Маркс против русской революции

В действительности взгляды на проблему менялись таким образом. В царское время вопросов с теорией  этничности, видимо, не возникало. Видимо, в кругах русской аристократии на интуитивном уровне бытовало представление о народах и племенах (языках ), как созданиях Бога, который наделяет их душой . Если так, то дело государей — охранять все перешедшие под его руку народы, не вмешиваясь в их «естественное» развитие. Это уже в неявном виде предполагало «право на самоопределение» с этнической идентичностью (альтернативой был бы геноцид или «этническая чистка»).

В ХIХ веке эта идея укоренялась  в общественном сознании образованного слоя и в политическом смысле. Федералистские идеи развивались в России уже в доктрине декабристов (Никита Муравьев разрабатывал программу федерального государственного устройства). В федерализме и стала вызревать идея России как федерации народов . В революционном движении уже со второй четверти ХIХ принцип национального самоопределения начинает преобладать над принципом областничества  как деления унитарного государства на административные единицы. С полной определенностью принцип национального самоопределения был декларирован в программе партии «Народная воля». В начале ХХ в. возникают национальные движения и партии с сепаратистскими установками (например, армянская партия Дашнакцутюн). Все это — задолго и помимо большевиков.

Февральская революция «рассыпала» империю. В разных частях ее возникли национальные армии или банды разных окрасок. Все они выступали против восстановления единого централизованного государства. Что касается представлений большевиков о России, то с самого начала они видели ее как легитимную исторически сложившуюся целостность и в своей государственной идеологии оперировали общероссийскими  масштабами (в этом смысле идеология была «имперской»).

Среди тех организованных политических сил в России в момент революции, которые имели какие-то программные установки, большевики были как раз менее  федералистами, чем другие (если не считать черносотенцев, которые просто не мыслили Россию без царя и Империи, и анархистов, которые проповедовали утопию свободы без государства).[35] Ленин считал федерацию вынужденным временным состоянием, о чем говорил в работах 1914 г., а в 1920 г. писал в Тезисах ко II конгрессу Коминтерна: «Федерация является переходной формой к полному единству трудящихся… Необходимо стремиться к более и более тесному федеративному союзу» [146]. И накануне Февральской революции Ленин был противником  федерализации. Ленину больше импонировала французская модель, и он выступал за трансформацию Российской Империи в русскую демократическую республику — унитарную  и централистскую . Это видно и из его опубликованных тогда трудов, и из его конспектов, в которых он делал выписки при изучении федерализма [147].

Реальная политическая альтернатива большевикам — либерально-буржуазная, ставшая движущей силой Белого движения, была принципиально антиимперской  (фольклор белого офицерства не в счет). С.Н. Булгаков писал, что моделью государственности для России не мог быть «деспотический автаркизм татарско-турецкого типа, возведенный в этот ранг Византией и раболепствующей официальной церковью; ею должна была стать федеративная демократическая республика, как это хорошо понимали в свое время английские диссиденты, эмигрировавшие в Америку» [148, с. 33]. Здесь — полное отрицание «самодержавного централистического деспотизма, превращающего в рабов тех, кто имеет несчастье быть его подданными», и четкий идеал — «всемирные Соединенные Штаты». Можно сказать, что православный мыслитель Сергей Булгаков — прямой предшественник А.Д. Сахарова.

Реальной возможности собрать после февраля 1917 г. Россию как унитарное государство не существовало. Пытаясь, уже на уровне программы, собирать разваленную ими же Российскую империю по шаблонам западных федераций (типа Швейцарии или США), либералы Керенского принципиально не могли построить никакой государственности . И. Солоневич пишет о попытке российских либералов как альтернативы большевикам: «Конструкции, ими спроектированные, не продержались ни одного дня, ибо даже и А.Ф. Керенского мы демократической республикой никак считать не можем: при Керенском была керенщина. Месяца через два после попытки «взять в свои руки московские дела» профессоров вышибли вон. Через полгода после этой попытки профессора бежали на юг, как птицы перелетные. На юге они припадали к ногам генерала Эйхгорна и молили о помощи. Генерал Эйхгорн не помог. Потом молили генерала Франше д'Эспре, генерал Франше д'Эспре не помог. Потом портили настроение генералу Деникину, генерал Деникин тоже не смог помочь. Потом, обжегшись на попытках что-то там «взять в свои руки», разочаровавшись во всех генералах контрреволюции, они стали мечтать о революционных генералах: Клим Ворошилов — вот он и есть «национальная оппозиция Сталину». Но не помогли и революционные генералы» [149, с. 427-428].

