Мариенбад

Вы требуете от меня, чтобы я сказал вам это слово, – так вот я вам и говорю: встречаться с вами мне гораздо приятнее, чем со всеми нашими налевкин-скими женщинами, вместе взятыми. Теперь вы довольны? Или вы хотите, чтобы я сказал и то, что уже однажды чуть не сказал, а об остальном вы и сами догадались?… Теперь я понимаю, почему ваш муж так дрожит над вами. Когда имеешь такое сокровище, невозможно спокойно спать… Вы знаете, я не из тех, что расточают комплименты. Но от правды никуда не уйдешь. При вашей внешности, будь у вас и сердце немного мягче, вы покорили бы весь мир… Когда мы увидимся? Сколько вам еще нужно денег? Буду ждать вас в еврейском ресторане за столиком, где я постоянно сижу.

Ваш Хаим

35. Меер Марьямчик из Мариенбада – Бейльце Курлендер в Мариенбад

Душенька! Любонька!

Спасибо, что вы так резко обрубили крылья моему шурину Хаиму. Будет знать, как преследовать вас! Как вам нравится такое несчастье? Не хватало вам ухажеров, черт принес дантиста из Кишинева. Не понимаю, как можно не презирать такое ничтожество? Ему предлагают одну из трех дочерей Ямайчихи – так ему и надо! С какой стати он принимается ухаживать еще за нашими варшавскими женщинами? Мне передали, что он ужасно возмущен моей басней, с которой теперь все носятся. Он ходит по Мариенбаду и распространяет ложные слухи, будто басня не моя, и тем не менее хочет вызвать меня на дуэль? Вообще не хочется пачкаться, не то я бы и о нем самом сочинил басню, такую, что она бы дошла до Кишинева. Для меня сочинить басню легче, чем выкурить папиросу. Когда я жил в Одессе, я, бывало, ежедневно сочинял не менее двух дюжин басен. И не только басен – я писал фельетоны, романы, комедии. «Комедию брака» вы когда-нибудь видели? Это мое сочинение. У Юшкевича[15] тоже есть «Комедия брака», но от нее с души воротит! Вообще я не хочу перед вами рисоваться, но вы меня еще мало знаете. Надеюсь, что, когда меня узнаете ближе, вы совершенно измените ваш взгляд на меня и ваши отношения ко мне.

Ваш Марк

36. Шлойма Курлендер с Налевок в Варшаве – своей жене Бейльце Курлендер в Мариенбад

Дорогой моей супруге госпоже Бейльце, да здравствует она!

Я получил твое письмо и прочел пачку любовных записок обоих шурьяков. Что сказать, что говорить, дорогая моя Бейльця? Светопреставление! Если женатые евреи, отцы семейств, могут по нынешним страшным временам заниматься такими пустяками, бегать за чужими женами, так ведь и в самом деле, как ты говоришь, жизнь в опасности! Гвалт, боже мой! Кто первый выдумал эту заграницу? Разве не лучше было бы ей провалиться, как Койрах, или сгореть, подобно Содому, до того, как я услышал о загранице? Я вижу, дорогая моя Бейльця, что этот Мариенбад обрушился на мою голову не на шутку и хочет меня уничтожить. Если бы не самый разгар строительства – стены уже вывели под крышу, – я бы не посмотрел ни на что, я бы всем пожертвовал – провались оно ко всем чертям! – и съездил бы в Мариенбад, посмотреть, что это там за несчастье на мою голову, почему ни один черт, ни один дьявол тебя стороной не обходит, почему такой жребий пал только на тебя? Почему со мной такие чудеса не происходят? Почему мне не пишут таких льстивых записочек, как тебе? И почему же ты ему тут же не ответила, этому толстопузому Хаиму Сорокеру? Зачем тебе надо было ждать, покуда этот бессарабский курощуп напишет мне еще и еще раз? Да и что это вообще у вас там за манера тратиться на почтовые марки, писать письма, когда находишься в том же городе? Если ты видишься с ним на улице, ты ведь можешь его остановить и сказать: «Реб Хаим!» Или: «Пане Сорокер! Что вам угодно? Вы учитесь писать письма на старости лет? Или вам нечего делать? В таком случае вы могли бы биться головой об стенку…» Можешь быть уверена, дорогая Бейльця, эти записки ему боком выйдут. Хоть он и говорит, что Курлендеры недосолены, а ты пишешь, что я выдохся, но я тебе докажу, что у бессарабца в голове нет того, что у Курлендера в пятке. Я придумал кое-что и проделал такую штуку, которая, уверяю тебя, стоит трешницы! Все Налевки и вся Варшава пальчики оближут! Что касается писем этого шалопая Марьямчика, то я их тут же отнес его Ханце – пусть наслаждается. Она трижды падала в обморок, ее еле привели в чувство и даже вызвали доктора… А с письмами Хаима Сорокера я проделал совсем другую штуку. Сейчас услышишь: так как в его письмах к тебе не упоминается ни твое, ни мое имя, а места там достаточно, то я на первых двух письмах проставил имена Брони Лойферман и Лейци Бройхштул, а на других двух – имена Шеренцис и Пекелис и передал эти письма их мужьям, каждому свое, – пускай почешутся! Где это сказано, что я один должен страдать? Пускай они тоже не спят по ночам, как я! Пускай они испытывают муки ада, пусть знают, что такое Мариенбад… А для Сорокера это будет возмездием, «око за око», оплеуха за оплеуху, или, как в деревне говорят: «Хто яму копае, той сам попадае…» Как тебе это нравится? Не правда ли, ловко придумано? Вот тебе и Курлендер!

