Советский порядок

С самого начала перестройки как важное обвинение советскому строю была поднята тема «открытого общества». Вот, мол, Запад — общество «информационное», открытое, а СССР — закрытое. В том смысле, что блокирован обмен сообщениями. Помню одного уважаемого философа, он горячо кричал в коридоре нашего института: «Советская система рубит человеческие связи, как топором!» Он стал убежденным и активным «демократом». К нему и к таким, как он, я и обращаюсь с вопросом: «Вы знали, что сотворит в сфере общения ваш политический режим?». Если знали, то все они — провокаторы и рано или поздно получат свое. Если не знали, то обязаны порвать с этим режимом и во весь голос признать свою ошибку.

Уточним реальность. Каковы главные каналы общения людей, разделенных на огромном пространстве России? Есть каналы нецентрализованные, «молекулярные»: поездки самих людей, почта, телеграф, телефон. Интернет и электронная почта — мелочь, даже на Западе. Есть каналы «через центр» — книги, журналы, газеты. Радио и телевидение сюда не входят, т. к. они лишь «накачивают» информацию, так что не возникает общения, диалога — как у читателя с печатным словом книги или даже газеты. Что было и что стало со всеми этими каналами?

Поездки людей «ради общения» сократились самым страшным образом. Скажем, авиаперевозки внутри страны упали в четыре раза. Если вычесть деловые перелеты, то этот канал общения для простых обывателей сузился минимум в десять раз. Он действует практически лишь в отделенной от «тела народа» разбогатевшей части, которая живет особой жизнью.

В советское время не вставал вопрос о том, чтобы не поехать на свадьбу или на похороны из-за недоступной цены билета на поезд. Иностранцы, что гостили у меня в конце 1990 г., чуть не сошли с ума, когда оказалось, что они за 20 «деревянных» рублей (1 доллар) могут съездить в Ленинград и обратно, а там пообедать и сходить в Эрмитаж. Правда, и тогда интеллигенция была недовольна — подстаканники в поездах были аляповатые («ты можешь представить, чтобы тебе во Франции подали чай в таком подстаканнике?»).

Почта и телеграф в СССР настолько вошли в быт самой глухой деревни, что стали уже как бы частью природы. Телеграмма — 3 копейки за слово! Нашарив гривенник в кармане, мы слали откуда-нибудь из Крыма: «Телеграфь двадцать пять» (а совсем уж отчаянные наскребали на одно слово: «Двадцатипятирублюйте»). Телеграф давал нам ощущение, что мы связаны моментальной связью со всеми близкими людьми на шестой части суши. Сколько писем и телеграмм отправляют сегодня русские люди? В 6 (!) раз меньше, чем в 80-е годы. В шесть раз! Если опять же из этого числа вычесть деловые отправления, то окажется, что почты и телеграфа народ практически лишен. Вы, поборники открытого общества, знаете об этом?

* * *

Поход против уравниловки: утрата исторической памяти. В кухонных дебатах 70-х годов было создано ложное представление, будто уравнительный принцип распределения жизненных благ — уникальное явление, порожденное тупым волюнтаризмом советской системы. Во время перестройки это мнение было усилено с помощью большой кампании по промыванию мозгов. На самом деле советская система в этом смысле не слишком сильно отличается от других, различия существуют, скорее, в антропологическом обосновании «уравниловки», в выведении ее из естественных или приобретенных прав.

Дж. Кейнс, работавший тогда в СССР, в статье «Беглый взгляд на Россию» (1925) писал: «Яне считаю, что Русский Коммунизм изменяет или стремится изменить природу человека, что он делает евреев менее жадными, а русских менее экстравагантными, чем они были… Но в будущей России, видимо, карьера «делающего деньги» человека просто невозможна как доступная в силу своей открытости для респектабельного человека сфера деятельности, как и карьера вора-взломщика либо стремление научиться подлогам и хищениям. Каждый должен работать на общество — гласит новое кредо — и, если он действительно выполняет свой долг, общество его всегда поддержит. Подобная система не ставит целью понижать доходы, уравнивая их, — по крайней мере на нынешней стадии. Толковый и удачливый человек в Советской России имеет более высокие доходы и живет благополучнее, нежели все другие люди».

Кейнс писал это в 1925 г., а ведь тот, первый этап советского проекта был, конечно, гораздо более уравнительным, нежели 70-е годы. Тогда, например, действовал т. н. партмаксимум — обязанность партии сдавать государству доходы, превышающие определенный максимум.

Уравнительное распределение благ — древнейший принцип человеческого общежития. В обществах, основанных по принципу семьи, каждый имеет равное право на пищу. В самом чистом виде это отражено в первобытных обществах. В 1966 г. в США вышел большой труд антрополога Сервайса (E.R. Service) «Охотники» — об изучении оставшихся на Земле «примитивных», живущих общинами племен и народов, об обществах охотников и собирателей из самых разных частей света. Особое место в нем занимает тема распределения пищи. Как-то ученый получил от эскимоса кусок мяса и поблагодарил его. Охотник огорчился, а старик-эскимос объяснил: «Нельзя благодарить за мясо. Каждый имеет право получить кусок».

Сервайс пишет, что в общинах нельзя и даже неприлично благодарить за пищу — этим ты как бы допускаешь саму возможность не поделиться куском, что нелепо и противно. Этнографы подчеркивают, что в общине право на пищу — это абсолютное (естественное) право. Поэтому голод в ней возможен лишь как следствие природной или социальной катастрофы — засуха, война.

