И приоткрыл дверь. Кот ушел, не говоря ни слова.

Рават снова сел за стол и перечитал все три письма по очереди. Дольше всего он держал в руке последнее. Потом отложил его и опять принялся растирать руки.

Все чаще у него возникало желание бежать. Бежать от этой войны, от границы, от войска… Свое дело он сделал. Теперь его ждет иная жизнь, давно забытая, но не такая уж и плохая. Спокойная. Он начал осознавать, что конь и седло — это слишком мало, чтобы сделать человека счастливым. Нужно место, куда можно вернуться, где можно отдохнуть. Отдохнуть…

Снаружи после короткого перерыва снова разбушевалась метель.

Время Сдвига. Тени Лент Алера. Подвижная граница. Все это звучало чуждо, странно, но каким-то образом Рават мог понять, что означают эти слова… Как и прочие солдаты, он всегда отдавал себе отчет в том, что охраняет границу от чего-то чуждого, созданного могуществом иной, нежели Шернь, силы. Здесь пролегала не обычная граница, разделяющая две страны, такая, которая когда-то отделяла Армект от Дартана. Через границу, как это всегда бывает, пробирались вооруженные банды. Единственная разница заключалась в том, что, разбив такую банду, невозможно было пойти дальше, в чужие селения, чтобы сжечь их в отместку за собственные потери. А сами банды? Если бы они состояли не из алерцев, а из людей или котов, он сражался бы с ними точно так же, разве что понимал бы лучше.

Так было когда-то.

Теперь неожиданно оказалось, что происхождение алерцев, их «чуждость», имеет весьма немаловажное значение. С той стороны границы явились им на помощь грозные, непостижимые силы, о которых здесь абсолютно ничего не известно. И Рават не был исключением — даже о Шерни он имел довольно смутные представления, что уж говорить о Лентах Алера, или как их там… Однако он многое знал кое о чем другом — о самих алерских племенах. И узнавал о них все больше. Так же, как Астат, Агатра… Особенно Астат. Сны Агатры были несколько иными.

Тени Лент… Рават догадывался, в чем дело. Солдаты на заставах не всегда чувствовали себя одинаково, выдавались дни, когда всех преследовали дурное настроение, нежелание рисковать и неизмеримая лень. С ним самим несколько раз бывало такое. В таких случаях говорили, что наступил «черный день». Чаще всего это случалось на заставах, находившихся близко к алерской границе. Рассказывали, что это силы Алера, скрытые за небесным куполом, проникают в Армект. Но ощущения, хотя и неприятные, большой проблемы не представляли. «Черные дни» проходили, не оставляя никаких следов. Если даже в это время приходилось выступить против стаи, подавленные солдаты, очутившись на поле боя, быстро приходили в себя. И дело вовсе не в том, что во время похода на дурное настроение просто нет времени… Возможно, истинной причиной было то, что они уходили в глубь армектанской территории, то есть отдалялись от проклятой границы. Стаи ведь шли в селения, расположенные «за спиной» Эрвы. И увлекали за собой солдат. Странно, что он не подумал об этом раньше.

Когда, покинув Три Селения, они остановились на ночь, Рават чувствовал себя так, словно наступил «черный день». Все остальные ощущали то же самое. Астат вообще хотел бросить крестьян и бежать. Агатра не верила в выздоровление Дорлота; женщины вообще хуже переносили «черные дни»… Но до сих пор в глубине армектанской территории ничего подобного не случалось. Нечто пришло сюда следом за алерцами. И ушло только утром он помнил, как на рассвете к нему вернулась прежняя энергия. И тогда Рават снова начал действовать, принял роковое, но все же справедливое решение послать Эльвину за помощью. Боевой дух конников Терезы был на высоте, несмотря на то что вид двухсот золотых алерцев потряс их… Рават отчаянно надеялся, что вид полусотни легионеров подействует устрашающе. В крайнем случае удастся отвлечь внимание золотых от крестьян в лесу, получится увести стаю в степь… Потом все спутала Тереза.