А теперь, дорогая Бейльця, оставим этих собак с их любовными записками и поговорим о тебе, о твоем лечении и о твоих новых знакомых в Мариенбаде. Мало тебе Хаима Сорокера и Меерки-шарлатана, привязался еще новый волокита – я имею в виду все того же кишиневского дантиста. Поверь мне, я очень хорошо понимаю, что все это чепуха, глупости. Не укусит он тебя, как ты говоришь. И получит он от тебя то же самое, что получили Хаим Сорокер и Меер Марьямчик. То есть он, наверное, напишет тебе парочку любовных писем и записочек, и тем дело кончится. Но я тебя спрашиваю: к чему это мне? Какая мне польза от того, что весь Мариенбад и вся Варшава будут знать, что существует в Кишиневе дантист, который дерется с Меером Марьямчиком из-за жены Шлоймы Курлендера? Тайн, говорю тебе, нет. Ты должна знать раз навсегда, что все сказанное в Мариенбаде слышно в Варшаве. Пусть кто-нибудь у вас в Мариенбаде чихнет, ему на Налевках ответят «Будьте здоровы!» Говорят: «Что человек ищет, то он и находит». И: «Каков привет, таков и ответ…» Если человек поехал за границу лечиться, то надо думать о лечении. Тебе, говоришь, не нравится Мариенбад, ты хочешь переменить место? Знаешь, мне с самого начала Мариенбад не нравился, и я был бы рад, если бы ты переехала на другой курорт. Но я не понимаю, дорогая Бейльця, ты сама пишешь мне, что от Мариенбада до Франценсбада рукой подать, – значит, и надо руку протянуть! Зачем же плакать и рыдать? Я посылаю тебе деньги и прошу тебя: не позорь меня, переезжай сейчас же во Франценсбад, но только без провожатых, без благодетелей и поводырей… Я тебе вот что посоветую: встань пораньше, когда сам Бог еще спит, садись и переезжай, и начни лечение с самого начала, и забудь, что существует на свете Мариенбад с кавалерами, одесситами, дантистами и прочими шарлатанами. Сделай по-моему хотя бы один раз, и тогда увидишь сама, что я тебе в гораздо большей степени верный друг, чем все остальные. Я говорю это не потому, что я тебя, упаси бог, в чем-нибудь подозреваю или имею что-нибудь против них, ибо что, собственно, они мне сделали, и разве трогает меня то, что они там вертятся вокруг тебя? Вертеться бы им вокруг ангела смерти! Я только хочу уберечь тебя от злых языков. Я не хочу, чтобы Ямайчихе было о чем говорить. Я хочу, чтобы Меерке-шарлатану не о чем было пачкать пером и чтобы даже такая бессарабская мамалыга, как Хаим Сорокер, не смел больше писать любовные записочки чужим женам… Что угодно я мог бы ожидать от него, только не этого. Вот и поди знай, кто тебе друг, а кто враг. Ведь Берл Чапник золото в сравнении с ним. А я-то был так глуп, я доверился ему и наговорил о Чапнихе бог знает что, а он, видимо, не поленился и показал все это Чапнихе. Теперь весь огонь направлен против меня! Берл Чапник прибежал ко мне сам не свой и выклянчил-таки у меня заем без отдачи. Однако и этот сорокский боров, положим, во мне не обманулся. Я на днях обрадовал его письмецом, в котором основательно надавал ему по морде, – десятому закажет! И не беспокойся, о его письмах к тебе я даже не упомянул. И прошу тебя, дорогая Бейльця, напиши мне, сколько ты у него набрала за все это время и подписывала ли ты расписки или он давал тебе деньги просто так, на слово? Было бы очень полезно проучить такого пса, чтоб не лаял! И послушай меня, дорогая Бейльця, уезжай из этого поганого Мариенбада, будь он проклят! Но только ни с кем не езди, поезжай одна и напиши мне, сколько времени ты рассчитываешь пробыть за границей и когда думаешь вернуться, с Божьей помощью, домой, дай бог в полном здравии? И куда намерена ехать? Ты пишешь мне, что во Франценсбад, а, как я слыхал (нет секретов на белом свете), ты собираешься совсем в Остенде! Напиши мне, где находится это Остенде? И пиши, с кем ты едешь в Остенде? Наверное, с какой-нибудь знакомой дамой? И будь здорова, и дай бог мне дожить уже до того времени, когда ты вернешься после лечения. Тогда я пожертвую обоим твоим дядям на дорогу, пусть едут в Америку, потому что житья от них нет, дерут со всех сторон. Стоит ужасная жара, дороговизна еще больше возросла, а нищих такая уйма, что никуда от них не спрячешься… Подтверди немедленно получение денег и, ради бога, поменьше гуляй и побольше лечись, потому что твое здоровье для меня важнее всего.

Твой супруг Шлойма Курлендер

37. Гирш Лойферман с Налевок в Варшаве – Хаиму Сорокеру в Мариенбад

Уважаемому просвещенному богачу Хаиму Сорокеру, да сияет светоч его!

Вас, неверное, чрезвычайно удивит, почему я вдруг обращаюсь к вам с письмом, хотя у нас с вами никогда никаких дел не было и мы, если хотите, даже не так близко знакомы, если не считать того, что в дни осенних праздников молимся в одной молельне. Но если вас это удивит, то меня в гораздо большей степени удивляет, как это солидный человек, купец и отец семейства позволяет себе так обращаться с чужой женой, писать ей любовные письма и предлагать деньги? Кому вы нужны со своими деньгами? Неужели вы не знаете, что, во-первых, наличными деньгами я, может быть, не менее богат, чем вы? А если угодно, то я, извините, может быть, богаче вас. Потому что если бы вы захотели посчитаться, то вы свое состояние рассовали по рукам и зависите от чужих людей, а кто может знать, что будет через год в случае кризиса? А я, с Божьей помощью, располагаю наличными деньгами, так как всему миру известно, что я, слава богу, выиграл по варшавской лотерее наличные деньги и могу себе позволить содержать свою жену не только в Мариенбаде, но хотя бы в Париже… А во-вторых, моя жена не такая, упаси бог, как некоторые другие жены, вроде мадам Чапник, например, или женки Курлендера, с которой ваш шурин, одесский хлюст Марьямчик, проделывает там, как мы слышали, очень интересные штуки… Вы позволяете себе писать моей жене, извините, такие глупости и делаете такие непристойные намеки, которые порядочному человеку и в голову не придут. При этом вы признаетесь, что «не состоите у Бога в стряпчих», и тем не менее упрекаете ее в том, что она встречается с такими недостойными личностями, как ваш шурин. И после этого вы позволяете себе говорить моей жене, что вы и ваша касса готовы к услугам!.. Это уже с вашей стороны, извините, такое свинство, что здесь на месте вам бы за это кости посчитали… И у вас к тому же такие бесстыжие глаза, что вы хвастаете перед моей женой, будто мы с вами близкие друзья-приятели, и осмеливаетесь подписываться «друг вашего мужа». Скажите на милость, с каких это пор вы сделались моим другом? Где вы были в то время, когда я, не теперь будь сказано, валялся в прахе и нищете? Мне кажется, вы меня еле удостаивали ответом на мои поздравления с субботой или с праздником. И скажите, пожалуйста, кто нуждается в вашей дружбе? Кредитом у вас я никогда не пользовался, да и не искал его, а теперь, благодарение Богу, я и подавно в нем не нуждаюсь. Знаете что я вам скажу? Такие письма, как вы пишете, годятся, извините, для таких особ, как мадам Чапник и ей подобные вертихвостки, но не для порядочных женщин, у которых порядочные мужья. Вот и все, что я счел нужным сказать вам в горячую минуту. Остальное я выскажу вам, даст бог, когда вы вернетесь здоровым домой и мы встретимся лично. Пока будьте и всего вам.

Цви-Гирш Лойферман

38. Гирш Лойферман с Налевок в Варшаве – своей жене Броне Лойферман в Мариенбад

Бронечка!

Что это значит, что ты пишешь мне все время, чтобы я посылал тебе деньги и деньги, а о том, что ты там, в Мариенбаде, пользуешься, не сглазить бы, кредитом, ты мне не пишешь ничего? Хорошо, что я получил его письмо к тебе, а то я бы даже не знал, как ты проводишь время и каких добрых друзей ты там приобрела, готовых и себя, и свою кассу предоставить в твое распоряжение! Что он тебе добрый друг, видно из этого письма, адресованного тебе. Но с каких пор я сделался его «добрым другом», честь которого он намерен «охранять»? Почему я ничего не слыхал о его дружеских чувствах в то время, когда я бедствовал и бегал по Варшаве высунув язык, чтобы одолжить трешницу? Сейчас все они сделались моими добрыми друзьями. О Берле Чапнике и говорить нечего. Этот сразу же после моего выигрыша прибежал сообщить мне радостную весть: он, оказывается, всегда считал меня человеком энергичным. А кончилось это просьбой одолжить ему деньги. Но даже такой человек, как реб Велвл Ямайкер с его окладистой бородой, идет мне навстречу и первый приветствует меня с добрым утром! Я вдруг вырос, я стал фигурой, героем ни с того ни с сего! Казалось бы, тот же Гирш Лойферман, что и прежде, а все же не тот! Даже газеты на первых порах носились со мной, с новым богачом на Налевках. Однако оставим это. Скажи мне, Бронечка, как ты допускаешь, чтобы тебе писали такие письма? Почему ты сама не отослала мне это письмо? И что ты ему ответила на такое письмо? И пиши мне, правда ли, что ты там знаешься с его шурином, с этим шарлатаном? И правда ли, что ты показываешься с ним на улице? И как произошло, что ты, как он пишет, холодно его приняла? А в конце он пишет, что если тебе по приезде из Берлина нужны деньги, то сам он и его касса всегда готовы к твоим услугам. Ведь это же неслыханная на свете наглость! Кроме того, что я пишу ему самому письмецо, от которого у него в глазах потемнеет, я еще с этим его письмом побываю у его жены, пусть она тоже видит и знает, как ее муж «лечится» в Мариенбаде!