Это и заставило большевиков изменить их первоначальные намерения. Ленин первым оценил изменение обстановки в ходе Гражданской войны, другие члены руководства (например, Дзержинский и Сталин) продолжали придерживаться идеи унитарного государства, и их поддерживало руководство большинства советских республик. Потому Сталин и выдвинул план автономизации , предлагавший объединение всех республик в составе РСФСР на правах автономий. Однако в ходе обсуждения оппоненты согласились с доводами Ленина.

Реальность была такова, что в Гражданской войне все борющиеся стороны действовали уже не на пространстве Российской империи, она распалась после Февраля 1917 г. Это было разорванное  пространство, на клочках которого националисты всех цветов лихорадочно старались создать подобия государств. Возникла независимая Грузия с главой правительства меньшевиком Жордания, которая «стремилась в Европу» и искала покровительства у Англии. Возникла независимая Украина с масоном Грушевским и социалистом Петлюрой, которая искала союза с Польшей. «Народная Громада» провозгласила полный суверенитет Белоруссии (не имея никакой поддержки в народе), возникла автономная Алаш Орда в Казахстане — везде уже существовала местная буржуазная и европеизированная этническая элита, которая искала иностранных покровителей, которые помогли бы ей учредить какое-то подобие национального государства, отдельного от России. Некоторым это удалось — прибалтийские республики были отторгнуты от России с помощью Германии, а затем Антанты.

Таким образом, для советской власти не существовало дилеммы: сохранить  национально-государственное устройство Российской империи — или преобразовать  ее в федерацию республик. Задача состояла в том, чтобы собрать   разделившиеся куски бывшей империи. Собирание могло быть проведено или в войне с национальными элитами «кусков» — или через их нейтрализацию и компромисс.

Предложение учредить  Союз  из национальных республик, а не Империю  (в виде одной республики), нейтрализовало возникший при «обретении независимости» национализм. Армии националистов потеряли поддержку населения, и со стороны Советского государства гражданская война в ее национальном измерении  была пресечена на самой ранней стадии, что сэкономило России очень много крови. Работа по «собиранию» страны велась уже во время войны (историки называют это военно-политическим союзом советских республик). Скорее всего, иного пути собрать Россию и кончить гражданскую войну в тот момент не было. Но спорить об этом сейчас бесполезно.[36]

Факт заключается в том, что большевики в октябре 1917 г. унаследовали   национальные движения, которые вызревали уже в царской России и активизировались после Февраля.[37] Можно с уверенностью сказать, что если бы Российская империя сумела преодолеть системный кризис 1905-1917 гг. и продолжить свое развитие как страна периферийного капитализма, то ускоренное формирование национальной буржуазии и национальной интеллигенции неминуемо привели бы к мощным политическим движениям, требующим отделения от России и создания национальных государств. Эти движения получили бы поддержку Запада и либерально-буржуазной элиты в крупных городах Центра самой России. Монархическая государственность с этим справиться бы не смогла, и Российская империя была бы демонтирована. Большевики в 20-е годы ХХ века нашли способ обуздать эти движения (а в конце века просоветская часть КПСС такого способа не нашла).

В 1920 г. нарком по делам национальностей И.В. Сталин сделал категорическое заявление, что отделение окраин России совершенно неприемлемо. Военные действия на территории Украины, Кавказа, Средней Азии, всегда рассматривались красными как явление гражданской  войны, а не межнациональных  войн. Красная Армия, которая действовала на всей территории будущего СССР, была, по выражению Л.Н. Гумилева, той пассионарной группой, которая стягивала народы бывшей Российской империи обратно в единую страну.

Именно в Гражданской войне народ СССР обрел свою территорию   (она была легитимирована как «политая кровью»).[38] Территория СССР была защищена обустроенными и хорошо охраняемыми границами . И эта территория, и ее границы приобрели характер общего национального символа, что отразилось и в искусстве (в том числе, в песнях, ставших практически народными), и в массовом обыденном сознании. Особенно крепким чувство советского пространства было в русском народе.