Именно в богатом капиталистическом обществе возник голод части населения как норма, а не бедствие. Здесь голодают отвергнутые рынком, а остальные не только не обязаны, но даже не должны им помогать, чтобы другим неповадно было расслабляться. И Мальтус, и Дарвин резко выступали против благотворительности и бесплатной медицины, которые нарушают действие естественного отбора, ликвидирующего «человеческий брак». Дарвин даже сожалел о том, что медицина (например, прививки) сохраняет жизнь плохо приспособленным людям — а таковыми считались как раз те, кто голодает. Это и есть экономический либерализм.

Э. Фромм приводит выдержки из труда И. Сервайса о другой стороне «уравниловки»— в распределении средств труда: «Ни в какой из примитивных групп никому не запрещается использовать природные ресурсы, и ни один индивидуум не является их владельцем… Природные ресурсы, которыми живут группы, являются коллективной или общинной собственностью… Внутри группы все семьи имеют равные права на получение этих ресурсов. Кроме того, родственникам из соседних групп разрешается свободно охотиться или заниматься собирательством, по крайнем мере если они об этом просят.

Наиболее частый случай видимого ограничения права на ресурсы касается деревьев, дающих фрукты, орехи и т. д. Иногда определенные деревья или группы деревьев приписываются каждой семье из группы. Но это скорее разделение труда, чем собственность, так как это делается с целью предотвратить бесполезную потерю времени и сил при работе нескольких семей в одном месте. В любом случае, собрала ли данная семья много фруктов или мало, действуют нормы распределения, и никто не испытывает голода».

* * *

Но не только в «примитивных» общинах, а и вообще во всех традиционных обществах, не пошедших по пути «рынка», голод был исключен как социальное явление благодаря уравнительному распределению. Смешно думать, что «уравниловка» — порождение последних 75 лет или даже Российской империи. Напротив, эта империя потому и собралась в Евразии, что здесь сформировались народы со сходным мироощущением. Вспомним итальянского купца Марко Поло, который почти всю жизнь прожил и пропутешествовал в созданной при Чингисхане империи (в том числе и в России). Что же поразило его, «европейца-рыночника»? Почитаем сегодня эти свидетельства середины XIII века.

«Делал государь вот что: случалось ему ехать по дороге и заметить домишко между двух высоких и красивых домов; тотчас же спрашивал он, почему домишко такой невзрачный; отвечали ему, что маленький домик бедного человека и не может он построить иного дома; приказывал тут же государь, чтобы перестроили домишко таким же красивым и высоким, как и те два, что рядом с ним».

Это о жилье. А вот о питании:

«Когда великий государь знает, что хлеба много и он дешев, то приказывает накупить его многое множество и ссыпать в большую житницу; чтобы хлеб не испортился года три-четыре, приказывает его хорошенько беречь. Собирает он всякий хлеб: и пшеницу, и ячмень, и просо, и рис, и черное просо, и всякий другой хлеб; все это собирает во множестве. Случится недостача хлеба, и поднимется он в цене, тогда великий государь выпускает свой хлеб вот так: если мера пшеницы продается за бизант, за ту же цену он дает четыре. Хлеба выпускает столько, что всем хватает, всякому он дается и у всякого его вдоволь. Так-то великий государь заботится, чтобы народ его дорого за хлеб не платил; и делается это всюду, где он царствует».

Когда мы читали Марко Поло в детстве, на такие главы не обращали внимание — этот образ действий государства казался нам естественным. Ну подумайте сами, что если бы Сталин в годы войны вместо карточной системы устроил бы, как сегодня, либерализацию цен? Но то, что казалось естественным нам, поражает и злит «рыночника». И английский биограф Марко Поло в 80-е годы XX века делает ему выговор: «Книга для коммерсантов должна была бы описывать урожаи и сезонные колебания цен так, чтобы дать негоциантам сведения, позволяющие получить максимальный доход от спекуляций и поместить деньги с минимумом риска. Марко же глядит по-иному, с точки зрения общественного интереса и, значит, государства; поэтому неурожай для него не средство получить большую прибыль, а огромное бедствие, опасное для мира между народами, которые его терпят. Бедствие, с которым надо бороться».

Каков же был механизм уравнительного распределения благ в империи монголов? Дотации государства. Великий хан Хубилай обязывал «глав администрации» в регионах делать запасы зерна за счет госбюджета и в голодные годы выдавать его фактически «по карточкам» — не отменяя при этом «коммерческую» торговлю. Она, кстати, была у нас и во время войны; приехал кто с фронта — всегда можно было собрать денег и купить что надо. А уж о рынке и говорить нечего. Не знаю, как Гайдар, а я торговал в четыре года.

* * *

Советская уравниловка корнями уходила в общинный крестьянский коммунизм, о котором писалось в первых главах. Поэтому атаку на этот принцип в СССР начали в тот момент, когда произошла смена поколений, так что люди молодого и среднего возраста просто не представляли себе, что такое голод и недоедание. Мао Цзэдун как-то сказал в беседе с Андре Мальро: «Когда существует голод, то стремление к равенству приобретает силу религиозного чувства». Тот, кто хотя бы военное детство провел, как обычный советский ребенок, не клюнул бы на призыв отказаться от равенства.

Часть нашей интеллигенции, а за ней, не подумав, и остальные проклинали даже это самое простое выражение советской уравниловки — кусок хлеба каждому. Стало противно «равенство в бедности», когда по негласному закону в каждой столовой было особое блюдо — манная каша на молоке со сливочным маслом по цене 10 коп. (при реальной стоимости около 35 коп.). Это было блюдо для тех, кто не дотянул до получки. Он его получал не как благотворительность и не должен был никого благодарить. И это — старый наш порядок. Гиляровский подробно описывает, как на московских рынках раз в день варили обрезки мяса и требуху и продавали по полкопейки миску — бери сколько съешь. Не нужна нам была занудливая Армия спасения с ее бесплатным супом для отверженных.