Прошу тебя, Бронечка, напиши мне сейчас же о нем подробно, потому что я молчать не намерен! И пиши мне о своем здоровье и обо всем пиши мне.

Преданный тебе муж Гирш Лойферман

39. Калмен Бройхштул с Налевок в Варшаве – Хаиму Сорокеру в Мариенбад

Почтенному и просвещенному богачу Хаиму Сорокеру, да сияет светоч его!

Целью моего настоящего письма является просьба оказать мне любезность и ответить совершенно откровенно и ясно, без уверток и фокусов: какие дела у вас с моей женой, по какому случаю вы пишете ей любовные письма? Вы приглашаете ее к источнику и в «Мирамонт», чтобы поговорить с нею с глазу на глаз?! Вы предлагаете ей деньги и требуете от нее, чтобы она перебралась к вам в гостиницу для ее же пользы?! А главное, вы собираетесь рассказывать ей по секрету обо мне?!.. В вашем письме к моей жене вы намекаете, что я не чураюсь картишек и что я играю в «очко». Если это и есть секрет, который вы собираетесь рассказать ей обо мне, то вы ошиблись адресом. Всей Варшаве известно, что в «очко» я не играю. Я играю иногда в «банчок» или в другую игру, но карты не являются источником моего существования. Я не Берл Чапник, у меня имеются другие дела. Итак, что же вы можете рассказать моей жене обо мне? И почему вы в этом заинтересованы? Человек, который пишет такие письма чужой жене, должен иметь веские основания и серьезную цель. О том, что вы сейчас не в ладу со своей женой, я знаю давно, об этом у нас на Налевках говорят много и охотно. Велвл Ямайкер рассказывал мне о вас очень интересные вещи, о вас и вашем шурине Марьямчике. Говорят, оба вы собираетесь разводиться со своими женами. Если так, желаю вам успеха, в добрый час! Остается одно: почему вы так торопитесь обеспечить себя второй женой, в то время как у нее есть еще муж, дай бог до ста двадцати лет?! Или, может быть, вам известно, что и у нас с женой дело доходило до развода? Но, во-первых, это касается только меня и моей жены, а во-вторых, вы должны были по крайней мере запросить меня письмом, а не избирать такие пути… Кстати, раз речь зашла об этом, я должен вам сказать совершенно откровенно, что если я решу расстаться со своей женой, то сделаю это лишь при условии, состоящем из двух пунктов: 1) я ей детей не отдам ни за какие блага на свете, 2) дети непременно должны быть обеспечены определенной суммой, внесенной на их имя в Государственный банк. Вы купец и умный человек, и у вас, видимо, такое же несчастье, как у меня: жена негодная. Но вы должны понять, что между вами и мной большая разница. Вы капиталист, и ваши дети обеспечены, а я – не вы. Я даю вам честное слово, что во второй раз не женюсь. Один раз обжегся – хватит.

Итак, мой друг, если у вас серьезные виды, отвечайте мне немедленно и подробно. А если это у вас всего лишь своеобразный спорт, как у вашего шарлатана шурина, который, как нам пишут из Мариенбада, только и делает, что бегает за чужими женами и пишет им любовные письма, то я не понимаю, как подобное может себе позволить купец, отец семейства, будь он даже богач или миллионер? Само собой понятно, что я не промолчу, и дело может кончиться большим скандалом. Во всяком случае, жду вашего ответа, но только ясного и четкого, без обиняков и намеков… Я только что написал своей жене в Мариенбад, чтобы она сообщила мне, правда ли, что она посылала к вам человека за деньгами? И почему она прежде всего не спросила меня? И что это за «Мирамонт», куда вы ее приглашаете? И что за секреты вы сообщали ей обо мне? И лишь по получении ответа от нее я буду знать, как мне поступить. Пока что вся эта история представляется мне загадкой.

Надеюсь, что, если вы обладаете хотя бы каплей достоинства, вы немедленно объясните мне: что вы имели в виду вашим загадочным письмом к моей жене? Что вы вообще имеете в виду и каковы ваши планы? А главное, какие такие секреты можете вы сообщить обо мне, незнакомом вам

Калмене Бройхштуле

40. Калмен Бройхштул с Налевок в Варшаве – своей жене Лее Бройхштул в Мариенбад

Милой моей жене Лейце, да здравствует она!

Нехорошо, Лейця, что я должен был узнать о таком важном деле, о таком серьезном шаге из третьих рук. Мне кажется, было бы гораздо лучше для нас обоих, если бы я узнал об этом непосредственно от тебя. Я, правда, давно уже замечал, что у тебя что-то на душе, но ты всячески скрываешь от меня. Твой неожиданный отъезд за границу, твой выбор Мариенбада – почему обязательно Мариенбад? почему не другой курорт? – и твои редкие и краткие письма ко мне в последнее время – все это должно было показаться мне странным, но, как известно, муж всегда узнает последним… Я бы никогда не поверил, да и сейчас не верю, чтобы ты так низко пала и позволила себе без моего ведома просить деньги у человека, который копает под меня и клевещет ради достижения своих низменных целей. Допустим даже, что, как ты не раз мне говорила, я погубил всю твою жизнь (хотя дело обстоит не так: это ты мою жизнь погубила), но, во всяком случае, было бы гораздо честнее с твоей стороны, если бы ты написала мне: «Так, мол, и так, дорогой Калмен, я хочу быть свободной, потому что мне надоело жить в постоянной нужде и так далее…» Я ответил бы тебе то же, что говорил уже давно, еще когда мы в первый раз разошлись, помнишь? Есть русская поговорка: «Насилу мил не будешь…» Я и теперь говорю тебе как искренний друг и как отец твоих детей, что все пути перед тобой открыты. Я дам тебе полную свободу, только с одним условием: ты знаешь, как дороги мне дети, знаешь, что я не хочу расставаться с ними ни за какие деньги. А так как он богат (иметь бы мне хотя бы половину его состояния), то пусть он обеспечит сначала тебя, а потом наших детей. О себе я не говорю. Мне Бог поможет и без него. Ты знаешь, что никогда я не был чересчур привередлив, а теперь и подавно. Мне бы только знать, что тебе будет хорошо и что нашим детям не придется зависеть от мачехи. Вот и все, что я хочу тебе сказать. Другой муж на моем месте устроил бы тебе великий скандал. Я не терплю скандалов и авантюр. Поэтому я пишу тебе спокойно и откровенно. Ему я тоже написал сегодня, и полагаюсь на его порядочность, и надеюсь, что он мне ответит ясно и дело кончится очень просто и не дойдет до насмешек и скандалов, как желает тебе твой преданный муж и во всяком случае лучший друг

41. Иче-Майер Шеренцис и Иче-Майер Пекелис с Налевок в Варшаве – Хаиму Сорокеру в Мариенбад

(Перевод с древнееврейского)

Мир многоуважаемому, высокопоставленному и почитаемому господину, ученому и просвещенному реб Хаиму Сорокеру – мир во веки веков!

