Фокиниада

– Покрывало дрянь, конечно, – согласился Фокин. – Только у одной дамочки тут недавно трусики с лифчиком спёрли, так вот они полторы тысячи евро стоили. Слыхали про такое происшествие?

– Проходите, – неожиданно пригласила его глазастая.

– Через порог нельзя разговаривать, – поддержала её грудастая.

Фокин тяжко вздохнул и, проклиная свой спортивный костюм, а в особенности лаврухинский чеснок, прошёл на уютную кухню, где на плите, весело посвистывая, закипал чайник. Присев на табуретку, Севка почувствовал, что портит собой интерьер этого девичьего гнёздышка.

– Я Маша, а это Даша, – представилась глазастая. – Мы тут всего месяц живём. Учимся в институте, а квартиру снимаем. Сами посудите, дорогой сосед, какой нам резон на видеокамеры и домофоны скидываться, если это не наша квартира?! Пусть хозяйка платит, если ей надо, а ей не надо, потому что она большей частью в Америке живёт.

– И потом, – вмешалась Даша, – ну кто в наше время вещи на улицу сушить вывешивает?! Ну, зачем?! Это в советские времена принято было, а сейчас – наркоманы, маньяки, пьяницы, трудные подростки и эти, как их… фетишисты. Да они за копейку убьют, не то что бабушкино раритетное покрывало стащат!

– Абсолютно с вами согласен, – закивал Севка. – Сушить свои причиндалы на улице – дурной тон и плебейство. Я сделал это первый и последний раз, просто покрывало надоело, не знал как от него избавиться.

Девчонки дружно захохотали – хорошенькие такие курочки, каждую из них он взял бы к себе в секретарши. У Севки существовал единственный критерий женской красоты – взял бы он девушку в секретарши, или не взял.

Этих бы – взял. Сразу обеих, но на одну ставку. Тем более, что контакт с ними уже был налажен, несмотря на мерзкие треники с оттянутыми коленками и чесночный аромат изо рта.

Девчонки расселись вокруг него, одна забралась с ногами на подоконник, другая пристроилась возле стола. Не стыдясь своего чёрного зуба, Севка широко улыбнулся и спросил:

– Нет, ну ладно я не знал как от старья избавиться, но как эта краля догадалась такие дорогие вещички на улицу вывесить?

– Это её бабка по старинке бельё сушить повесила, – засмеялась Даша. – В тазике постирала хозяйственным мылом эксклюзивные кружева и повесила полторы тысячи евро на верёвочку возле дома. А что? Раньше всегда так делали. Только белья такого дорогого не носили. Внучка-то у бабки, жена самого банкира Говорухина!

– Вот была бы хоть одна захудалая камера на весь двор, вора бы быстро поймали, – подтолкнул Сева свидетельниц для дачи так называемых «показаний».

Девчонки переглянулись, вздохнули и вдруг в один голос признались:

– Это мы бельё сняли.

– Как?! – опешил Фокин. – Спёрли, что ли?! Ни за что не поверю. Там размерчик не то, чтобы ваш, – сболтнул он лишнюю информацию.

– Да нет, – вздохнула Маша, сидевшая на подоконнике, – ничего мы не пёрли. Сначала видим, лифчик с трусами потрясающей красоты висят. Поудивлялись, поахали, посмеялись, а потом… – Девчонки вопросительно переглянулись, словно решая, довериться соседу из соседнего дома, или нет. – А потом такой дождь пошёл! – продолжила Маша. – Да не просто дождь, а ливень с градом и ветром. Все, у кого вещи на улице сохли, повыскакивали, простыни свои поснимали и домой убежали. А бельё дорогое всё висит и висит, вот-вот ветер его сорвёт и унесёт…

– Значит, всё-таки ветер, – пробормотал Сева.

– Что? – не поняла Маша.

– Я говорю, и ветер зашвырнул бельишко Говорухиной в вашу открытую форточку?