Сегодня гораздо продуктивнее не обвинять большевиков в том, что они не совершили невозможного, а понять, каким образом они смогли так нейтрализовать этнический национализм, чтобы вновь собрать не просто единое государство, но во многих отношениях гораздо сильнее консолидированное, нежели Российская империя. Это знание сегодня необходимо, даже несмотря на то, что тот опыт не может быть применен в нынешних условиях. Важны не рецепты, а методология подхода к проблеме. Мы, например, почти не обращали внимания на тот смысл, который придавался идее диктатуры пролетариата  как средства ослабления власти национальных элит . Националисты не могли ничего противопоставить сплачивающей силе идеи союза «трудящихся и эксплуатируемых масс» всех народов России.

А в практике государственного строительства ленинской группировке удалось добиться, часто с очень большим трудом, сосредоточения реальной власти в центре с таким перевесом сил, что вплоть до 70-х годов власть этнических элит была гораздо слабее центра. Здесь и формирование системы неофициальной власти партии, подчиненной центру, и изобретение номенклатурной системы, гарантирующей контроль за кадрами, и полное подчинение центру прокуратуры и карательных органов, и создание унитарной системы военной власти, «нарезающей» территорию страны на безнациональные военные округа, и политика в области языка и образования.

Надо учесть и оценки западных ученых, которые дотошно изучали историю национально-государственного строительства СССР и очень высоко оценивают тот факт, что советской власти вновь удалось собрать «империю». Модель Советского Союза была творческим  достижением высшего класса.[39] На целый исторический период укротить силу радикального национализма — это труднейшая задача, которую в тот период советское руководство решило, и сегодня сваливать на него вину за то, что Горбачев и Ельцин под аплодисменты интеллигенции снова разожгли этот радикальный национализм, чтобы разрушить СССР, — признак упадка нашей общественной мысли.

Этнолог К. Янг пишет о «судьбе старых многонациональных империй в период после Первой мировой войны»: «В век национализма классическая империя перестала быть жизнеспособной формой государства… Австро-Венгрия сжалась в своих границах до размеров ее германского ядра, некогда могущественное Оттоманское государство, в течение многих веков занимавшееся «одомашниванием» находившегося в его пределах религиозного и этнического многообразия, сократилось до размеров своей внутренней турецкой цитадели, которая была затем перестроена по модели утвердившейся национальной идеи. И только гигантская империя царей оказалась в основном спасенной от распада благодаря Ленину и с помощью умелого сочетания таких средств, как хитрость, принуждение и социализм.

Мощно звучавшая в границах «тюрьмы народов» национальная идея оказалась кооптированной и надолго прирученной при посредстве лапидарной формулы «национальное по форме, социалистическое по содержанию»… Первоначально сила радикального национализма на периферии была захвачена обещанием самоопределения и затем укрощена утверждением более высокого принципа пролетарского интернационализма, с помощью которого могла быть создана новая и более высокая форма национального государства в виде социалистического содружества. Последнее определяется Коннором в его плодотворном исследовании (1984) «национального вопроса» в государствах с социалистическим образом правления как «длительный процесс ассимиляции на диалектическом пути территориальной автономии для всех компактных национальных групп» [96, с. 95-96].

Федерация не либерально-демократическая, а советская , была не просто возможна, она стала свершившимся фактом — потому, что накладывалась на единую систему национальной и социальной политики развития и соединения народов, при сохранении их этнического лица. По мере укрепления СССР и всех союзных институтов (партии и идеологии, культуры и науки, школы, армии и правоохранительных органов, хозяйства и образа жизни) набирал силу и процесс объединения народов в большой советский народ. Одновременно и государство становилось объективно более унитарным и внутренне связанным. Эти «массивные» процессы дополнялись тщательным наблюдением за тем, чтобы этничность народов СССР не «взбунтовалась» — равновесие контролировалось с помощью всей системы экономических, административных, культурных, кадровых мер. В критических случаях применялись и репрессии, иногда кровавые (в основном против той части национальных элит, в которой обнаруживался или подозревался заговор против союзного целого ).

Каждая власть и каждый народ отвечают на тот исторический вызов, который выпал на их долю в их конкретный момент. Большевикам выпала рухнувшая монархическая государственность и разогнанная либералами империя (нация). Большевики сумели восстановить государство, обуздать этнический национализм окраин и снова собрать империю и нацию. Причем собрать с такими отношениями «горизонтального товарищества», что обновленная российская нация в форме советского народа целый исторический период была самой крепкой из известных в истории полиэтнических наций.