После того как мы приветствуем уважаемого господина, как полагается по обычаю, мы прежде всего разрешаем себе пожелать ему скорейшего излечения и полного исцеления как в рассуждении тела, так и в смысле достояния, и да приведет его всемогущий благополучно домой к покою и занятиям в скором времени, и да не знает он больше ни о болезнях, ни о страданиях, а вместе с ним все сыны нашего народа отныне и во веки веков, аминь!

Сейчас мы повергаем нашу просьбу перед величием нашего господина, дабы он склонил ухо свое и услышал глас наш, глас крови брата твоего, что вопиет из дальней страны по поводу несправедливости, причиняемой нам без всякой вины с нашей стороны. Мы решили: расскажем хотя бы тысячную долю наших страданий и сердечных мук. Но немощен язык, чтобы говорить, и перо, чтобы описать, и недостаточно места, чтобы все изложить. И лишь в кратких словах попытаемся мы передать отзвук нашего вопля, с силой рвущегося за пределы стен нашего сердца. Выслушайте нас, и вас выслушает Бог.

Мы, ниже подписавшие настоящее письмо, – варшавские молодые люди, недавно покинувшие стол отцов своих и применившие руки свои к торговому делу. Господь благословил их деяния и труд их и дал плоды, и имена их обрели силу в свете, и, как случается у наших братьев, сынов Израиля, как только солнце удачи стало светить им в лицо, они тут же начали растрачивать то, что накопили трудами рук своих, и деньги потеряли ценность в их глазах, и больше всего тратятся они на жен своей юности, а жены их начинают вдруг испытывать всяческие боли во всем теле, начинают обращаться к жрецам медицины, которые посылают их во все концы света на поиски исцеления для их немощей, а больше куда бы то ни было они бывают посылаемы на модный курорт, известный под названием Мариенбад. Само собою разумеется, что мы выполнили обряд Мариенбада по всем пунктам, и со всеми подробностями, и всеми шестьюстами тридцатью предписаниями, к сему относящимися. Не поскупился глаз наш на деньги, и все, что доктор приказал сделать, мы сделали. И мы проводили любимых наших жен в Мариенбад, снабдили их деньгами и сказали им: «Идите в добрый и счастливый час в плодоносную страну, текущую млеком и медом, и найдите там свое исцеление. Не забывайте нас, и время от времени пусть долетают до нас вести от вас о вашем здравии и благополучии, пока не настанет счастливый день вашего возвращения в гнезда к мужьям вашим, господам вашей юности».

Так говорили мы нашим возлюбленным женам и распрощались с ними, и они покинули страну, в которой родились, и прибыли в страну ими избранную, сиречь в Мариенбад, и обещали присылать нам время от времени вести, и сдержали слово свое, писали нам письма о состоянии их здоровья, а также о водах, которые они там черпают из целебных источников. Но вот нежданно прекратились всякие сообщения от них. Почта не приносит нам вестей. Оскудели и высохли все источники их писаний, которые они нам писали, так что мы потеряли голову и сами себе кажемся пребывающими во сне. И вдруг нам раскрыли глаза, и обрели объяснение все наши недоумения. Нам показали черным по белому, кто в этом виноват, кто в этом деле посланец зла. Никогда в жизни мы бы не поверили, если бы мы своими глазами не видели и не узнали вашего почерка и почерка вашего уважаемого шурина, начертанных на бумаге. Глубокоуважаемый и высокопочитаемый господин! Гладкостью ваших языков и сладостью ваших речей вы оба уловили их в свои сети. Полные пригоршни любви излили вы на них и, очевидно, полагали, что ни один человек об этом знать не будет, ни одно существо не увидит. О горе! Кто мог бы поверить, что там, в далеком Мариенбаде, будет уготован ад? Кто бы поверил, что наши чистые, добродетельные жены, которые в Варшаве прожили бы свою жизнь, не зная греха, могут так оступиться? Кто бы поверил, что в такое время, когда Иаков в беде и Израиль отдан на растерзание, в такое время, когда кровь еврейская льется, как вода, и взывает на дорогах, когда враги торжествуют и пляшут при виде нашего унижения, когда со всех сторон на нас точат стрелы и тяжелые тучи надвигаются на наше небо, – чтобы в такое время евреи, женатые евреи, отцы семейств, имели в мыслях совершать такие непристойности, заманивать чужих жен куда-то за границу и, прикрываясь необходимостью лечиться и пить целительную воду, совращать их с пути истинного и уводить туда, откуда нет возврата… О небо! Мы думали, что только ваш уважаемый шурин, муж сестры вашей супруги, который славится во всем мире как человек развратный, сбросивший с себя бремя благочестия и пристойности, способен на такие позорные дела – писать письма чужим женам. Его письма, которые он адресовал нашим женам, нам удалось купить за крупную сумму у человека, имя которого мы оглашать не обязаны. Мы полагали, что на том и кончена эта потрясающая трагедия. Однако мы увидели, что блуждаем в пустыне, что подлинный враг еще подстерегает нас в своем логове, и враг этот – вы, уважаемый и почитаемый господин, вы и никто другой. Ибо, если ваш уважаемый шурин, муж сестры вашей жены, написал нашим женам много глупостей и пустых слов из лести и по причине легкомыслия, то вы, глубокоуважаемый господин, имели наглость заявить нашим женам, что вы дадите течь ручьем деньгам из вашего кошелька ради их пользы. О! Да будет проклята рука, которая могла начертать подобное! Да будет проклят язык, чьи гладкие речи – яд, а сладость слов – ад!

Все это мы, нижеподписавшиеся, сочли необходимым, глубокоуважаемый господин, излить вам и просить вас всеми просьбами сжалиться над нашей честью, а также над честью наших жен и над собственной вашей честью и прекратить ваши недостойные действия. Мы предупреждаем вас, глубокоуважаемый господин, что если вы не прислушаетесь к нашему голосу и не перестанете тайно совершать преступления, то конец ваш будет горестным, и возмездие вы получите по заслугам, и воздастся вам сторицею, ибо есть на свете Бог и есть еще закон и судия у сынов Израиля!

Просим вас не обижаться за то, что мы не продолжаем нашу речь. Нам некогда! В надежде что вы должным образом прислушаетесь к нашим словам, идущим из правдивого источника и из сердца, источающего кровь, и что вы не допустите до большего позора, мы сокращаем наши речи и подписываемся с уважением и дружескими пожеланиями счастья и богатства без конца и края.

Ицхок-Меер Шеренцис и Ицхок-Меер Пекелис

42. Александр Свирский из Базеля – Ямайчихе в Мариенбад

Милостивая государыня!