Однако виноват был сам Рават, и он это знал. Он не собирался говорить этого подсотнице, — впрочем, с того времени они друг с другом не разговаривали, не считая вопросов, непосредственно связанных со службой. Он должен был хотя бы в двух словах изложить ей свой план, прежде чем поднимать солдат на то, что Тереза сочла попыткой самоубийственной атаки. Он спешил, действовал лихорадочно, почти… потерял голову.

Что случилось, то случилось.

Он отогнал мрачные мысли прочь.

Из разнообразных мелочей, из того, что говорил Амбеген, из воспоминаний солдат, уцелевших после поражения под Алькавой, следовало, что таинственная «злая сила» несколько раз совершала набеги в глубь Армекта и быстро отступала. Рават пытался связать все сведения в единое целое. Он представлял себе длинный и широкий, закругленный язык… Нечто подобное несколько раз выдвигалось вперед, вытягиваясь с каждым разом все дальше, выдвигалось и отступало. Лишь Алькава постоянно находилась в черте «языка», с тех пор как тот появился. Даже когда он отступал, она оставалась в его пределах, у самого основания… Отсюда непродуманные, почти панические действия, отсюда последовавшее за ними беспримерное поражение.

Эрва, наоборот, находилась за пределами «языка», хотя, когда он вытягивался, его задняя, широкая часть оказывалась близко, очень близко… Амбеген об этом кое-что знал. Разговаривая с Раватом, он упоминал, что, когда они плыли по реке в Алькаву, солдаты переживали «черные дни». Дурная аура ощутилась почти сразу, стоило проплыть по реке всего несколько миль. И решения коменданта Эрвы не избежали ее влияния. Во время знаменитого сражения Амбеген командовал правым флангом и теперь упрекал себя в нерешительности. Да, он правильно поступил, когда вывел из боя солдат, которым угрожало окружение, но потом он мог предпринять более широкомасштабные действия, рассчитанные на то, чтобы собрать вместе разбежавшиеся остатки войска.

После битвы далеко вытянувшийся язык, словно насытившись поражением легионеров, уже не отступал… Вся пограничная линия, вплоть до частных землевладений, находившихся дальше к югу, была захвачена чем-то невидимым, враждебным и мрачным. Пропала четвертая часть округа Эрва и пятая часть Алькавы… На обратном пути отряды Амбегена изрядно потрепали и почти вчистую уничтожили у самого частокола покинутой Эрвы, к которой комендант столь отчаянно и целеустремленно пробивался… А потом тех, кто еще остался в живых, оставили в покое, подарив им нисколечки не пострадавшую, хотя и разграбленную, заставу… Лишь теперь, спустя три месяца странных снов, Рават стал понимать, что случилось.

В начале осени собравшимся в Эрве солдатам приходилось туго. Алерцы не стремились захватить заставу, но и не хотели, чтобы слишком выросли силы ее гарнизона. Как только прибывало более или менее существенное подкрепление, его выманивали в поле, жертвуя при этом немалыми силами. Это прекратилось лишь тогда, когда стали появляться все более многочисленные орды Золотых Племен… Но все было не просто так. Серебряные алерцы оставили Эрву охранять западный фланг; чтобы понять это, не требовались даже сны Равата. Защищающим селения легионерам волей-неволей приходилось сражаться с золотыми. Другой выход — сидеть на заставе, в холоде и голоде, беспомощно глядя на то, что вытворяют с родным краем.

Однако никто не мог толком объяснить, что происходит. Кружили какие-то предположения насчет перемещения алерской границы. И теперь еще это письмо из Тора… В комендатуре Восточных Округов Пограничья делали вид, будто им известно нечто крайне важное.

А может, они и в самом деле что-то знают… Вскоре после возвращения первых посланных в Тор гонцов на заставу прислали весьма своеобразный отряд — семь котов-разведчиков. И тут же выяснилось, что коты не ощущают разницы между армектанской территорией и территорией «языка»! Когда легионеры падали духом, засыпали на посту, ленились, коты вели себя так же, как всегда, оставаясь безразличными к влиянию «черных дней», о чем Рават и сам знал, поскольку наблюдал за Дорлотом. Таким образом, Эрва получила семь неоценимых солдат, обследовавших внутренность «языка».