Уравнительный компонент очень силен в быстро-развивающихся странах Юго-Восточной Азии. Например, в одном обзоре писалось, что японского работника предприятия — как управленца, так и рабочего — «устраивает уравниловка в оплате труда, представляющаяся ему весьма важной для морального климата на предприятии. Разрыв в заработной плате рабочего и администратора высшего уровня незначителен (чистый доход директоров японских компаний в 1985 г. в среднем был в 5,7 раза выше, чем у рабочих, а высший администратор в США зарабатывал в 33,5 раза больше рабочего). В Японии… если компания сокращает расходы на оплату труда, то в первую очередь уменьшается жалованье администрации… Таким образом, у японских трудящихся нет причин думать, что они должны много работать только для того, чтобы обогатить администрацию предприятия, его владельцев и акционеров» (ПОЛИС, 1991, № 5, с. 188).

Понятно, что важную роль играют программы уравнительного распределения в развивающихся странах с массовой острой бедностью. Так, в Индии государство заготовляет зерно (в 90-е годы на уровне около 10 % потребления, 44,5 г. на человека в день) и продает его бедным по ценам ниже рыночных в «магазинах справедливости» (в 1991 г. таких магазинов было 360 тыс.). В начале 90-х годов в среднем по продовольствию распределительные цены были вдвое ниже рыночных. Доля субсидий на поддержание этих цен составляла в 1991/92 гг. 0,55 % ВВП.

До 1993 г. производителям сахара в Индии разрешалось продавать на свободном рынке не более 40 % сахара, остальное закупало государство для распределения по низким ценам. В целом продовольствия, реализуемого через государственную сеть, было бы достаточно для удовлетворения потребностей всех тех, кто находится за чертой бедности, — если бы распределение вполне подчинялось принципам социальной справедливости. Однако вследствие коррупции беднякам попадает лишь 65 % этих ресурсов (по более скептическим оценкам — около 40 %). Но и это — важная поддержка.

Экономист из Вашингтонского института экономического развития при МББР П. Стритен, который исследовал этот опыт, считает, что за счет государственной поддержки высоких закупочных и низких распределительных цен можно эффективно поддерживать приемлемый уровень потребления до 30 % населения. Однако более реалистичной системой он считает комбинацию субсидирования цен с рационированием основных продуктов питания (В.Р. Миньяр-Белоручев. Государственное регулирование внутреннего рынка сельскохозяйственных товаров в Индии. — Восток, 1996, № 2).

Даже в странах классического протестантского капитализма, где в общественном сознании огромное влияние имеет социал-дарвинизм, уравнительный идеал является важным противовесом. Американский либеральный политолог Дж. Сартори пишет: «Мы стремимся к равенству, поскольку считаем его справедливой целью, однако не потому, что люди в действительности одинаковы, но вследствие того, что мы чувствуем — с ними должно обращаться, как если бы они были такими (пусть даже фактически это не так)».

Попытка неолиберальных философов исключить понятие социальной справедливости из словаря современного западного среднего класса в целом не удалась. Американский философ Дж. Роулс дает довольно категоричную формулировку: «Справедливость есть первое достоинство социальных институтов, как истинность — достоинство систем мышления. Как бы ни была стройна и экономна теория, она должна быть отвергнута, если она не истинна; точно так же должны быть уничтожены или изменены самые эффективные социальные институты, если они не справедливы».

Данные большого исследования представлений о справедливости (1991 г.) показали, что идею уравнительного распределения как справедливого поддерживают 21 % опрошенных в Англии, 19 % в США и 29 % в Западной Германии. Это очень существенная часть населения.

В 1985 г. 40 % расходов населения на медицинское обслуживание в США покрывало государство. Продовольственная помощь введена в США с 1981 г. Она заключается в выдаче талонов (бесплатных или со скидкой) для покупки продуктов. Правом на получение талонов обладают семьи, чей доход не превышает 125 % дохода на «черте бедности». На самом деле получить такие талоны удается примерно половине американцев, живущих на этом уровне доходов. Средняя стоимость талонов, по американским ценам, очень невелика. Так, в 1987 г. она составляла 65 долларов в месяц на человека. Но уже это позволяет избежать голода. В США за 1991–1993 гг. число городских жителей, получающих вследствие их бедственного положения бесплатные талоны на питание, выросло на 7 млн. и составило 24,5 млн. человек — десятую долю населения этой богатейшей страны. Жилищные субсидии, очень небольшие по величине (в середине 80-х годов они составляли в среднем 2 тыс. долл. в год на семью) получают около 3,5 млн. семей — четверть тех, кто формально имеют право на такую помощь (Современные США. Энциклопедический справочник. М., 1988).

* * *

Восприятие уравнительного распределения благ массовым сознанием. Это восприятие в 70—80-е годы характеризовалось расщеплением сознания и внутренним конфликтом ценностей. С одной стороны, городское население охотно принимало нападки на «уравниловку», обнаруживая явный сдвиг к либеральным ценностям в их «советском» понимании, с другой — подавляющее большинство твердо стояло на уравнительном принципе.

Это понимали все вышедшие на арену в годы перестройки политические силы, что приводило к странным комбинациям тезисов и лозунгов. Так, в концепции закона о приватизации промышленных предприятий в РСФСР (1991) главным препятствием было названо «мировоззрение поденщика и социального иждивенца у большинства наших соотечественников». Очевидна нелепость этого тезиса (трудящиеся, то есть производители общественного богатства, — иждивенцы государства!). Но важнее само признание того факта, что люди в массе своей считали государство обязанным обеспечить всем членам общества на уравнительной основе некоторый разумный минимум жизненных благ.