– Нет, конечно! – обиделась Маша. – Ну что вы за ерунду несёте? В разгар ливня раздался телефонный звонок, и бабушка, – слышите вы, соседский сосед, – ба-буш-ка этой самой Говорухиной сказала еле слышным, умирающим голосом: «Нелечка, сними Жанкины труселя с верёвки, а то буря их на мелкие кусочки порвёт и по белу свету разнесёт. Сними, дорогая, очень тебя прошу. У меня давление подскочило, «Скорая» приехала, на носилки меня уложили, в больницу увозят. А Жанна по магазинам шляется, приедет – убьёт меня на хрен и за труселя, и за бурю…Она ж знает, что я всё всегда на улице сушу». Бабка отключилась, мы в окно глянули – и правда у дома напротив «Скорая» стоит. А Неля – это хозяйка наша, у которой мы комнату снимаем. Значит, бабулька ей позвонила, не зная, что та в Америку укатила, и попросила внучкино бельё спасти. Ну что мы, звери, что ли?! Вышли, бельё сняли, дома просушили и в надёжное место спрятали. Только Говорухина за ним не пришла. Она в милицию о краже заявила, представляете?! У бабульки инсульт приключился, она без сознания в реанимации лежит. И что же теперь получается?

– Без бабкиных показаний получается, что мы бельишко за полторы тысячи евро свистнули! – возмущённо закончила её мысль Даша.

– Девоньки, – взмолился Сева, – так отчего же вы всё это мне рассказываете, а не участковому вашему, который с ног сбился, труселя эти разыскивая?

– Нет, ну вы интересный! – округлила и без того большие глаза Маша. – Нет, ну вы что, совсем ничего не понимаете?! Вы нам кто?! Сосед соседский! А участковый для нас вовсе даже не участковый, ведь мы же здесь квар-ти-рант-ки!

– Да, – подтвердила Даша, – участковый нам тут вовсе не участковый.

Была в этом заявлении какая-то затаённая логика, но какая, Сева так и не смог понять.

– Девоньки, – вздохнул он, – давайте мы с вами вот что сделаем. На домофоны и камеры денег с вас, конечно, никто брать не будет, но вот бельишко банкирское вы мне отдайте. Я его участковому передам, и всё про ливень с грозой и инсультом объясню. Он дело закроет, труселя банкирской жене вернёт, всё будет шито-крыто, и вы не при чём. А то, глядишь, Говорухина вам ещё и спасибо скажет в виде коробки конфет за спасение своего барахлишка.

– А вы, что, ничего не знаете? – нахмурилась Маша.

– О чём? – У Севки вдруг ёкнуло сердце, как оно ёкало всегда, когда уже раскрытое дело вдруг приобретало неожиданный оборот. – Что я должен знать?

– Жанна Говорухина не сможет сказать нам спасибо и подарить коробку конфет, – с грустью пояснила Даша.

– Да и бельё ей уже ни к чему, – добавила Маша.

– Это ещё почему? – поинтересовался Севка, тоскливо подумав о том, что дел по этому «банкирскому делу» неизбежно прибавится, но это не сулит ему ни копейки.

– А то вы утренних газет не читаете? – прищурилась Маша.

– И телевизор не смотрите? – покачала головой Даша.

– Я, девоньки, в кризис стараюсь ничего не читать и не смотреть, – сказал чистую правду Фокин. – А что, банкирским жёнам нынче коробка конфет не по карману?

Девчонки снова переглянулись, а сердце у Севки опять ёкнуло.

– Убили её, – вздохнула Даша и засуетилась, разливая по чашкам чай, выставляя на стол вазочки с вареньем и сухофруктами.

– Бабку? – надеясь на лучшее, спросил Сева.

– Жанну Говорухину! А бабка в реанимации с инсультом лежит, – как последнему дураку объяснила ему глазастая Маша.

– Вчера вечером, – заговорщицки продолжила Даша, – Жанна Владимировна приехала сюда на своём «Порше». Зачем, никому неизвестно, ведь бабушка-то в больнице лежит! А около полуночи её нашла соседка, которая пришла полить цветы и покормить кошку. Говорухина лежала на кухне с проломленной головой, рядом с ней валялся окровавленный топорик для рубки мяса. Тут ментов ночью море было! И даже сам банкир, говорят, приезжал. Тело увезли, квартиру опечатали. Сами подумайте, дорогой сосед, зачем теперь Жанне Владимировне дорогое бельё?

– Зачем?! – подхватила эту бесконечно философскую мысль Маша.