Нация скрепляется не заклинаниями, а всеми системами жизнеустройства . «Большевистская» доктрина и была рассчитана на соответствующие системы . Советская нация была крепка, пока действовали системы советского строя — а значит, «большевистская доктрина» была адекватна и эффективна. Магических формул на все случаи не существует. Альянс антисоветских западников и антисоветских патриотов ликвидировал советский строй. Почему же они при этом не произвели адекватных изменений в связях нации, если хотели ее сохранить? Ведь они «рассыпали» ее — по глупости или по злому умыслу. Вот о чем хотелось бы услышать объяснение Н.А. Нарочницкой — не знали «белые» патриоты России, что они делают? А теперь-то хоть знают? Незаметно.

В выступлении Н.А. Нарочницкой есть и вторая важная мысль. Советской и российской модели нациестроительства была поставлена в пример практика Германии! Учитесь, мол, как надо сохранять народы. Это поразительно! Германия к Западу от Эльбы была вся заселена славянскими племенами и народами. Все они стерты с лица земли — уничтожены или ассимилированы. Уцелел один крупный народ — сорбы (сербы-лужичане). Их сейчас около 100 тысяч, все они двуязычны, число носителей их языка как родного трудно определить. Перспективы сохранить свой язык у сорбов невелики, поскольку практически во всех сферах их коммуникации господствует немецкий язык. И это предъявляют России с ее двумя сотнями сохраненных малых народов как пример «лучшего способа сохранить национально-культурное своеобразие»!

Какой же нацией нас зовет стать Н.А. Нарочницкая? Как немцы? А где Бисмарк? Как технически она предлагает ликвидировать в РФ «дробление по национальному признаку»? Ведь если это «дробление», то есть сохранение народами России своих этнических признаков, названо «миной», то скажите, как вы предлагаете с этой «миной» поступить? Похоже, что ее собираются взорвать.

Сейчас можно наверняка сказать, что в России будет продолжено строительство нации полиэтнической , собранной вокруг русского ядра. Эта работа ведется уже более пяти веков, и в этом у России опыт, какого не имеет никто в мире. Успех России был основан на особом типе отношений ядра с этническими общностями — «семье народов». В этом была и сила, и хрупкость конструкции. Мы и дальше будем идти по российскому пути, а не по французскому, немецкому или американскому. Проблемы и трудности возникают на каждом из путей, у всех свои, в разные моменты разные. Завидовать нам некому.  

Глава 19. Дискуссия о самоопределении среди марксистов накануне революции

В 1914 г. Ленин вступил в очень тяжелый и трудный спор с марксистами (западными и российскими) по вопросу о праве наций на самоопределение . Одной из побудительных причин для этого был конфликт Маркса и Энгельса с предыдущим поколением русских революционеров. Как говорилось выше, Маркс и Энгельс представили реакционной саму назревающую революцию в России, если ее социальной базой станет, как предполагали народники, общинное крестьянство, а сама она произойдет не под руководством западного пролетариата. Энгельс предупреждал в 1875 г.: «Русские должны будут покориться той неизбежной международной судьбе, что отныне их движение будет происходить на глазах и под контролем остальной Европы» [88, с. 526].

В 1914 г. было ясно, что война прямо толкает Россию к революции, и для русских актуальным выражением их права на самоопределение было право на их  революцию . Русским было необходимо право самим  определить характер, движущие силы и организационные принципы революции, а не делать это «под контролем остальной Европы» и не дожидаться победоносной пролетарской революции на Западе. Но чтобы не входить в конфликт с марксистами России и Запада (или хотя бы смягчить этот конфликт), надо было в дискуссии утвердить этот общий принцип самоопределения наций.

Советское официальное обществоведение затушевало суть конфликта, но в тот момент она была понятна. В большевизме марксисты увидели силу именно национальную  , ставшую организационным ядром русского сопротивления Западу, который угрожал России превратить ее в периферию своей экономической и культурной системы. Народ, собранный на матрице Российской империи, с этой задачей не справлялся, его приходилось пересобирать на матрице Советского Союза, и эта работа началась задолго до Отрября 1917 г.

Другая причина, по которой большевики утверждали «право наций на самоопределение», заключалась в необходимости сохранить как раз единство  трудящихся всей Российской империи в революционной борьбе — и на этой основе произвести «пересборку» империи уже в виде будущего Советского Союза. Без признания этого права было бы невозможно, по выражению Ленина, нейтрализовать попытки «националистического мещанства» расколоть трудящихся разных национальностей.