В октябре 1989 года социологи ВЦИОМ (директор Т.И. Заславская) изучали отношение к реформе. На вопрос «считаете ли вы справедливым нынешнее распределение доходов в нашем обществе?» 52,8 % ответили «несправедливо», а 44,7 %— «не совсем справедливо». Что же считали несправедливым 98 % жителей СССР? Невыносимую уравниловку? Совсем наоборот — люди считали распределение доходов недостаточно уравнительным. Это видно из следующих ответов. На вопрос: «Как вы думаете, увеличился или уменьшился за последние 2–3 года разрыв между семьями с высокими и низкими доходами?» 63 % ответили «увеличился» и 18,4 % — «остался прежним».

Таким образом, уменьшение уравнительства представлялось несправедливым. 84,5 % считали, что «государство должно предоставлять больше льгот людям с низкими доходами», и 84,2 % считали, что «государство должно гарантировать каждому доход не ниже прожиточного минимума». Опрос Госкомстата СССР в июне-июле 1990 г. показал, что за карточки на товары первой необходимости высказались 53 % граждан. Но это и есть четкая уравнительная программа.

В 1991 г. был начат большой исследовательский проект международного коллектива ученых из 12 стран, посвященный изучению представлений о социальной справедливости в разных культурах. Сравнительное исследование в России и Эстонии, двух частях СССР с весьма разными культурными установками, показало поразительную схожесть в отношении к уравнительному принципу. В этом смысле русские и эстонцы стали именно частями советского народа. Вот что пишут авторы исследования: «Известно, что характерной чертой социализма являлась патерналистская политика государства в обеспечении материальными благами, в сглаживании социальной дифференциации. Общественное мнение в обеих странах поддерживает государственный патернализм, но в России эта ориентация выражена несколько сильнее, чем в Эстонии: 93 % опрошенных в России и 77 % в Эстонии считают, что государство должно обеспечивать всех желающих работой, 91 %— в России и 86 %— в Эстонии — что оно должно гарантировать доход на уровне прожиточного минимума» (Л.А. Хахулина, А. Саар, С.А. Стивенсон. Представление о социальной справедливости в России и Эстонии: сравнительный анализ. — «Информационный бюллетень ВЦИОМ», 1996, № 6).

Кстати, уравнительные представления как в России, так и в Эстонии весьма радикальны. 46 % в России и 49 % в Эстонии считают: «Все люди должны иметь то, в чем нуждаются, даже если для этого придется урезать доходы тех, кто зарабатывает больше необходимого». Иными словами, половина граждан принимают идею насильственного перераспределения доходов. Различия между Россией и Эстонией существенны лишь в отношении к крайнему, утопическому уравнительству. 29 % в России и лишь 9 % вы Эстонии поддержали такое мнение: «Самый справедливый способ распределения собственности и доходов — это дать каждому равную долю». 29 %— огромная часть общества, если учесть радикализм этой формулы.

Это — архетип, подспудное мироощущение, как бы ни приветствовали рынок те же самые люди в момент голосования или в поверхностных слоях сознания, на уровне идеологии. Сдвиг к антиуравнительным ценностям не доходит до глубинных слоев сознания даже у энтузиастов «рынка». Помню, при Гайдаре Президиум РАН принял людоедское решение: ради перехода к рынку уволить в институтах половину сотрудников и удвоить зарплату оставшимся. Это решение надо было утвердить в Отделениях РАН. Случайно я попал на заседание бюро Отделения философии и права. Среди синклита — бывшие члены Политбюро ЦК КПСС, два бывших главных редактора «Правды», а уж бывших членов ЦК КПСС не счесть.

Смотрю, единогласно (!) утверждают постановление, которое шокировало бы ученых даже в период дикого капитализма. Что же это, думаю, творится, хороши же у нас были вожди-коммунисты. Удалось взять слово, говорю великим философам и правовикам: «Вы приняли историческое решение. За тысячу лет в России не позволялось спасаться, выкидывая из лодки половину товарищей, всегда искали способ пережить беду сообща». Председатель, академик Б.Н.Топорнин, и говорит: «Что же вы нам, Сергей Георгиевич, раньше не сказали — смотрите, какую мы гадость утвердили». И так расстроился, что, если бы не субординация, я бы его расцеловал — редко увидишь такую искренность. Он, на той волне неолиберализма, даже и не заглянул глубоко.

А как же реагировали сотрудники РАН — оплота антиуравниловки? Категорически отвергли этот проект, он так и сгинул, как будто его и не было. Когда дело касается шкуры самих интеллигентов, сразу проявляется их истинная природа типичных «совков». Доходит до смешных сцен. Обычно в лаборатории хранители советских принципов (в том числе уравниловки) — старые ученые, они же и носители титулов, доктора да профессора. А м.н.с. — рыцари «рынка». Но вот старый завлаб добывает толику добавочных денег, собирает сотрудников и спрашивает: как будем делить? В молодых тут же просыпаются русские архетипы, и они гордо кричат: всем поровну! Старики и не против, но трогательна эта непоследовательность.

* * *

Намечающийся отход большой части граждан от уравнительного идеала (и явный отказ от него молодежи) может стать трагической и непоправимой ошибкой русского народа. Исправить ее будет трудно — как склеить распавшуюся семью. Ощущение, что тебя не эксплуатируют и в тебе не видят эксплуататора, — огромная ценность. Мы в полной мере осознаем, как она важна для жизни, когда ее совсем лишимся.

Как тоскует по ней человек Запада — никакой комфорт ее не заменяет. Мы эту ценность имели и, сами того не понимая, наслаждались общением с людьми — на улице, в метро, в очереди. За социальным братством стояла глубинная идея религиозного братства — идея «коллективного спасения». От этой идеи отказался Запад во время Реформации, которая породила совершенно нового человека — индивидуалиста, одинокого и в глубине души тоскливого. Но Запад за эту тоску хотя бы получил компенсацию: новая этика позволила ему выжать все соки из колоний и сегодня выжимать соки из «третьего мира». Ради чего отказываемся от братства людей мы? Ведь выжимать соки теперь будут из нас.