Некоторое время спустя к ним присоединился восьмой — Дорлот. Коту пришлось тяжко, но, когда миновал кризис, он с воистину кошачьей живучестью восстановил прежние силы и темперамент. Вскоре Рават поставил его командиром кошачьего отряда. Благодаря отважным и вездесущим разведчикам подтвердилось множество сведений, полученных ранее… из снов. Именно из снов. Дорлот был не прав, не принимая всерьез знаний коменданта, пусть даже знания эти происходили из столь необычного источника.

Верхушка «языка» приходилась именно на то место, где высился раскопанный алерцами холм, — это подтвердили конные лучники, поскольку точные границы «языка» коты определить не могли. Но именно благодаря восьмерке мохнатых разведчиков Рават узнал, что скрывает в себе холм, гигантскую статую сидящего на подогнутых лапах чудовища. По словам Дорлота, статуя была уродлива и бесформенна: лапы — или ноги — разной длины и толщины; плоская голова со всех сторон выглядит по-разному — то ли змее принадлежит, то ли ящерице, то ли жабе. Также Рават выяснил, что на занятой алерцами местности уже разыгралось несколько крупных сражений серебряных с золотыми. Во всех битвах победу одержали серебряные.

Однако на территории Алера все происходило в точности наоборот. Там побеждали золотые. Комендант Эрвы знал это. Знал из снов. Подобные сны посещали всех, кто некогда взглянул на торчащую из холма голову алерского чудища…

Сквозь дырявое окно в комнату ворвался ледяной ветер, бросив сотника в дрожь. Рават снова поправил куртку, невольно представляя себе небольшую группу всадников, которые сейчас, посреди снежной бури, мечтают хоть о каком-то убежище…

Четвертое письмо, еще не распечатанное, лежало на краю стола. Личное письмо. Рават отложил его в сторону вовсе не для того, чтобы, когда наступит подходящий момент, порадовать себя его содержанием. Напротив. Он узнал этот четкий и вместе с тем необычно мелкий почерк, хотя видел его всего два или три раза. Почерк женщины. Но не жены. И не любовницы (у него никогда не было любовниц). Это было письмо от подруги семьи. Она никогда ему не писала — что могло подвигнуть ее на это? Он боялся строить догадки. Новости не могли быть хорошими. Рават предпочитал сидеть и размышлять об алерцах, лишь бы как можно дальше отодвинуть то мгновение, когда наконец придется сломать печать и узнать… что-то недоброе. В последнем он был абсолютно уверен.

Он осторожно взял письмо в руку.

«Его Благородию Д.Л.Равату…

Дорогой,

В Сар Соа полно желтых и красных кленовых листьев, улицы города словно устланы разноцветным ковром. Как жаль, что ты так далеко! Я смертельно скучаю и охотно бы уехала из города, но мне просто не к кому ехать. Твой дом всегда был лучшим местом, там можно было укрыться, забыть об уличном шуме…»

(«Дальше, дальше!..»)

«… Однако я навестила Линелию. Ты даже не представляешь, как ей тебя не хватает! Даже дом помрачнел, выглядит заброшенным, как будто хозяева отпустили слуг и сами в нем почти не бывают. Иногда мне кажется, что Линелия не в силах вынести царящей там пустоты. Ты должен ее понять, терпеливо ждать нескорого возвращения мужа — на такое способна не всякая женщина…»

Несмотря на мороз, Рават неожиданно вспотел. Он начал быстро проглядывать текст, пропуская некоторые строки.

«…Ходят слухи, в которые невозможно поверить, однако я их повторю, поскольку на скучной военной заставе даже злорадные сплетни — это хоть какое-то развлечение. Впрочем, иногда (пожалуйста, только не смейся надо мной) мне нравится воображать, будто это я жена выдающегося офицера, по которому скучаю и возвращения которого жду, посылая письмо за письмом, а в этих письмах…

…Говорят, будто Линелия — гость в собственном доме. Впрочем, дом она собирается продать (наверняка она поставит тебя в известность, ведь это весьма важное дело!) и, как только найдет покупателя, сразу же…