Настоящим имею честь сообщить вам, что в Базель, на десятый конгресс сионистов, я прибыл благополучно и, согласно нашему уговору, усердно принялся за свои дела – присмотреть подходящие партии для ваших уважаемых дочерей. И должен отметить, что, к величайшему моему сожалению, я желаемого для вас не нашел, ибо большая часть гостей, прибывших на десятый конгресс сионистов, состоит из мужчин, которые, к сожалению, уже женаты. Неженатых среди сионистов, к сожалению, нет. Причина, очевидно, в том, что сионисты, к сожалению, женятся рано. Возможно, что имеются и другие причины, но факт остается твердо установленным: моя поездка в Базель была напрасной, и мне искренне жаль средств, которыми вы ссудили меня. Могу, однако, оправдаться тем, что деньги ваши все же не выброшены зря, потому что я здесь, в Базеле, осведомился относительно вашей кишиневской партии и, к величайшему моему изумлению, узнал, что господин Зайденер и в самом деле весьма деятельный дантист, имеющий в Кишиневе самую крупную практику, но он, к сожалению, давно женат и имеет у себя дома чрезвычайно симпатичную жену и детей, и меня просто поражает, как это мы могли так горько обмануться и дело зашло так далеко, что он во всех трех ваших дочерей влюбился, а ваши уважаемые дочери ему симпатизировали так, что весь Мариенбад считал, что партия заключена! И что особенно причиняет мне досаду, так это то, что сей господин Зайденер кажется мне самым обыкновенным обманщиком, потому что этот жулик одолжил у меня на короткое время несколько тысяч крон, а когда я ему дважды телеграфировал, чтобы он немедленно перевел мне эти деньги по телеграфу в Базель, я ответа не получил, а сегодня, к величайшему моему удивлению, мне сообщили, что господин Зайденер вместе с мадам Курлендер уехали в Остенде и что господин Марьямчик вместе с мадам Шеренцис и мадам Пекелис также уехали в Остенде, а этот легкомысленный господин Марьямчик мне тоже остался должен несколько сот крон, после того как мы несколько раз играли в карты. Однако этих нескольких сот крон господина Марьямчика мне не так жаль, потому что это всего лишь карточный долг, а те три тысячи, что Зайденер должен, – это, к сожалению, наличные деньги, потом и кровью заработанные, прохворать бы их ему, такому негодяю! Байструк! Такие кровные деньги, как вознаграждение за сватовство! Пока протолкнешь такое дело, как сватовство у евреев, всю душу себе вымотаешь! А тут является черт-дьявол из Кишинева, имеющий жену и двоих детей, и объявляет себя неженатым кавалером! Разве это не достойно изумления и сожаления? Чтобы в такое время случилось нечто подобное – в двадцатом веке, в век общей цивилизации, век железных дорог, телеграфа, телефона, электричества, фонографа эт цетера, эт цетера! И так как я отсюда еду прямо в Остенде, чтобы сцапать этого подлого обманщика, а одновременно присмотреть приличные партии для ваших славных дочерей, остаюсь с неизменным уважением и лучшими приветами вашим достойным дочерям

Александр Свирский

43. Броня Лойферман из Мариенбада – своему мужу Iiipiuy Лойферману на улицу Налевки в Варшаву

Моему просвещенному супругу Гиршу, да сияет светоч его!

Все дурные сны, что снились мне в эту ночь, и в прошлую ночь, и за весь год, пусть обрушатся на головы моих врагов! Убей меня бог, если я понимаю, что ты мне пишешь! О ком ты пишешь? И кому ты пишешь?! Это не иначе Ямайчиха насплетничала через своего Велвла Ямайкера! Или Чапниха через своего Берла Чапника, который хочет у тебя получить деньги в долг! Они ему и в самом деле нужны, потому что его мадам проигралась в пух и прах. Она просадила в «очко» все, что имела, а теперь бегает, ищет дурака среди наших варшавян, который одолжил бы ей «ненадолго». Да только не стало дураков в Мариенбаде. Многие разъехались, – кто во Франценсбаде, кто в Остенде. Жена Шлоймы Курлендера в Остенде. Не одна: кишиневец, о котором я тебе писала, тоже там. Где она, там и он. Чудеса! Однако возвращаюсь к твоему письму. Читаю и читаю и едва с ума не схожу! Не понимаю, о чем ты говоришь? Кто это «он», о котором ты пишешь, что он мне добрый друг и что я у него пользуюсь кредитом? Каким кредитом? Нигде у меня здесь нет кредита ни на десять геллеров! Проходит неделя, подают счет, и надо платить. Это в гостинице. Каким же это кредитом ты меня попрекаешь? И что это ты рассказываешь, будто видел какие-то «его» письма ко мне? Чьи письма? Кроме твоих умных писем и писем от мамы, я ни от кого ни слова не получила. И кого это я здесь «холодно приняла»? И чья касса для меня открыта? Право, Гирш, ты сумасшедший или пьяный. Ты что-то путаешь! Напоминаешь мне старинные истории и спрашиваешь, правда ли, что я хожу с «ним» гулять? Если ты имеешь в виду одесского шарлатана, Меерку Марьямчика, то если бы не Лейця Бройхштул, я бы давно уже наплевала ему в рожу. Она заступается за него. Она говорит, что его очень жаль. Он втюрился в жену Шлоймы Курлендера, и все уже было у них на мази, но тут принесло кишиневского дантиста, который удрал с ней в Остенде, – наверное, скрываться от нас, потому что мы им помеха… Однако мы с Лейцей Бройхштул думаем на будущей неделе, даст бог, тоже ехать в Остенде, потому что тут сезон кончился, а там он только еще начинается. Я только жду денег, которые ты выслал. И прошу тебя, Гирш, сейчас же напиши мне так, чтобы было понятно и ясно, а не как сумасшедший, что и кого ты имел в виду. Потому что, не будь в этом письме проставлено мое имя, я бы подумала, что либо оно не мне написано, либо ты, упаси бог, с ума спятил. И должна сказать тебе правду, что с тех пор, как тебе посчастливилось с выигрышем, ты и в самом деле стал другим… Ходишь целые дни и говоришь о своем выигрыше, и кажется тебе, что весь мир тебе завидует, все люди тебе враги и зложелатели, и даже собственной жене ты уже не доверяешь и пишешь ей такие вещи, что с ума можно сойти! Когда получу деньги и приеду в Остенде, я сообщу тебе телеграммой. Пока будь здоров и счастлив и не растрачивайся, как желает тебе твоя жена

Броня Лойферман

44. Лейця Бройхштул из Мариенбада – своему мужу Калмену Бройхштулу на улицу Налевки в Варшаву

Уважаемый господин Бройхштул!

Извини, но после такого письма, какое ты написал мне, я не могу обратиться к тебе иначе чем как к «уважаемому господину». Я – не то, что ты. Это только ты можешь, написав мне такое письмо, называть меня «моя дорогая жена Лейця». Как могу я быть твоей «дорогой женой», если поступаю так, как ты пишешь? Я бы только хотела знать, кто это ищет повода оклеветать меня и к кому я посылаю за деньгами? Если ты имеешь в виду моего дядю Иойну из Петрикова, то, во-первых, своему дяде я, кажется, могу писать что угодно. Во-вторых, я ему о деньгах даже не напоминала, потому что знаю, что это напрасный труд, выброшенные деньги на марку. Дядя Иойна уже не раз выполнял свой долг, он уже достаточно мне давал – ты и сам этого отрицать не можешь. Хорошо будет, если он вспомнит обо мне перед смертью, в завещании. Но и в это я не верю: дети, наверное, не допустят… Так что я не понимаю, о каком мужчине ты говоришь? Может быть, ты имеешь в виду Шлойму Курлендера? Но я ему никогда не писала о деньгах и писать не буду. Разве я не помню, что ты перед моим отъездом за границу был у него, а он тебе отказал? Вот видишь ли, его Бейльцю я здесь действительно побеспокоила однажды насчет денег и тоже раскаиваюсь. Она – штучка! Он хоть и курляндский умник, но человек честный, а она тут такие штуки вытворяет, что просто перед людьми стыдно! Но шут с ней, хотя я знаю, догадываюсь, что это идет от нее. Это она, наверное, тебе насплетничала – либо сама, либо через своего умника мужа, а ты ухватился, был бы только предлог для развода… Но я не понимаю, почему именно сейчас, ни с того ни с сего? И что это ты такое узнал обо мне? Почему ты говоришь: мужья всегда узнают последними? Ты пишешь, что освобождаешь меня по своей доброй воле, – спасибо тебе за доброту! Затем ты пишешь, что хочешь, чтобы обеспечили раньше меня, а потом детей. Это, конечно, очень благородно с твоей стороны. Вопрос только в том, кто должен обеспечить? Кто этот «он», который, как ты пишешь, богат? Опять-таки дядя Иойна? Но какое тебе до этого дело? Захочет – обеспечит, а не захочет, так не обеспечит, – какое это имеет отношение к разводу?… Ты пишешь, что другой на твоем месте учинил бы скандал! Мне кажется, большего скандала, чем твое письмо, быть не может, потому что если я, по-твоему, не имею права писать письма собственному дяде, то уже и говорить не о чем!