Впоследствии опыт подтвердил правильность этого анализа. Попытавшись подавить сепаратизм национальных элит под флагом «единой и неделимой России», белые, по выражению историка, «напоролись на национализм и истекли кровью». Красные, напротив, собрали страну «снизу», как многонациональную «республику Советов», которая была выгодна трудящимся, поддержавшим общую Красную армию против своих «элит».

Ленин изложил все эти соображения в большой работе «О праве наций на самоопределение», написанной в феврале-мае 1914 г. [104]. Здесь совершенно ясно сказано, что признание этого права вовсе не поощряет сепаратизм, а делается «именно в интересах успешной борьбы со всяческим национализмом всех наций…, теснейшего слияния их в интернациональную общность, вопреки буржуазным стремлениям к национальной обособленности». В примечании Ленин поясняет: «Нетрудно понять, что признание марксистами всей России и в первую очередь великороссами права  наций на отделение нисколько не исключает агитации  против отделения со стороны марксистов той или иной угнетенной нации, как признание права на развод не исключает агитации в том или ином случае против развода» [104, с. 318].

Однако на общемировую политическую арену концепция самоопределения народов была выведена именно в годы Первой мировой войны и стала одной из главных идей ХХ века, «овладевших массами». В обзоре на эту тему сказано: «Во времена I мировой войны две личности, неожиданно получившие значительное глобальное влияние в области управления государством, В. Ленин и В. Вильсон, придали этому потенциальному разрушителю международного порядка новый нормативный статус. Ленин исходил из чисто тактических целей и верил, что ему удалось ограничить зыбкость и неоднозначность этого феномена прочной оболочкой пролетарского интернационализма и большевистской диктатуры. Семью десятилетиями позже перестройка и гласность взорвали эту оболочку, и вырвавшееся из заключения самоопределение преследует теперь преемников Ленина.

Вильсон, со своей стороны, полагал, что нашел этический принцип для демократического преобразования европейских владений многонациональных империй — Австро-Венгрии, Оттоманской Турции и царской России. Вильсон ни на минуту не предполагал, что подобный принцип может найти применение где-либо за пределами Европы, и был поэтому поражен тем парадом массы рождающихся национальностей, которых он вызвал из небытия своими словами и многие из которых ему ранее были совершенно неизвестны. В своем последующем выступлении на Сенатской комиссии по международным отношениям он признал: «Когда я произносил эти слова (что все нации имеют право на самоопределение), я произносил их, не зная о том, что существуют национальности, которые приходят к нам день за днем… Вы не знаете и не можете себе представить те переживания, которые я испытываю в результате того, что у многих миллионов человек мои слова пробудили надежды» [96, с. 109-110].

Перед Октябрьской революцией Ленин вернулся к вопросу о самоопределении народов и отделении частей бывшей Российской империи от Советской России. 19-21 октября 1917 г. он подчеркнул: «Мы вовсе отделения не хотим. Мы хотим как можно более крупного государства, как можно более тесного союза, как можно большего числа наций, живущих по соседству с великорусами; мы хотим этого в интересах демократии и социализма, в интересах привлечения к борьбе пролетариата как можно большего числа трудящихся разных наций. Мы хотим революционно-пролетарского  единства, соединения , а не разделения. Мы хотим революционного  соединения, поэтому не ставим лозунга объединения всех и всяких государств вообще, ибо на очереди дня социальная революция ставит объединение только государств, перешедших и переходящих к социализму, освобождающихся колоний и т.д… Мы хотим, чтобы республика русского (я бы не прочь сказать даже: великорусского, ибо это правильнее) народа привлекала  к себе иные нации, но чем? Не насилием, а исключительно добровольным соглашением. Иначе нарушается единство и братский союз рабочих всех стран» [152].

Закончив Гражданскую войну и получив поддержку нерусского населения, советское правительство заняло вполне определенную позицию. Сталин заявил в 1923 г.: «Следует иметь в виду, что, помимо права наций на самоопределение, существует также право рабочего класса на укрепление своей власти, и этому последнему право на самоопределение является подчиненным. Бывают случаи, когда право на самоопределение приходит в столкновение с ним, тогда более высоким правом выступает право рабочего класса, взявшего бразды правления для укрепления своей власти. В таких случаях — и это надо сказать прямо — право на самоопределение не может и не должно служить препятствием для использования рабочим классом своего права на диктатуру». 