И опять в их словах была такая убийственная логика, что Сева не нашёл, что сказать…

Он вздохнул, встал и пошёл к выходу.

– А чай?! – в один голос закричали девчонки.

– Какой там чай, – отмахнулся Фокин. – Тут людей топором рубят, а вы – чай.

– Как вы думаете, с этической точки зрения, что нам теперь с этим кружевным комплектом делать? – выскочила за ним в коридор Маша. У неё в руках был пакет, через который просвечивали красные кружева. – В милицию сунешься – загребут не только за кражу, но и за убийство. У себя держать боязно и неприятно, а выбросить рука не поднимается. Может, банкиру бельё потихоньку подкинуть?

– Повесьте его обратно на верёвку, – посоветовал Сева. – Ночью незаметно повесьте, будто так и было!

– Точно! – обрадовалась Маша. – Как же мы сами до этого не додумались?!

– И вот что, девоньки, если передумаете в институте учиться, приходите ко мне на кастинг. – Сева вытащил из кармана визитку и вручил её Маше.

– Ой, вы продюсер? Вам актрисы нужны? – подскочила к ним Даша. Вытянув шею, она заглянула в прямоугольник с координатами Севкиного офиса.

– Я частный детектив. Мне секретарша нужна – умная блондинка, не старше двадцати пяти лет, с большим творческим потенциалом. – Сева жестом обозначил желаемый размер бюста.

Пока девчонки, открыв рты, смотрели ему вслед, он сбежал вниз по лестнице и выскочил из подъезда.

* * *

– Сволочь ты, Вася, – сказал по мобильному Фокин, оказавшись на улице. – Зачем заставил меня жрать чеснок? Зачем треники посоветовал нацепить?! Свидетели твои оказались красивыми молодыми девчонками. А я с выбитым зубом, в старом спортивном костюме и с запахом изо рта! Сволочь ты, Вася. Жуткая сволочь!

– Неужели молодые девчонки? – что-то интенсивно жуя, удивился Лаврухин. – Ну, извини! У них фамилии Полторак и Неналивайко, вот я и подумал… Извини, друг, прокололся.

– Ладно, не грузись, я бы тоже так подумал, – оборвал его Севка. – Хуже другое. Бельишко я нашёл, да только хозяйке оно уже ни к чему. Надеюсь, ты в курсе?

– В курсе чего? – замер на том конце Лаврухин, переставая жевать.

– Ты что, не знаешь, что у тебя на участке творится?! – не выдержав, заорал Сева так, что голуби, мирно пасшиеся на тротуаре, панически взмыли в воздух. – Или я теперь тут участковый?! Тогда зарплату мне свою гони!

– Я в отпуске! С сегодняшнего дня! – перекричал его Вася.

– Вот ни хрена себе! – от возмущения Фокин чуть не уселся в клумбу, заботливо выложенную по периметру старыми шинами. – Вот ни хрена себе… Это что же получается, Лаврухин? Ты с утра в отпуске прохлаждаешься, а я тут на твоём участке пашу? Да пошёл ты… – Севка в сердцах нажал отбой и решительно направился к велосипеду.

Если до послезавтрашнего дня у него не появится клиент, то придётся съехать с квартиры и подыскивать другой офис. Ещё ему придётся не есть, не пить и не заигрывать с хорошенькими девчонками, потому что все эти занятия требуют мало-мальских денег, а их у него…

Сева выудил из растянутого кармана треников кошелёк и скрупулёзно пересчитал наличность. «Их» у него оказалось шестьсот рублей и восемьдесят пять копеек.

– Тьфу! – в сердцах плюнул Фокин, вспомнив, что ко всем прочим тратам нужно забрать из ремонта машину, старую, вечно ломающуюся «девятку».

Прислонившись к дереву, к которому цепью был пристёгнут велосипед, Севка набрал отца.

– Папаня, анекдот хочешь? – невесело спросил он, прекрасно зная ответ.

– Конечно, нет, – пьяно икнул папаня в ответ. – На хрена мне твой анекдот?

– Тогда слушай. «Бежит мартышка по лесу и кричит:

– Кризис! Кризис!

Выходит волк из кустов и спрашивает:

– Ты чего орёшь?

