зачем вы проникли через ограждение?

– С неба, – ответил Антуан, всё ещё опасливо косясь на тигра. Рейсовый гравилёт высадил. Прогуляться по лесу захотелось.

– Зона – не место для прогулок, – назидательно сказал загорелый. – Хотя вы и помогли науке. Саша, – обратился он к напарнику, – зарегистрируй подношение Рика как внеплановый эксперимент. Серия – активная помощь человеку, условия – максимально приближённые к реальным...

– Собственно, я здесь не посторонний, – Антуан протянул загорелому карточку экзаменационного задания.

– Наконец-то мы сразимся. Ну, держись, Парандовский, – с напускной угрозой промолвил тот и представился: – Валерий Платов, специалист по Гее.

– Вы считаете, что Парандовский не прав? – поинтересовался Антуан. – Но у него несокрушимая логика. Я в пути познакомился с протестом... Впечатляет: «в процессе биологической эволюции выживают те, кто достоин жизни... человек не имеет права вмешиваться... изменять объективные законы природы...»

– Это машинная логика, – тихо отозвался Саша. – Он абстрагирует чужую жизнь, не узнав и не поняв её. Несчастную и задыхающуюся.

– Полно вам, – сказал Валерий, и Рик мотнул головой, как бы соглашаясь с ним. – Такие вопросы одним наскоком не решают.

На дорожку прыгнула белка. Хвост распушён, в передних лапках орех. Белка зацокала требовательно, даже сердито. Отпрыгнула в сторону, опять вернулась на тропинку.

– В кладовую свою приглашает, – пояснил Платов. – А Рик мясо вам предлагал, – обратился он к Антуану. – Вот какие у нас звери...

– Пойдёмте, – сказал Саша. – Вам надо повидаться с Яниным, а он куда-то собирался.

О Янине ходило много легенд.

Ветераны Службы Солнца считали, что в лице руководителя объединённого института Контактов пропадает идеальный Садовник, а Янин, когда ему говорили об этом, смеялся и отвечал: «Нет-нет, мне легче с фторовой медузой договориться, чем с соплеменником... Да и вам выгодно – свой человек в институте».

Хозяйство Янина всё разрасталось, так как люди его занимались в основном предварительными исследованиями новооткрытых миров, а в них мирах-то – не было недостатка. Несколько десятков планет, на которых обнаружили жизнь, обхаживали легионы специалистов из института Янина, а Гея с её гуманоидами вообще была на положении баловня. Янин лично отбирал для неё наблюдателей, летал туда дважды в год, хотя свирепые аборигены ещё в первой экспедиции умудрились раздробить своему опекуну кисть руки. Янин и тут нашёл место для шутки. «Не-е, – говорил он, – они ребята славные. Просто я поспешил подсунуть им принцип действия пращи»...

Кроме всего прочего, академик Янин упорно и мощно воплощал в жизнь своё понимание любого контакта с внеземными мирами как проявления активной доброты. «Экологический кризис Земли, – любил повторять он своим последователям, – учит нас если не любви к каждому камню, то по крайней мере уважению к его суверенности и праву сохранять в неприкосновенности свою кристаллическую структуру». Над его изречениями порой посмеивались. Янин не обижался, тут же заводил разговор, например, о примитивных формах сознания и нарочито-доверительно сообщал: «А вы знаете, что путь к сердцу аборигена лежит через его желудок?» Антуану чрезвычайно нравился и стиль его научных работ – минимум академичности, минимум истории вопроса, одни предпосылки и выводы. Янина упрекали: где, мол, ваши доказательства? А он без тени улыбки пожимал плечами: «Зачем доказывать очевидное? Я не пишу спорных вещей. Это всё, увы, аксиомы...»

– Не повезло, – вздохнул Платов, выходя из кабинета академика, упустили мы шефа. Наверно, прямо из кабинета отправился на крышу. Сейчас проверим.

– Тоже поднимемся?

– Не-е, – протянул Валерий, явно копируя Янина. – Шеф любит стратосферный режим. Если стёкла дрогнут, значит, улетел.

Дрогнули не только стёкла, но и пол: тяжёлая машина проткнула небо алым сполохом и тут же исчезла.

– Надеюсь, не на Гею? – поинтересовался Антуан.

Платов юмора не понял:

– Не собирался. Вы не волнуйтесь – к утреннему обходу владений шеф будет на месте.

Они вместе поужинали. Потом минут сорок играли в бадминтон, пока Валерий, который взял слишком быстрый темп, не сдался на милость победителя.

– Еда, спорт – это хорошо, даже здорово, – сказал Антуан. – А чем ещё у вас развлекают гостей?

– Яниным, конечно, – улыбнулся Платов.

– Жизнеописание?

– И подвиги, – добавил Валерий и тут же под большим секретом сообщил то, что наверняка знал уже весь институт: – Я пишу о нём книгу...

Антуан тоже кое-что знал о Янине. Реплики будущего Садовника ещё больше подогрели просветительский пыл специалиста по Гее. Платов оседлал какой-то громоздкий гимнастический снаряд и, не скрывая торжества, спросил:

– А когда Янин впервые применил свой принцип активной доброты и что из этого получилось, вы, конечно же, не знаете?