Отказ от уравнительного идеала и стоящей за ним идеи братства означает для России пресечение всякой надежды на развитие и сохранение себя как независимой страны. Самым прямым и очевидным следствием становится разрыв исторического союза народов и народностей — распад России. Эксплуатация «слабого» неизбежно и раньше всего облекается в этническую форму. Освоение идей социал-дарвинизма сразу дает оправдание угнетению «менее развитых» народов — и борьбе этих народов всеми доступными им способами. Тут никаких сомнений нет — все это прекрасно изучено и описано. Менее очевидно, что это гасит порыв к развитию и в отдельно взятом народе — прежде всего русском.

За последние четыреста лет сложилось два разных типа ускоренного развития. И оба они основаны на том, что люди работают в режиме трудового подвига, соглашаясь на отсрочку материального вознаграждения. Один пример такого порыва дал западный капитализм, основанный на индивидуализме. Там общество — и рабочие, и буржуи — было проникнуто пуританской этикой. Рабочие трудились не за страх, а за совесть при очень низкой зарплате. Хозяева же вкладывали прибыль в производство, ведя буквально аскетический образ жизни (оргии их сынков — это отклонение от «генеральной линии» и стало массовым уже после выхода на спокойный режим).

Второй проект — договор трудящихся и элиты на основе солидарности, ради «общего дела». Самые яркие примеры — индустриализация Японии и СССР. Оба эти подхода были в большой мере уравнительными (в СССР — больше, чем в Японии), но главное, в обоих случаях все социальные партнеры были проникнуты державным мышлением.

Что же мы имеем сегодня в России? Отказ от уравнительного идеала (и значит, от идеи «общего дела») — и отсутствие всяких следов пуританской этики у предпринимателей. О капиталовложениях в производство и речи нет — украденное проматывается в угаре потребительства, растрачивается на жратву и предметы роскоши, вывозится за рубеж. А значит, никакого негласного общественного договора нет. И лишения людей абсолютно ничем не оправданы — Россия в результате «реформ» лишь нищает и деградирует. Ведь при помощи искусственно организованного кризиса разрушаются в первую очередь самые передовые производства. Этот процесс начался моментально с ликвидацией советской системы хозяйства в 1992 г., продолжается он и сейчас.

Выводы о советской хозяйственной системе.

Советское жизнеустройство сложилось под воздействием конкретных природных и исторических обстоятельств. Исходя из этих обстоятельств поколения, создавшие советский строй, определили главный критерий выбора — сокращение страданий. На этом пути советский строй добился признанных всем миром успехов, в СССР были устранены главные источники массовых страданий и страхов — бедность, безработица, бездомность, голод, преступное, политическое и межнациональное насилие, а также массовая гибель в войне с более сильным противником. Ради этого были понесены большие жертвы, но уже с 60-х годов возникло стабильное и нарастающее благополучие.

Я думаю, что надо честно сказать людям: так зажиточно жить, как в послесталинское советское время, большинство наших граждан не будут очень долго, и возможно никогда. Советский строй в целом был уникальной, чудесным образом достигнутой точкой во всем пространстве социально-экономических вариантов жизнеустройства. Сейчас даже трудно объяснить, как нас занесло в эту точку, — настолько маловероятно в нее было пробиться.

Сегодня, видя, насколько слаб, податлив и греховен человек, как легко его соблазнить бусами и побрякушками, мы должны преклониться перед русским народом первой половины XX века. Он самоотверженно, на своих костях построил доброе, спокойное, экономное и щедрое общество. Хозяйство в нем было, в меру своего развития, необычайно, необъяснимо эффективным. Множество сил объединилось, чтобы нас с этой точки столкнуть, и это удалось. Сойдя, мы сразу оказались в глубокой трясине, и нас засасывает все глубже и глубже — по всем показателям, и материальным и духовным. И даже нет гарантии, что мы вообще выберемся на какую-либо твердую кочку. Ничего же иного, подобного по эффективности советскому укладу, нам не светит. Возможно, для нас другой такой точки и нет.

Сегодня с массы людей срывают цивилизационную надстройку, наросшую за советский период, — идет быстрая архаизация сознания и общественных укладов. Люди спиваются, эксплуатируют женщин и детей. Это признаки превращения России в большую трущобу, северную фавелу. У людей фавелы другой язык, другая мораль и другая рациональность. Вернуть их в общество — особая большая проблема, которой мы не знаем. Конечно, не Чубайс этот процесс начал, но советская школа и советский завод держали его под контролем. Болезнь можно было лечить, а можно резко усилить и воспользоваться состоянием больного.

Сейчас, думаю, ясно, что даже при улучшении дел в «обществе» фавела в него автоматически не вернется. Будет нужна большая и творческая работа по реабилитации. И наверняка с элементами жестокости, в которой потом будущие Горбачевы обвинят будущих Сталиных.

С.И. Аксененко

Часть 2

О системе Советского хозяйствования, о разрушителях СССР и роли либеральной интеллигенции

Присущ ли дефицит плановой экономике по природе?

Я давно хотел пересмотреть передачу Леонида Парфенова, «Намедни». И вот наконец приобрел нужный DVD и начал методичный просмотр. Каждая серия «Намедни» посвящена определенному году, начиная с 1961-го. Я смотрел все, по порядку. В передаче освещали наиболее важные события в политике, культуре, спорте и экономике.