…Но из-за заложенного имущества полученная сумма будет крайне низкой, так что…

…Его Благородие Л.Т.Хавен, который в твое отсутствие окружил Линелию искренней заботой. Однако попытка признать брак недействительным даст тебе мощное оружие в процессе об имуществе, так как из этого следует, что Линелия продала то, что ей не принадлежит (поскольку брак недействителен). Уже хотя бы по этой причине стоит считать все это обыкновенными сплетнями, не основанными на каких-либо фактах. Да и обычный развод не стоит принимать в расчет, поскольку жена, уходящая от солдата, который исполняет свой служебный долг… Ну, ты сам знаешь. На самом деле я никогда не понимала женщин, которые готовы бросить такого мужчину, как ты. Будь я на месте Линелии…»

Крайне тщательно, медленно Рават свернул письмо и положил на край стола, туда же, где оно лежало раньше. Долго смотрел на сломанную печать, потом встал и подошел к окну, подставив лицо ударам морозного ветра. Смеркалось. Надо придумать, чем загородить свечу. Нельзя же в темноте сидеть…

«…Л.Т.Хавен, который в твое отсутствие окружил Линелию искренней заботой. Однако попытка признать брак недействительным…»

Что ж, пожалуй, это все. Пора начинать новую жизнь…

Какие-то солдаты, сгибаясь под напором ветра, бежали со стороны ворот. Комендант внимательно наблюдал за ними.

«…Из-за заложенного имущества…»

Рават чуть улыбнулся. Кто он теперь? Нищий рогоносец, которого разорила неверная жена?

Солдаты добрались до комендатуры. Тут же раздался стук в дверь. Рават повернулся к окну спиной. В комнате было почти темно.

На пороге стоял дежурный легионер.

— Ваше благородие…

— Впустить.

Облепленные снегом солдаты тотчас же появились перед ним.

— Ваше благородие, стая!

Рават молчал, пристально разглядывая солдат.

— Серебряные или золотые? — наконец спросил он.

— Серебряные! Но немного, видно, сочли, что подсотница увела с заставы большой отряд. Господин, мы здесь пехотой обойдемся! На снегу их вехфеты…

Рават покачал головой.

— Нет, — сказал он.

Отвернулся и снова посмотрел в окно.

— С сегодняшнего дня, — бросил он через плечо, — выступаем только против золотых.

9

Целых три дня погода только ухудшалась; едва начавшись, зима разбушевалась вовсю. Толстые снежные хлопья, которые ветер сбивал в большие клубы, окутывали всадников холодным белым пухом. Военные плащи, совершенно неподходящие для этого времени года, слабо защищали от мороза, так что сгорбившиеся в седлах легионеры скорее напоминали группу старых бродяг, чем воинский отряд; в лошадиных попонах вырезали дырки для головы, лица и ладони были замотаны разными тряпками. Посиневшие от холода пальцы, видневшиеся из-под тряпок, с трудом удерживали поводья. Исхудалые, неухоженные кони едва переставляли ноги.

Среди снежной дымки слева от всадников замаячил лесок. Командир отряда повернулся к своим и что-то крикнул, показывая рукой. Отряд вяло сменил направление и двинулся в сторону черных скелетов деревьев. Голые ветви сгибались под тяжестью снега; иногда, под более сильными порывами ветра, они сбрасывали свой груз, добавляя его к падающим с неба снежным хлопьям.

Легионеры въехали в рощицу. Жалкое укрытие, но в самой ее середине ветер ощущался чуть меньше. Люди тяжело слезали с коней. Кто-то, запутавшись ногой в стремени, свалился в снег и долго не мог встать. Никто не смеялся, хотя для конника подобный случай — настоящий позор. Напротив, один из товарищей подошел к неудачнику и помог освободить из ловушки замерзшую, онемевшую ногу.

В отряде была лишь одна вьючная лошадь. Распаковали тощие мешки и выделили коням по небольшой порции корма. Люди получили и того меньше; на каждого пришлось по кусочку замерзшей солонины. Солдаты долго пережевывали куски, пытаясь ощутить хоть какой-то вкус. Наконец всем выдали по большому глотку водки, которая совершила чудо. Она чуть согрела, но прежде всего ударила в голову. То были голодные, усталые люди, в нормальных условиях даже ребенок не ощутил бы последствий такой дозы… Кое-кто из солдат стал двигаться активнее, в движениях других, наоборот, появилась некоторая неуверенность.