В таком случае мне здесь делать нечего и лечиться незачем. Я рассчитывала поехать отсюда с Броней Лойферман в Остенде. Но теперь я плюю на все и уезжаю к своему дяде Иойне в Петриков и больше знать тебя не желаю! Ты разбередил мою старую рану – наверное, ты именно этого и хотел… Это уже не в первый раз! Будь здоров. Если вздумаешь мне писать, можешь писать в Петриков!

От меня, бывшей твоей жены, не заслужившей таких писем,

Леи

45. Хаим Сорокер из Мариенбада – Гиршу Лойферману на улицу Налевки в Варшаву

Новоявленному богачу просвещенному Цви-Гиршу Лойферману!

Ваше письмо я получил. Мне очень жаль, но должен вам сказать, что глубоко сожалею о вашем выигрыше, потому что выигрыш, по-видимому, свел вас с пути. Вы, видно, с ума спятили. Вы пишете, что вы богаче меня. Очень возможно. Я вовсе не собираюсь сравнивать свои капиталы с вашими и верю, что вы в состоянии содержать вашу жену, как вы пишете, даже в Париже. Помогай вам Бог, как вы сами себе желаете. Но скажите, пожалуйста, какое отношение это имеет ко мне? Когда я писал письма вашей жене? Ведь я ее даже не знаю! Ни она у меня денег не просила, ни я ей денег не предлагал, и никогда я не хвастал знакомством с вами и другом вашим никогда себя не называл. Здесь какое-то нелепое недоразумение. Вы не в ту дверь попали. Вы, быть может, имели в виду обругать моего шурина Марьямчика? Он действительно запанибрата с вашей женой. Сейчас он с ней, как я слыхал, в Остенде. Туда можете им писать, хвастать своим богатством, а меня оставьте в покое, потому что я как был, так и остался вашим незнакомым другом, желающим вам выздоровления…

Хаим Сорокер

46. Хаим Сорокер из Мариенбада – Калмену Бройхштулу на улицу Налевки в Варшаву

Мой незнакомый друг!

Не знаю, что мне ответить на ваше письмо. Могу вам только посоветовать обратиться к врачу, пусть он обследует ваше душевное состояние. А чтобы вам не было скучно, повидайтесь раньше с Гиршем Лойферманом, с тем, который выиграл крупную сумму и по этой причине заболел той же болезнью, что и вы… Ибо что еще я могу подумать после того, как вы пишете мне, что я хочу переманить вашу жену в свою гостиницу ради ее пользы и что я ей рассказывал, будто вы играете в «очко»?… Играете ли вы в «очко» или только в «банчок», как вы говорите, я не знаю, но то, что вы не в здравом уме, видно из вашего письма. Вы пишете, что я со своей женой давно не в ладах, и называете свидетелем реб Велвла Ямайкера. Возможно, что реб Велвл Ямайкер знает лучше меня самого, в каких отношениях я со своей женой, но когда вы утверждаете, что хотите развестись с вашей женой, и я будто бы об этом знаю, то вы говорите, извините меня, как настоящий помешанный. Я не только не знаю секретов о вас и вашей жене, я просто не знаю ни вас, ни вашей жены, и оба вы интересуете меня так мало, что, по мне, могли бы развестись еще до того, как узнали друг друга. В одном я с вами согласен: во второй раз вам действительно не следует жениться. Такой человек, как вы, не имел права жениться и в первый раз, потому что жаль вашу жену, хоть я ее и не знаю… Вы просите меня, чтобы я написал вам откровенно, каковы мои виды и для чего я вызываю вашу жену в «Мирамонт». Так вот я пишу вам ясно и четко, без обиняков, как вы просите, что либо ваша жена, извините меня, сплетница и лгунья, либо у вас у самого, как я уже сказал вам в начале этого письма, не все дома. Второе, полагаю, гораздо вероятнее…

Как видите, я дал вам ясный ответ на все. Остается одно – пожелать вам полного исцеления…

Хаим Сорокер

47. Берл Чапник с Налевок в Варшаве – своей жене Хавеле Чапник в Мариенбад

Дорогая Эва!

Ты должна извинить, что с последней высылкой денег приходится туговато.

В последнее время в Варшаве стало трудно раздобыть сотню или полсотни, прямо-таки хоть разорвись! Я вынужден был съездить в Лодзь, протолкнуть там кое-какие делишки, хоть и с большими трудностями, вот из-за этого дело так и затянулось. В этом причина того, что я тебе не так скоро ответил. Что касается присланных тобою «любовных записок», адресованных женам наших Иче-Майеров, то я, к сожалению, ничего с ними сделать не смог. Один из них, Шеренцис, еще ничего: он очень боится скандалов – как бы это не помешало ему получить кредит. Но зато старший, Пекелис, оказался прямо-таки идиотом. Он сам растрезвонил по Налевкам все эту историю, рассказал каждому в отдельности по секрету, так что, когда я пришел с этими письмами к мадам Сорокер, оказалось, что она и ее сестра Ханця уже знают письма Марьямчика наизусть. Прямо-таки не стоило затевать все это дело. К тому же я попал в такое время, когда у мадам Сорокер разыгралась форменная трагедия, в которой замешаны ее Хаим, и Шлойма Курлендер, и Лойферман, и Броихштул – все Налевки. Я прямо-таки удивляюсь, что ты об этом не знаешь. История довольно простая. Хаим Сорокер в Мариенбаде от нечего делать просто позавидовал своему шурину и тоже стал писать любовные записки налевкинским женщинам: Бейльце Курлендер, Броне Лойферман, Лейце Броихштул, Шеренцис и Пекелис – никого не обошел. Неизвестно, каким образом, но все эти письма попали в руки к мужьям, и пошла канитель. Прямо-таки вся Варшава котлом кипит! А тут телеграмма из Мариенбада от Ямайчихи о том, что наши налевкинские бабенки вдруг исчезли, уехали в Остенде, а с ними Хаим Сорокер и Меер Марьямчик. Прямо-таки роман! И когда же прибывает такая депеша? Как раз на следующий день после того, как Ямайчиха уже поздравила семью с благополучным завершением сватовства и потребовала, чтобы господин Ямайкер приехал в Мариенбад. Велвл Ямайкер уже в пути. Но это неважно. Главное то, что госпожа Сорокер от огорчения заболела, и, говорят, серьезно. А Лойферман бегает как сумасшедший и клянется, что, как только Сорокер приедет домой, он ему поставит синяки прямо на Налевках, то есть не на Налевках, а на морде! А у Бройхштула теперь имеется предлог требовать развода у своей мадам или требовать денег у ее богатого дяди из Петрикова. Короче говоря, у нас на Налевках оживленно, прямо-таки весело! Напиши мне, когда ты рассчитываешь приехать домой и хватает ли тебе денег, которые я высылаю? Не то я постараюсь выслать еще, если у меня будет. Надо надеяться, что Бог поможет.