Комментаторы программы критически относились к плановому характеру советской экономики. Особенно ругали пресловутый дефицит. Красочно описывались очереди за товарами, пустые полки магазинов, распределение некоторых продуктов по блату.

Но чем дальше я углублялся в просмотр передачи, чем больше фактов приводилось, тем яснее для меня проступала одна простая мысль. А ведь плановая система тут ни при чем! Дефицит, по природе, присущ плановой системе не больше, чем рыночной. Причина дефицита совсем в другом! Все оказалось настолько просто, что даже удивительно, почему об этом не говорят защитники плановой экономики. Причина дефицитов не в характере экономики, а в системе межчеловеческих отношений, сложившихся в нашей стране, в традиционной патриархальности этой системы.

Вот простой пример — в 1970-е с прилавков начали исчезать дорогие конфеты. Авторы программы «Намедни» сообщали, что советская промышленность не только не снизила, но даже увеличила производство конфет. А дефицит наступил потому, что жить люди стали лучше, денег на руках у них стало больше и, соответственно, возросло потребление. Знали ли об этом плановики? Да — знали. Какой путь для решения этой проблемы нашли бы представители западной цивилизации будь у них плановая система? Они просто, тем же плановым путем подняли цены. Подняли соответственно увеличению доходов населения, ровно к тому уровню, чтобы дефицит исчез и полки магазинов ломились бы от дорогих товаров. Такой уровень повышения цен совершенно несложно просчитать исходя из объемов денежной массы на руках у людей. А объем денежной массы регулируется государством, как в плановой, так и в рыночной системе. На этом, кстати, базируются идеи монетаризма.

То есть дефицит без труда ликвидируется в рамках той же плановой экономики. И причины его в СССР не имеют никакого отношения к планированию. Причины носят вообще внеэкономический характер. Дело в том, что руководство СССР знало, как устранить дефицит через повышение цен, но сознательно не шло этим путем, допуская его лишь как крайнюю меру. Такой путь считался негуманным. Цены повышали только на предметы роскоши, одновременно понижая их на предметы первой необходимости. Потому что Советское государство было обращено к простым, трудовым людям, которые составляют абсолютное большинство населения. Советское государство возникло как реакция трудового народа на то, что за его счет, на его бедах жиреет кучка богачей. И нам сейчас, когда мы видим такую же картину, нетрудно понять причины, побудившие людей выгнать своих эксплуататоров.

А при Сталине правительство вообще ежегодно снижало цены, то есть отдавало населению часть государственных денег. И делалось это не под угрозой народного недовольства — популярность Сталина била все рекорды. Это делалось исключительно для того, чтобы улучшить жизнь трудового человека.

Производство продуктов питания в СССР.

Теперь рассмотрим, как Советское государство боролось с дефицитом.

Главное — наращивание производства. Руководство страны знало, что завалить полки продуктами можно, повысив цены. Но за редкими исключениями (типа хрущевского повышения) на это не шли. Дефицит ликвидировали, наращивая производство. И на основные продукты питания он, в конце концов, исчез. Самый красноречивый пример — хлеб. Цены — 14 копеек за буханку черного, 16 — за серый, 24 — за белый — держались десятилетиями. Дошло до того, что даже птицу, а иногда и скот крестьяне подкармливали хлебом. Может, это неправильно, но когда я приезжал в село к бабушке, то ходил по ее поручению в магазин за хлебом с мешком. Хотя моя бабушка относилась к хлебу как к святыне и никогда не выбрасывала даже зачерствевшую корочку, но иногда, подкармливала хлебом молодняк телят и поросят. И так делали многие крестьяне. Правительство об этом знало. Знало, что хлеб не всегда используют по назначению. И будь такое на Западе — их правительства просто повысило бы цены на внутреннем рынке, а излишек зерна продало бы за границу. А наше вело с населением разъяснительную работу. Помните лозунги — «Хлеба к обеду в меру бери, хлеб — драгоценность — им не сори!»

С другой стороны, было понятно, что государство таким образом дает дотации колхозникам. Дотации эти носили не рыночный, а патриархальный характер. Ведь горожанин не станет покупать хлеб мешками — ему просто не нужно такое количество. А колхозники, имея меньшие, чем горожане, зарплаты и пенсии, получали внерыночные дотации в свое подворье. Государство таким образом как бы расплачивалось за коллективизацию. За то, что крестьянскую землю передали из частной в коллективную собственность. Но со временем коллективная земля начала подпитывать личные подворья.

Во время перестройки ее идеологи заметили, что эффективность личных хозяйств выше, чем колхозов и совхозов. Перестройщики решили, что здесь имеет место демонстрация преимуществ частнособственнического характера труда перед коллективным. А на деле — личные подворья были лишь верхушками айсберга колхозно-совхозной собственности. Из колхозов и совхозов люди получали навоз для удобрений, зерно для корма птицы, солому для скота, иногда молодняк. Это прямые дотации. Печеный хлеб по невысоким ценам — косвенные дотации, хлеб, сданный государству колхозниками, потом возвращался на их подворья в виде того холщового мешка, с которым посылала меня бабушка в магазин.

А когда исчезли эти скрытые дотации, стало понятно, что нельзя структуру сельского хозяйства СССР рассматривать раздельно, отделяя колхозы и совхозы от личных подворий. Это был единый хозяйственный комплекс. И чтобы понять реальную эффективность колхоза, надо рассматривать его экономику путем сложения прибыли колхоза и личных подворий. Поэтому сельское хозяйство после ликвидации колхозов и совхозов много утратило. Ликвидировано подножье, на котором базировались и личные хозяйства. Беру первый попавшийся пример — бывший руководитель колхоза имени XXI съезда КПСС в селе Виноградово, Херсонской области, А.Т. Малевский рассказывает, что в его колхозе было 25 тысяч голов овец, а у населения — 4,5 тысячи. Вместе сдавали государству — 92 тонны шерсти. После ликвидации колхоза у населения осталось не более 100 голов овец. В 45 раз меньше, чем при Союзе! И таких примеров — масса!