Под одним из толстых деревьев, прямо на утоптанном снегу, уселись в круг четверо. Размотав тряпки, закрывавшие лица до самых глаз, они о чем-то разговаривали. Небритые, покрытые инеем бороды придавали покрасневшим от водки и мороза физиономиям поистине разбойничье выражение. Только щеки командира отряда были лишены щетины, а оттого еще более покраснели.

— Иначе нельзя, госпожа, — шепелявя, настаивал один из бородачей. Теперь — в деревню. Возьмем хотя бы даже силой.

— Нет, Рест.

— Если так и дальше…

— Я сказала — нет.

Они замолчали.

Какой-то солдат встал под деревом, в нескольких шагах от них. Сначала он долго возился под попоной, плащом и штанами, пока наконец не выпустил перед собой желтую дымящуюся струю. Он долго мочился, опершись лбом о ствол. Закончив, так и продолжал стоять. Последние капельки падали на снег, вытапливая в нем круглые дырочки.

— Разбуди его, а то отвалится на морозе, — без тени улыбки сказала Тереза.

Рест швырнул в солдата снежком. Легионер очнулся, огляделся по сторонам, после чего застегнул штаны и вернулся к греющимся в кругу товарищам.

— Мы — солдаты Армектанского Легиона, — жестко напомнила подсотница. Единственный полноценный отряд конницы во всей Алькаве. Если мы превратимся в бандитов, отбирающих у крестьян еду, это будет означать, что войска больше нет. А я хочу, чтобы оно было и впредь.

— Еще два дня такой метели и мороза, — отозвался второй десятник, — и кони начнут падать. Нужно их лучше кормить, ведь если мы лишимся коней, то…

— Завтра или послезавтра погода улучшится.

— А вдруг нет? Допустим, даже улучшится, еда нам что, с неба свалится?

— Амбеген поехал в Тор. Вернется с едой и зимней одеждой.

— Вернется, но когда? В прошлый раз, уехав в Тор, он только через месяц вернулся. А у нас в Эрве запасов столько, что в седле можно унести… Даже возвращаться туда не хочется. Какая разница, здесь — голод, там — голод…

Тереза встала:

— Вы просили, чтобы я с вами посоветовалась. Что ж, я согласилась и посоветовалась. Идем.

— Куда, госпожа?

— В деревню на ночлег, как обычно. Да, предыдущая была сожжена, но это не означает, что и со всеми случилось то же самое. Сараев крестьянам не жалко, хоть не на снегу будем спать…

— Зато еды жалко! — в отчаянии крикнул десятник. — А что это за война с пустым брюхом да на таком морозе?!

Тереза уже проходила мимо, направляясь в сторону лошадей. Неожиданно она развернулась и ногой врезала сидящему в лицо. Это был не показной пинок, но тяжелый удар, от которого офицер рухнул в снег, зажимая рот. Из замерзших разбитых губ хлынула кровь.

— Тон смени! — бросила она. — Я сказала — идем, и ты должен отвечать: «Так точно, госпожа!» Взять его, посадить на коня, и вперед!

Она повернулась, подошла к изможденной лошади и вскочила в седло.

— Едем! — крикнула она солдатам. — Ну? Кому-то еще холодно?

Легионеры видели, что случилось с десятником. Но все же один отозвался:

— Да, госпожа. Мне холодно.

Тереза мгновенно сообразила, что остальные скажут то же самое. Времени на раздумья не оставалось. Едва прозвучали эти слова, она стянула с себя потрепанный плед и швырнула его под ноги солдату.

— Держи, будет теплее.

Затем сняла серый плащ, оставшись в одной кольчуге и мундире, под которыми были лишь тонкая рубашка и военная подстежка. Держа плащ, переброшенный через руку, Тереза спросила:

— Ну, кому еще холодно?

Ответа не последовало.

Подсотница бросила плащ на снег.

— Если кто решится, пусть поднимет, — с презрением проговорила она. Еще могу отдать мундир и юбку. А когда буду совсем голая, вы меня еще оттрахайте — погрейтесь. Лучше до того, как я остыну.

Она сочно сплюнула, потом выпятила губы:

— Вояки… И вот этим я командую?..

Она сжала ногами ввалившиеся бока коня.