– Так ведь кризис же…

– Ну и что? Я как ел мясо, так и буду есть.

Бежит мартышка дальше и кричит:

– Кризис! Кризис!

Выходит лиса из кустов и спрашивает:

– Ты чего орёшь?

– Так ведь кризис же…

– Ну и что? Я как носила шубу, так и буду носить.

Бежит мартышка дальше молча по лесу и думает: «И чего я ору?! Ведь как ходила с голой жопой, так и буду ходить».

– Ты в этой истории волк, лиса или мартышка? – поинтересовался папаня, снова икнув.

– Сам догадайся, – буркнул Севка в ответ.

– Севун, я б тебе занял, но на данный момент я тоже мартышка, – хихикнул папаня и, не попрощавшись, отключился.

Генрих Генрихович Фокин пил давно, много и со смыслом. То есть, не просто накатывал, а всегда находил причину, по которой накатить просто необходимо, а не накатить – преступно.

Ну, например – солнце взошло. Или зашло. Или дождь пошёл. Или – не пошёл. А тут ещё Украина, мать её, за газ не платит. И нефть дешевеет, и вообще – кризис всего цивилизованного мира и нецивилизованного тоже.

В Африке засуха, в Европе наводнение, в Краснодаре вся завязь помёрзла, в Иране президентские выборы, на Садовом пробки, а в Голливуде скончался известный актёр… Поводов накатить находилось столько, что мировые запасы алкоголя казались Генриху Генриховичу мизерными относительно тех проблем, которые нужно было ими «лечить».

– Если человек остро реагирует на жизнь, он не может не пить, – говорил Фокин-старший. – Человек может не пить только если он умер, и то… – тут папаня обычно замолкал и многозначительно подмигивал собеседнику.

Что означало это «и то…» можно было только гадать. Очевидно, папаня свято верил, что накатить он сможет, даже если помрёт.

Севка отца не осуждал.

Потому что помнил – первым поводом напиться для папани стала гибель жены, Севкиной мамы. Севке было всего десять лет, когда маму сбила машина, и он долго не мог осознать горя, которое на него свалилось. Ему казалось, что похороны, могила на кладбище, слёзы родственников и первый запой папани – это чья-то дурная шутка. Это не его судьба и не его боль…

Папаня, вероятно, тоже так думал, потому что, напившись, всегда говорил:

– Вот Валентина наша вернётся, закатим пир на весь мир, Севка! Плясать будем и песни петь!

Севка кивал и резал папане ливерную колбасу на закуску. В какой-то момент он осознал, что мать никогда не вернётся, но ему было тепло и радостно от того, что есть человек, который готов ждать её вечно. Пусть и в пьяном угаре…

Фокин-старший так никогда и не женился, навсегда заменив для себя женский вопрос алкоголем. Севка с благодарностью принял эту замену и никогда не упрекал папаню в бесконечном обилии поводов выпить.

Генрих Генрихович давно пропил комнату в коммуналке, поэтому последние десять лет жил на кладбище, работая там же сторожем. Дополнительно к зарплате он получал небольшую пенсию, но денег всегда не хватало на все мировые катаклизмы. Севка навещал папаню три раза в месяц, затаривая его холодильник продуктами и качественной водкой.

…Фокин сунул мобильный в карман, сел на велосипед и, с бешеной скоростью крутя педали, помчался в офис.

Там он сможет умыться, побриться, переодеться и, наконец, почистить зубы.

Там он всё сможет. Жаль только жить в офисе нельзя – арендодатель был категорически против такого использования помещения. А то можно было бы сэкономить на квартире.

* * *

Ровно через пять минут после того, как Фокин привёл себя в порядок, в дверь постучали.

Севка напрягся, как всегда напрягался в ожидании клиента. Но клиенты всегда сначала звонили, а потом уже приходили. Наверное, это баба Люба пришла помыть кабинет. Она мыла его раз в месяц – небрежно и нехотя, – потому что Севкина контора, у которой и названия-то не существовало, кроме «ИП Частный детектив Фокин», была для неё «сбоку припёка» и дополнительная нагрузка к длинным коридорам, широким лестницам и просторным кабинетам огромного проектного института.