Глава 20. Противоречивость позиции большевиков в дискуссии о самоопределении (1914 г.) 

Также ценно для рассмотрения нашей темы то столкновение большевиков с западными и российскими марксистами социал-демократами, которое произошло за год до краха II Интернационала — по вопросу о праве наций на самоопределение. Для нашей темы эта дискуссия интересна тем, что она наглядно показала, какую сложную задачу представляло собой утверждение права наций на самоопределение без того, чтобы вступить в открытый конфликт с положениями марксизма. Ведь Ленину пришлось доказывать, что это право якобы вытекает из буквы и духа марксизма — притом, что его оппоненты (Роза Люксембург, бундовцы, меньшевики и Троцкий) тут же выложили ему соответствующие труды Маркса и Энгельса. И в этих трудах вопросу о праве наций на самоопределение была посвящена не часть фразы, как в постановлении Международного конгресса социалистических рабочих партий в Лондоне (1896), а многократные подробные рассуждения.

Ленин отклонил попытку навязать ему разбор этих трудов, применив полемический прием: мол, классики, конечно, правы — для тех конкретных стран и моментов. А мы-то, мол, говорим о России и совсем в иной момент. Он пишет: «Нам говорят…, что Маркс вот так-то оценивал польское и чешское национальное движение в конкретных условиях 1848 года (страница выписок из Маркса), что Энгельс вот так-то оценивал борьбу лесных кантонов Швейцарии против Австрии… (страничка цитат из Энгельса с соответствующим комментарием из Каутского), что Лассаль считал реакционной крестьянскую войну в Германии в ХVI веке и т.п… Читателю интересно еще и еще раз вспомнить, как именно Маркс, Энгельс и Лассаль подходили к разбору конкретно-исторических вопросов отдельных стран. И, перечитывая поучительные цитаты их Маркса и Энгельса, видишь с особой наглядностью…» [104, с. 265].

В общем, выходило, что Ленин подходит к вопросу именно так, как это делали Маркс и Энгельс, а его оппоненты не желают или не умеют пользоваться методологией марксизма. Он говорил о «лжемарксизме Плеханова и Мартова», а они столбенели от возмущения. Но Ленин мог применять этот демагогический прием только потому, что в 1914 г. ни у кого в партии, кроме десятка начетчиков, не было ни времени, ни желания копаться в этих выписках из трудов классиков. В теорию люди тогда не вникали, а Ленина поддержали исходя из доводов рассудка. Ленин, обладая достаточным авторитетом в партии, просто подавил  оппонентов, хотя по сути они были правы — налицо был отход большевиков от марксизма в важном и принципиальном вопросе.

Отход этот давался нелегко, и Ленин прикрывал его несколькими слоями маскировки, например, пространными рассуждениями о русском великодержавном шовинизме, об угнетающих и угнетенных нациях, о крестьянских национальных предрассудках и т.д.

Не будем здесь разбирать подробно миф о «тюрьме народов» и «бесправных инородцах». Упомянем лишь такой общеизвестный факт, что «инородцы» нехристианских вероисповеданий вообще никогда не состояли в крепостной зависимости, а для крестьян прибалтийских народов крепостная зависимость были отменена еще при Александре I. В тот момент, когда в США шла борьба за отмену рабства насильно завезенным туда инородцам, в России происходило освобождение от крепостной зависимости большой части «имперской нации».

Менее известен тот совершенно немыслимый в «западных» империях факт, что в Российской империи борьба инородцев за свои права начиналась чаще всего при попытках правительства уравнять   их в правах с русскими. Так, в начале 90-х годов ХХ века как пример национального угнетения в России приводили крупную волну эмиграции российских немцев в 80-е годы ХIХ в. Но та эмиграция была вызвана именно тем, что на немецких колонистов распространили общий статус русских  сельских жителей (см. [150, с. 79]).

Приходилось даже петь дифирамбы революционному духу поляков: «Пока народные массы России и большинства славянских стран спали еще непробудным сном…, шляхетское  освободительное движение в Польше приобретало гигантское, первостепенное значение с точки зрения демократии не только всероссийской, не только всеславянской, но и всеевропейской» [104, с. 297].