Приветствую тебя с любовью. Твой преданнейший тебе

Бернард

48. Хаим Сорокер из Мариенбада – Иче-Майерам Шеренцису и Пекелису на улицу Налевки в Варшаву

Дорогие мои друзья Шеренцис и Пекелис!

Я, к сожалению, не владею древнееврейским языком, как вы, и не могу ответить на ваше красноречивое письмо так же красноречиво, как вы пишете мне. И так как я вынужден говорить с вами на нашем родном языке, то уж позволю себе говорить с вами попросту и сказать вам, что оба вы, прошу прощения, пара Иче-Майеров, налевкинские дурни и обоих вас надо сеном кормить. Уж если Господь наградил вас таким даром, такими замечательными женами, и вы дрожите над ними, то либо вы должны были ехать за ними следом так же, как вы ходите за ними по субботам, когда они гуляют в Саксонском саду, либо держать их взаперти на Налевках, как держат кур перед праздником, кормить и поить их и так далее. Какой черт заставил вас выпустить их на волю, в Мариенбад? Думаете, здесь их очень не хватало? Или вы в самом деле думаете, что мне больше делать нечего, как писать «любовные записки и льстивые письма», как вы говорите, вашим женам? Да будет вам известно, дорогие мои Иче-Майеры, что я с вашими женами ни полслова не проговорил с тех пор, как я здесь, и с тех пор, как живу на свете! Я и видел-то их всего раза два-три у источника с другими такими же, которых здесь так много, что тошно делается, простите меня, смотреть на них. Потому что я их знаю. Я имею в виду не именно ваших жен, а всех налевкинских бабенок, которые, как только уедут от своих Иче-Майеров из Варшавы за границу, хотят вкусить от всех удовольствий в мире, но с условием, чтобы никто не видел и не знал. Говорить с чужим мужчиной или хотя бы только смотреть на него, им очень интересно – у вас на Налевках они и этого лишены. Должен вам сказать по чистой совести, что я по мере возможности стараюсь избегать таких встреч, которые не приносят ничего, кроме злословия и сплетен. Я избегаю женщин, которые дома молятся над свечами, а здесь скидывают парики. Это дело для моего шурина Марьямчика, а не для меня, и я не знаю, кто посмел сказать вам, что я пишу им «льстивые письма и любовные записки»? Я такими глупостями не занимаюсь. Еще меньше вы можете предполагать, что я обещал вашим женам, как вы выражаетесь, «дать течь ручьем деньгам из моего кошелька ради их удовольствия». Я не принадлежу к числу таких расточителей, и мысль о вас и ваших женах мне и в голову не приходит. А если кто-нибудь указал вам на моего шурина, «мужа сестры моей жены», то вам и следовало обратиться к нему или к сестре моей жены, а не ко мне, который с ним ничего общего не имеет. Можно быть порядочными молодыми людьми и ни в чем не повинными Иче-Майерами, но идиотами вы все же быть не обязаны и не должны мне грозить законом и штрафом ни на этом, ни на том свете.

Ваш незнакомый друг, рекомендующий вам быть осторожнее с писанием красноречивых писем,

Хаим Сорокер

49. Хавеле Чапник из Остенде – своему мужу Берлу Чайнику на улицу Налевки в Варшаву

Дорогой мой Бернард!

Мне, право, очень неприятно, но я вынуждена еще и еще раз писать тебе, чтобы ты достал мне деньги на отъезд отсюда, потому что из всех моих счастливых дел ничего не вышло и кончилось все большим скандалом, – когда узнаешь, ты будешь поражен! Представь себе комедию – впрочем, что я говорю – комедию? – трагедию, кровавую трагедию… Однако расскажу тебе все по порядку, от начала до конца. Это прямо-таки сказка из «Тысячи и одной ночи».

Как тебе известно, Ямайчиха меня просила помочь ей в сватовстве с кишиневским дантистом и обещала мне помимо того, что я заработаю, приличный подарок от нее лично. Я энергично занялась этим делом и работала изо всех сил. И мне удалось. Дело пошло на лад, то есть, конечно, не так скоро, как говорится. Я основательно натерпелась из-за Бейльци, как я тебе уже писала, потому что жених, мой кишиневский дантист, не на шутку втюрился в женку нашего Шлоймы Курлендера и чуть не подрался из-за нее с Мееркой Марьямчиком посреди Мариенбада. Словом, с грехом пополам, при помощи всяческих интриг я кое-как добилась от кишиневского дантиста, чтобы он объяснился со старшей дочерью Ямайчихи, чтобы он сказал, что любит ее, и Ямайчиха бросилась меня целовать и уже телеграфировала Велвлу Ямайкеру, чтобы он приехал на помолвку, а мне при этом везло со всех сторон: знаменитый Свирский, главный зачинщик этого сватовства, уехал в Базель, и я осталась одна на всю ярмарку… Однако существует на свете Бейльця. Вздумалось вдруг женке Курлендера уехать в Остенде. Даже не попрощалась ни с кем, забыла сказать «до свидания». Ну что ж, уехала так уехала. Как говорится, скатертью дорога! Но тут надумал наш жених, этот кишиневский дантист, поднялся и тоже следом за ней поехал в Остенде. Откуда я это знаю? От Меерки Марьямчика. Пришла к источнику и встречаю Марьямчика, страшно расстроенного. Прощается со мной: «Будьте здоровы!» – «Счастливого пути! Куда?» – «В Остенде». – «Чего это вдруг в Остенде?» А он отвечает: «Все едут в Остенде». – «Кто это «все»?» - «Во-первых, мадам Курлендер, во-вторых, мадам Лойферман, в-третьих, ваш пресловутый жених, кишиневский дантист…» Как только он проговорил это, я слушать больше не пожелала и пошла прямо к Ямайчихе. Оказывается, она ни о чем не знает! Тогда мы отправились вместе справиться в гостинице о кишиневском женихе, а нам говорят, что он уехал, но куда, неизвестно. Тут Ямайчиха падает ко мне на грудь: «Душенька! Сердце! Любонька! Поезжай немедленно туда же, в Остенде». Она оплатит мне все расходы, она мне то, она мне это!.. И достает сто крон: «Вот вам, поезжайте и телеграфируйте, а если надо будет еще, я пришлю еще…» Что делать? Жалко женщину! Я деньги взяла, но не успела, что называется, оглянуться, как от них и следа не осталось. Ничего не поделаешь, я кругом должна, волосы и те не мои! Что же будет дальше? Однако это бы еще с полгоря, но случилось несчастье посерьезнее. Вот послушай.