Нельзя забывать, что территория СССР, исходя из климатических условий, гораздо менее благоприятна для сельского хозяйства, чем территория США и Западной Европы. А значит, структура сельского хозяйства нашей страны не могла, без ущерба для себя, копировать структуру аграрного комплекса западных стран. Кстати, структура сельского хозяйства дореволюционной России тоже сильно отличалась от таковой на Западе. И еще экономисты XIX века, например А.Н. Энгельгардт, доказали абсурдность использования в России принципов фермерского землепользования.

Кроме того, экономика западных стран датировалась путем ограбления колониальных окраин. СССР, наоборот, дотировал свои окраины. Огромные деньги шли на создание инфраструктуры Прибалтики, Кавказа, Казахстана и Средней Азии — в основном за счет славянских республик. Самый красноречивый пример — Байконур, лучший космодром мира, который сейчас принадлежит Казахстану.

Но и не это главное. Для того чтобы непредвзято оценить экономику СССР, надо сравнить стартовые позиции. Так вот — царская Россия, отставала от развитых западных стран гораздо больше, чем СССР, отставала как по производству валового продукта, так и по уровню жизни людей. И Советский Союз с каждым годом сокращал этот разрыв.

И еще один момент. Маленькие страны, типа Исландии или Бельгии, могут себе позволить чисто символическую армию. И это понятно, сколько бы ни тратила Исландия с населением 300 тысяч человек на оборону — ее территория все равно будет беззащитной перед любым мало-мальски серьезным вторжением. Вопросы безопасности такие страны могут решать лишь посредством внешней политики, поручив обеспечение своей обороны какой-то из великих держав. А вот великие державы (как и страны, находящиеся в зоне локальных конфликтов) вынуждены тратиться на оборону, иначе вместо своей им придется кормить чужую армию.

И если мы рассмотрим структуру Варшавского блока в сравнении с НАТО, то увидим, что в Варшавском блоке из великих держав был только СССР, остальные страны мало что добавляли к его мощи. А вот в НАТО принимали участие не только США, но и такие гиганты, как ФРГ с Великобританией, плюс много других экономически сильных государств. То есть те страны, которые почти на равных могли состязаться с царской Россией. И то, что СССР, по сути, в одиночку противостоял объединенной мощи ведущих держав мира и постоянно сокращал экономическое отставание, доставшееся в наследство от царской России, — показывает эффективность советской экономики.

Этот важный внешнеполитический момент надо обязательно учитывать, анализируя экономику Советского Союза, в том числе такой ее феномен, как пресловутый дефицит на некоторые товары.

И, как показали события последних лет, у Советского государства не было возможности выйти из противостояния с Западом при помощи дипломатии. Антисоветизм оказался лишь прикрытием, под которым западный мир вел вековечную борьбу со славянством и православием. То есть лозунгом борьбы с социализмом прикрывали борьбу со славянскими и другими народами традиционной, не либеральной культуры. И когда республики разрушенного СССР отказались от социализма, ничего не изменилось. Теперь пытаются уничтожить Россию…

Итак, мы видим, что: а) внешнеполитическое противостояние было существенным фактором, мешающим правительству направить больше ресурсов на повышение благосостояния населения; б) руководство СССР не могло выйти из этого противостояния, ибо Запад боролся не со строем, а с народом нашей страны.

Нельзя забывать и последствия разрухи в результате двух мировых войн, гражданской войны, а по сути интервенции Запада. Справляться с такой разрухой нам приходилось самим. Никакой план Маршалла нам не помогал.

И еще, нельзя забывать, что наш уровень жизни мы всегда сравнивали с десятком самых богатых стран, но не с полутора сотнями остальных. Мы сравнивали себя с так называемым «золотым миллиардом», разбогатевшим на грабеже всего мира. Этим странам мы кое в чем уступали. Но относительно большинства населения планеты уровень жизни в СССР был очень высок. Мы, по сути, сравнялись с Испанией, Португалией, Грецией. То есть уже успешно соревновались с благополучными европейскими странами.

* * *

Теперь с учетом объективных трудностей, которые сказывались на благосостоянии советских людей, вернемся к собственно экономическим вопросам.

Вот небольшая зарисовка из моего советского детства — 1970-е годы.

Внезапно приезжают гости, надо срочно купить продукты, мама дает мне сумку, деньги и говорит примерно следующее:

— Сынок, надо срочно приготовить обед. Купи говядины, свинины, сала, курицу и сметану. Но не ходи в магазин, нет времени, там может быть очередь. Купи все на рынке.

— А почему мы постоянно на рынке не покупаем, раз там без очереди? — спрашиваю я.

— Там цены выше, — отвечает мама.

Надо добавить, что жили мы в небольшом городке, на Луганщине (тогда Ворошиловградская область), Петровское называется, тысяч двадцать населения, и даже не райцентр.

В этой непритязательной сценке отражен один очень важный момент советской экономики, наглядно показывающий то, что государство, удерживая низкие цены, заботилось не о наполнении казны, а о благосостоянии народа.