– Грешен, не знаю, – согласился Антуан.

Он на миг отвлёкся от разговора, чтобы посмотреть на мягкие краски вечера, стайку девушек, бегущих к бассейну, белый мяч над волейбольной сеткой, а главное – чтоб полюбоваться зданием института: от круглой «головы» конференц-зала ввысь наклонно уходили два корпуса из поляризованного стекла, напоминающие простёртые руки. Они уверенно и бережно поддерживали небо. Высокое, бездонное, с редкими серебристыми перьями туч, с первыми звёздами.

– ...Я уже говорил, это было сорок семь лет назад, – рассказывал Валерий, – и Янин тогда был кем-то вроде меня – молодой учёный только что созданного института Контактов... Их сначала приняли за блуждающие астероиды. Точнее – это были «пришлые» тела, путь которых лежал по вектору от созвездия Близнецов. Сам факт – тела именно извне, так как у них траектория, а не орбита – очень заинтересовал астрономов. Обоих гостей из космоса тщательно исследовали, взяли необходимые пробы. Это были каменные ядра поперечником около двух километров, оплавленные, а потом изъеденные в долгих странствиях межзвёздной пылью. Доктор Кейт, руководивший исследовательской экспедицией, выдвинул довольно убедительную гипотезу: необычные гости есть не что иное, как... вулканические бомбы. Предположение вызывало невольное уважение к далёкой родине «камушков». Какой яростной и молодой должна быть планета, чтобы её вулканы рождали бомбы таких размеров, и какая мощь должна кипеть в её огненной груди попробуйте даже при нашем уровне техники запустить такую громадину... Но не это главное. Чудо случилось семнадцатого августа. В этот день космические гости изменили курс: один отправился к Венере, другой прямёхонько к Меркурию. Представляете?

– Загадочно, – согласился Антуан, изучая вдохновенное лицо Платова. – Но, насколько я знаю, аборигены с Геи – пока самая ценная находка. В смысле разума.

– При чём здесь разум, – Валерий досадливо повёл плечом. – Я вам рассказываю, как был найден Великий Критерий. И вообще, если хотите, Янин – это будущее вашей службы. Вы культивируете добро в людях, а Янин – во всей доступной нам вселенной. Улавливаете масштаб?!

– Это он раскрыл тайну «вулканических бомб»?

К стыду своему, Антуан действительно не знал этой занимательной истории. Впрочем, чему тут удивляться? Знания множатся, а память человеческая...

– Он работал тогда в филиале института, на Венере, – пояснил Платов. – Янин отпросился посмотреть странного гостя. Один. На маленьком космоботе... Этот эпизод рассказан в моей книге от первого лица. Если хотите, могу воспроизвести почти дословно.

– Валера! Случай послал вам редкого слушателя.

– Начинаю:

«...Я провозился восемь часов. Всё напрасно. Напрасно искать разум там, где его просто-напросто нет. Не имеет „гость“ и каких-либо движителей. По-видимому правы физики пространства. Они предполагают, что маневрирование гостей с Близнецов вызвано гравитационным полем Солнца и особенностями строения вещества астероидов. Я же думал, что это какая-то форма жизни камня, так как нет и не может быть строгого разделения между живым и неживым веществом и одно незаметно переходит в другое.

Я покинул поверхность астероида, но не улетел. Хочу ещё немного понаблюдать за пришельцем из далёких миров, подумать о его судьбе. Я думаю так: „А если это всё-таки форма жизни? Предположим такое на минутку. Тогда ей нужна среда обитания. Среда обитания подразумевает сочетание условий, необходимых для жизни. Главное из них – энергия, её источник. Жизнь всегда жмётся к энергетическим кострам...“

Нет, это слишком долгий метод познания. Попробуем иначе. Вообразим себя этой чужой жизнью.

Итак, я – искорка некоей жизни. Я не знаю ни цели, ни способа своего существования, но всё это есть во мне. Всё это запрограммировано во мне природой. Я чёрная обожжённая глыба материи. Я странствую уже сотни, тысячи, а может, и миллионы лет. Я вся окоченела от холода. Мой внешний панцирь прохудился. Жизненные процессы крайне замедленны, ибо холодный и слепой вакуум не самое лучшее место для обитания организованной материи. Мне неизвестны желания. Но мне отчаянно надо... немного тепла и света! Тепла и света...

Что-то в этой „исповеди“ астероида показалось мне занятным. Насмехаясь над самим собой, я всё же развернул космобот дюзами к астероиду и включил малую тягу. Я кружил вокруг „гостя“. Весёлое атомное пламя со всех сторон облизывало угрюмую глыбу. Кое-где её поверхность уже раскалилась, затеплилась вишневым светом. Поползли первые трещины. Из них клубами вырывался то ли пар, то ли газ.

Затем астероид... лопнул. Заметив, что он раскалывается на несколько частей, я на всякий случай дал полную тягу и ушёл от него километров на семьсот.

И тут меня вызвала Венера.

– Ты знаешь?! – ошалело кричал мой коллега. – Только что получили сообщение с Меркурия! Там та-а-кое происходит... Ты знаешь, эта „бомба“ приблизилась к планете на расстояние полутораста километров... да, да, в районе терминатора, и вдруг...