Сижу это я у себя в гостинице, боюсь попасться Ямайчихе на глаза и думаю: где взять деньги? И приходит мне в голову мысль: Хаим Сорокер! Он, между нами говоря, хоть и свинья порядочная, но есть у меня на него управа: скажу ему, что еду домой, в Варшаву, что буду у его Эстер и передам ей привет из Мариенбада. Он, конечно, поймет, какой это будет «привет». Я давно уже намекала ему, что знаю, как он сохнет по Бейльце и что он одалживает ей деньги якобы за счет ее мужа, и еще кое-что тому подобное. С ним я не стесняюсь… Короче говоря, приказываю позвонить по телефону и вызвать господина Сорокера, а мне отвечают, что господи Сорокер сегодня утром изволили уехать «нах Остенде»! Господи! Что творится? Накинула мантилью и хочу бежать, но сама не знаю куда, а тут мне говорят: «Вас спрашивает дама…» Горе мне, дама? Наверное, Ямайчиха, пропала моя головушка! Расспрашиваю, какая она из себя. Говорят, молодая дама… Молодая? Позовите ее сюда! и вот отворяются двери, и входит дама – картинка! Молоденькая – кровь с молоком! А одета – королева! Все блещет и сверкает! «Это вы, – говорит она, – мадам Чапник из Варшавы?» – «Я мадам Чапник из Варшавы. А вы кто такая?» «Я, – говорит она, – мадам Зайденер из Кишинева». – «Очень рада! Садитесь, мадам Зайденер из Кишинева. Что хорошего скажете?» А она вздохнула и отвечает: «Мне сказали что вы знакомы с моим мужем…» «Я знакома с вашим мужем? – спрашиваю я. – А кто такой ваш муж?» Она покраснела и отвечает: «Мой муж – Зайденер из Кишинева…» – «Дантист?» – «Да, он дантист…»

Что было дальше, мне незачем тебе рассказывать. Меня трясло как в лихорадке. До чего жаль стало эту женщину, даже описать невозможно! Мы за полчаса так привязались друг к дружке, как сестры, даже ближе сестер! Недолго думая я уложила вещи – на расплату с долгами мне одолжила мадам Зайденер, – и мы обе пустились в Остенде. Приехали, остановились в гостинице, умылись, переоделись честь честью, наняли фиакр и начали ездить из одной гостиницы в другую, справляться о некоем господине по фамилии Зайденер и о даме по фамилии Курлендер. Но где там, что там! Нигде нет ни Зайденера, ни Курлендер. Принялись за списки лечащихся на курорте – ни следа Зайденера и Курлендер! Что же дальше делать? Если я пережила эту ночь, я крепче железа! А эта женщина чуть с ума не сошла. Я спасла ее. Доктора вызвала, потому что она была при смерти. Еле додумалась телеграфировать в Кишинев, сообщить, что она больна, может быть, кто-нибудь приедет оттуда. К чему мне такая обуза? А оттуда прибывает телеграмма, да еще срочная! И как раз от ее мужа, от самого Зайденера: он в Кишиневе и просит ее приехать домой!.. Получив такую телеграмму, мы и сами не знали, что делать: то ли плакать, то ли смеяться? И мы решили еще раз телеграфировать в Кишинев, правда ли, что он, дантист Зайденер, в Кишиневе? И когда он приехал? И приехал ли он один или с кем-нибудь? А нам отвечают, что это правда, что он в Кишиневе, приехал только вчера из Мариенбада, один, и не понимает: с кем же еще он мог бы приехать и каким образом его жена очутилась в Остенде?

Тогда только я поняла, что это меня одессит Марьямчик, этот шарлатан, обманул и сбил с пути. Остается одно: коль скоро вся эта история с Остенде выдумана и коль скоро дантист Зайденер находится в Кишиневе, то что же с Бейльцей, куда она девалась? Вот поэтому я тебе и телеграфировала: «Где Бейльця и где остальные варшавские жены?» А ты, очевидно, меня не понял и ответил: «На что мне Бейльця? Что ты делаешь в Остенде?» А я тебе на это ответила два слова: «Вышли деньги». Знаешь почему? Потому что на большее количество слов у меня денег не было и сейчас нет. Моя мадам Зайденер, как только получила весть о том, что пропажа отыскалась, тут же поднялась и уехала, обещав написать мне с дороги и из дому. Но где там! Куда там! А пока суд да дело, я осталась здесь одна, без копейки денег. Хорошо еще, что в гостинице я на полном пансионе и с меня не требуют. Но скоро, вероятно, потребуют. Что я буду делать, не знаю. Я уже писала Ямайчихе в Мариенбад. но письмо вернулось с пометкой, что адресат выехал в Остенде. Опять Остенде? Я чуть с ума не схожу! Принимаюсь за справочник, ищу имя Сорокера, смотрю – в одной из гостиниц прописан «Соломон Курлендер, купец из Варшавы», в другой гостинице – «Александр Свирский из Мариенбада»! Это что еще за сюрприз? Бегу в одну гостиницу, в другую и наконец узнаю, что были здесь и прожили несколько дней Шлойма Курлендер и, видно, этот знаменитый сват Свирский. Кто же еще? Так что я и вовсе потеряла голову и не знаю, на каком я свете.

Вот и описала я тебе, дорогой Бернард, все, целую историю, сказку из «Тысячи и одной ночи». Теперь будь добр и напиши мне, во-первых, что с Бейльцей и остальными налевкинскими женщинами. И что делал здесь Шлойма Курлендер? И что с Хаимом Сорокером и с Меером Марьямчиком? Где они сейчас и где Ямайчиха со своими дочерьми? И не с ними ли в Варшаве этот мировой сват Свирский? Мне это нужно знать, так как Свирский условился со мной и дал мне честное слово, что, какое бы сватовство у Ямайчихи ни состоялось, мне причитается доля вознаграждения. А главное, достань деньги и вышли мне, ради бога, как можно скорее, чтобы я не осталась здесь, упаси бог, на праздники. Приближаются покаянные дни, и я не стану есть трефное. Я найду кошерный ресторан, но в кошерном ресторане в кредит не кормят. И в синагогу мне тоже захочется пойти, а за место немцы требуют деньги вперед. И белую курицу для «капорес» я тоже, надо думать, закажу. А у меня ни гроша за душой. Все, что можно было заложить, я уже заложила. Не хотела тебя огорчать. Я бы и сейчас не написала, если бы не свалились на меня все несчастья сразу.

Будь здоров, мой дорогой Бернард. Да пошлет нам Господь счастливую судьбу в новом году. А такой год и такая заграница, какие были у меня сейчас, пусть лучше не вернутся, Господи помилуй!

Преданная тебе жена Хава

Телеграммы

50. Мадам Зайденер из Остенде – господину Зайденеру в Кишинев

Вчера прибыли Мариенбада Остенде. Альфреда и здесь не застала. Заболела. Телеграфируйте Бельвю.

Ребекка Зайденер

51. Хавеле Чапник из Остенде – Перл Ямайчихе в Мариенбад

Зайденера Остенде не застала. Телеграфируйте,

Эва Чапник

52. Господин Зайденер из Кишинева – госпоже Зайденер в Остенде

(Срочная)

Благополучно прибыл Кишинев. Ошеломлен. Не застал Ребекку дома. Приезжай немедленно. Телеграфируй.

Альфред Зайденер

53. Хавеле Чапник из Остенде – Ямайчихе в Мариенбад

Зайденер Кишиневе. Письмом подробно.

Чапник

54. Шлойма Курлендер из Варшавы – Бейльце Курлендер в Мариенбад

Давно нет писем. Куда писать: Мариенбад? Франценсбад? Остенде? Беспокоюсь. Телеграфируй.

Соломон