Ведь в том, что касалось базовых продуктов, у советского человека, как правило, был выбор: либо потратить время, но сэкономить деньги, либо сэкономить время, но потратить деньги. Подобный феномен изредка можно наблюдать и на современных базарах. Когда тем или иным торговцам надо быстро продать товар, они немного сбрасывают цены и тут же появляется очередь. Обычно такое скопление можно наблюдать возле машины из какого-нибудь бывшего колхоза. С машины продают на 10 процентов дешевле — возле нее толпа. Не хочешь стоять — можешь в соседней торговой точке купить такой же товар — без очереди, но дороже. И само наличие очереди показывает, что немало людей готовы пожертвовать временем, для того чтобы сэкономить деньги. Но сейчас такие сценки не часто встречаются. Обычно у тех, кто хочет продать товар и «отбить» деньги побыстрее, покупают перекупщики. И продают населению по более высокой цене. А вот советские люди выбор имели — не хочешь, не стой в очереди, но плати больше.

Вот пример человека, который сам выращивал телят, — Е.И. Анненкова, впоследствии ставшего моим коллегой по украинскому парламенту. Магазинная говядина стоила 1,90 рубля за кило, а мясо теленка, откормленного на личном подворье, на молоке и яйцах, стоило 2,50 рубля за кило. Кто хотел сэкономить 60 копеек — стоял в очереди. Добавлю, что на большинство продуктов — на хлеб, крупы, картошку, морковку, капусту, маргарин, растительное масло — очередей не было и в государственной торговле.

А теперь давайте вспомним, что говорилось о единой экономической системе, состоящей из базовых колхозно-совхозных хозяйств и личных подворий. На том городском рынке, куда послала меня мама, торговали именно те люди, которые вели хозяйство на своих подворьях. Связь этих подворий с колхозами и совхозами мы рассмотрели выше. Значит именно комплексное хозяйство — на базе коллективно-государственной и личной собственности — позволяло людям в СССР не только качественно питаться, но и выбирать между продукцией личных хозяйств и государственной торговлей. Нелишним будет напомнить и о шести сотках земли предоставляемых горожанам, о подсобных сельхозпредприятиях при заводах, воинских частях и учреждениях. Все это говорит о том, что Советский Союз, в конце концов, создал единую систему продовольственного снабжения, объединявшую преимущества личной инициативы и планового коллективного хозяйства.

Причем та продукция, при производстве которой требовалось применение тяжелой техники, — зерно, комбикорма — выращивалась исключительно коллективными и государственными предприятиями, то есть колхозами и совхозами. А ту продукцию, которую лучше собирать руками, — овощи, фрукты — выращивали и на личных подворьях.

Даже неоднократно осмеянное привлечение горожан к уборке урожая было логичным и грамотным. Дело в том, что трудовые нагрузки в сельском хозяйстве в условиях климата СССР нельзя распределить равномерно.

Сама природа ввела неравномерное распределение. Есть страда — период сбора урожая, есть посевная — в такие дни крестьяне должны трудиться с утра до ночи. Остальное время поспокойнее. В дореволюционной России крестьяне, закончив сбор урожая, готовили инвентарь, занимались домашним хозяйством, в том числе пошивом одежды и обуви. Уходили на отхожий промысел, то есть подрабатывали. Кстати, в других странах сезонных рабочих нанимают только для того, чтобы собрать урожай.

Научно-технический прогресс изменил соотношение между сельским и городским населением в пользу второго. Поэтому во время страды стало логичным перебросить часть рабочей силы из городов в деревню. Сточки зрения использования трудовых ресурсов это тот же отхожий промысел, только наоборот. Страда длится недолго, и горожанам кратковременная смена деятельности была только на пользу. Мне лично такая работа запомнилась тем, что трудиться было весело. Смена впечатлений, свежий воздух, здоровый коллектив. А помогать селу мне приходилось будучи и школьником, и студентом вуза, и солдатом Советской армии. Замечу также, что горожане привозили домой сельхозпродукцию, и за ними сохраняли зарплату по основному месту работы.

Конечно, не все решалось сразу, на повестке дня стоял вопрос обеспечения более надежной сохранности урожая, ведь немалая часть собранного, порой до 40 процентов, пропадала. Эту задачу мы бы выполнили, как и предыдущие. Не успели. А резерв был огромен — смогли бы устранить потери при сборе урожая, можно было бы говорить об изобилии основных продуктов питания.

Таким образом в системе снабжения продуктами питания СССР выходил на самую эффективную, с учетом его природных условий, модель. И только разрушение страны помешало тому, чтобы эта система заработала в полную силу.

Непродовольственные товары

Теперь о других товарах. Здесь ситуация была не такой, как с продуктами питания. Хотя кое-что из непродовольственных товаров тоже можно было приобрести на рынке — вязаные свитера, береты и шарфы; шапки, шубы из меха нутрий и кроликов; простейшую мебель и посуду. Но в основном вещи приобретались через государственную торговлю. На некоторые товары, действительно, был дефицит. Государство могло ликвидировать и этот дефицит путем повышения цен, подняв их к тому уроню, который установился на «черном рынке». Такое вполне посильно для плановой экономики. Но Советское государство шло другим путем. Опять-таки наращивали производство. Вначале наладили обеспечение населения предметами первой необходимости. А вот на качественные товары, особенно на хорошую обувь, дефицит ликвидировать не успели. Хотя плановая экономика здесь ни при чем, например, советские люди ценили импортную, итальянскую и чешскую, обувь. То есть продукцию стран как с рыночной, так и с плановой системой.

Справляться с дефицитом «помогали» частные лица — они покупали у государства товары по низким, а продавали по более высоким ценам. Они ничего не производили, в отличие от людей, торговавших собственной сельхозпродукцией. Дефицитные вещи перераспределялись теми, кто имел к ним доступ. В основном работниками торговли. По-простому — спекулянтами. Перестройщики назвали спекулянтов бизнесменами, возводили их на пьедестал, а на самом деле эти люди были, на мой взгляд, обыкновенными паразитами. Свою антинародную сущность они показали во время перестройки, когда скупили у государства весь мало-мальски ценный товар и начали продавать его по бешеным ценам в кооперативах.