Немного спустя ее догнал один из солдат. К тому времени выступавшие из коротких рукавов предплечья и локти Терезы посинели от мороза. Солдат протянул руку, возвращая ей плащ и плед.

— Ваше благородие… Этого больше не повторится.

Она спокойно посмотрела на него:

— Посмотрим. Убери эти тряпки с глаз моих долой. Ты говорил, что тебе холодно, хоть на посмешище себя не выставляй. Вернуться в строй.

— Есть, госпожа, — пробормотал солдат.

Он поспешил убраться. Всю остальную часть пути он вынужден был везти отобранную у командира одежду.

Тереза вела отряд до самого захода солнца, безошибочно находя нужное направление в большой белой пустыне, которую окутывала дрожащая снежная пелена.

Плачевное состояние отряда все же тронуло сердца крестьян, и солдаты получили немного еды. Расплатились остатками личного серебра Терезы: воинские расписки не стоило даже показывать. Алерцы, недавно заглянувшие в деревню, сожгли две хижины. Возле пепелища остался большой, почти не пострадавший, теперь ничейный сарай. Солдаты нарубили крестьянам целые поленницы дров, чтобы таким образом заработать дрова для себя. Все разместились в сарае. Лошадей поставили у одной из стен, а посреди свободного пространства разожгли костер. Сухое дерево давало не слишком много дыма, который, впрочем, быстро улетучивался сквозь щели в стенах и частично очищенной от снега крыше. Помещение, каким бы оно ни было, все же защищало от ветра, и вскоре от огня, тел людей и животных и дыхания стало почти жарко… По крайней мере, так казалось продрогшим солдатам, поскольку на самом деле достаточно было чуть отодвинуться от огня, чтобы изо рта снова пошел пар.

Лежа в углу на одолженном у крестьян сене, накрывшись по шею, Тереза ощущала блаженное тепло. Ее постоянно посещала мысль о том, чтобы напиться до потери чувств. Но водку следовало экономить… хотя разве она может напиться, командуя отрядом? Спиртное действовало на нее плохо: уже после нескольких хороших глотков Тереза начинала клеиться к мужчинам или искать повода для ссоры. Здесь и сейчас она не могла себе такого позволить.

Порой она проклинала судьбу, что не родилась мужчиной. Как солдат, отвагой и силой духа она превосходила всех сидящих в этом сарае и многих, многих других. Это она знала наверняка. Но… Пусть для женщины она весьма вынослива и сильна. Увы, от этого она не перестает быть женщиной…

Однако Тереза прекрасно осознавала, что на самом деле подобные мысли приходят лишь в минуты дурного настроения. Она любила и хотела быть женщиной. Правда, немного другой… Такой, которую бы желали мужчины. И не какие попало. Настоящие мужчины. Когда-то она думала, что нужно во всем с ними сравняться, верила, что они будут ценить в ней то, что привыкли ценить в себе. Неправда. Они готовы восхищаться женщиной-воином до тех пор, пока она не превосходит их. Настоящая женщина — это женщина… с дартанского гобелена. Когда-то она видела такой. Он изображал одну из трех легендарных сестер, которых Шернь много веков назад послала на борьбу со злом. Кое-кто этому действительно верил. У девушки с гобелена были груди, как кочаны капусты, подведенные черным ресницы и брови, румяна на щеках, а в маленькой изящной руке — меч, центр тяжести которого находился в громадной рукояти… Отдельные части золотых доспехов были соединены с помощью ажурных цепочек, а все вместе было устроено столь хитро, что самые уязвимые места оставались без какой-либо защиты. Плюс великолепная шкура степной пантеры на спине. Стоило обладательнице всей этой амуниции чихнуть, разукрашенные доспехи разлетелись бы во все стороны, а голая девица, запутавшись в меховых полах, рухнула бы наземь, широко расставив ноги… Наверное, именно этого от нее и ждали. Нет, посланница Шерни не может выглядеть столь безнадежно. Однако что поделаешь, если как раз такими воительницами и восхищаются мужчины? Хищными, вооруженными, сильными, но только внешне. Разве достойна уважения, тем более желания, обычная баба в простой кольчуге, командующая конницей, как никто другой на свете? Такой же мужчина, занимающийся тем же самым, — вот он достоин, а она…