Именно в связи с дискуссией о самоопределении Ленину пришлось принять тезис марксизма о делении народов на прогрессивные и реакционные (и, как следствие, принять антироссийскую трактовку событий 1848 г.). Ленин пишет: «Нередко ссылаются, — например, в последнее время немецкий шовинист Ленч — на то, что отрицательное отношение Маркса к национальному движению некоторых народов, например, чехов в 1848 г., опровергает необходимость признания самоопределения наций с точки зрения марксизма. Но это неверно, ибо в 1848 г. были исторические и политические основания различать «реакционные» и революционно-демократические нации. Маркс был прав, осуждая первые и стоя за вторые. Право на самоопределение есть одно из требований демократии, которое, естественно, должно быть подчинено общим интересам демократии. В 1848 и следующих гг. эти общие интересы состояли в первую голову в борьбе с царизмом» [153].

Насколько жесткой была дискуссия, видно из того, что одновременно с уступками и реверансами Ленин использовал и скрытые угрозы , наверняка понятные его оппонентам. Так, он вскользь упомянул о большом письме Энгельса Марксу от 23 мая 1851 г., в котором тот в крайне нелестных выражениях говорит о Польше как о никчемной и «конченой» нации [31]. Его упоминает Ленин в работе «О праве наций на самоопределение» (февраль-май 1914 г.), в которой он отказывается от установок западных марксистов по национальному вопросу. Он упоминает его вскользь, не идя на прямую полемику с классиками. Будь это письмо обнародовано в России, это вызвало бы шок в среде не только польских марксистов, но и во всем социал-демократическом движении России. Этого оппоненты Ленина, конечно, не хотели.

В качестве уступки марксистам Ленин дал высокую оценку шляхетского освободительного движения. А в примечании к этой оценке он похвалил «демократа-революционера Чернышевского, который тоже (подобно Марксу) умел оценить значение польского движения», но зато разнес в пух и прах народника «украинского мещанина Драгоманова, который выражал точку зрения крестьянина, настолько еще дикого, сонного, приросшего к своей куче навоза, что из-за законной ненависти к польскому пану он не мог понять значения борьбы этих панов для всероссийской демократии» [104].

Будучи вынужденным опереться в дискуссии с марксистами II Интернационала (в том числе с российскими) на тезис Маркса и Энгельса о прогрессивных и реакционных народах, Ленин шел на размывание  принципиальных нравственных положений революционного, демократического и национального движений. Ведь из этого тезиса вытекала возможность занимать и антинациональную, и антисоциальную позицию, оправдывая ее специфическими условиями момента и высшими принципами прогресса  и демократии .

Вот развернутая и внутренне противоречивая концепция, которую выстроил Ленин в ходе дискуссии о самоопределении: «Как известно, Маркс стоял за независимость Польши с точки зрения интересов европейской демократии в ее борьбе против силы и влияния — можно сказать: против всесилия и преобладающего реакционного влияния — царизма. Правильность этой точки зрения получила самое наглядное и фактическое подтверждение в 1849 г., когда русское крепостное войско раздавило национально-освободительное и революционно-демократическое восстание в Венгрии… Поэтому и только поэтому Маркс и Энгельс были против национального движения чехов и южных славян… Маркс и Энгельс противополагали  тогда прямо и определенно «целые реакционные народы», служащие «русскими форпостами» в Европе, «революционным народам»: немцам, полякам, мадьярам. Это факт. И этот факт был тогда бесспорно  верно указан: в 1848 г. революционные народы бились за свободу, главным врагом которой был царизм, а чехи и т. п. действительно были реакционными народами, форпостами царизма.

Что же говорит нам этот конкретный пример, который надо разобрать конкретно, если хотеть быть верным марксизму? Только то, что 1) интересы освобождения нескольких крупных и крупнейших народов Европы стоят выше интересов освободительного движения мелких наций; 2) что требование демократии надо брать в общеевропейском — теперь следует сказать: мировом — масштабе, а не изолированно… Отдельные требования демократии, в том числе самоопределение, не абсолют, а частичка общедемократического (ныне: общесоциалистического) мирового движения. Возможно, что в отдельных конкретных случаях частичка противоречит общему, тогда надо отвергнуть ее» [143].

Почти очевидно, что в интересах русской революции и даже будущего советского строя, следовало бы не «быть верным марксизму», а прямо отмежеваться от позиции Маркса и Энгельса 1848 года. Не было в ней ничего тогда бесспорного , а был жесткий евроцентризм и шовинизм. В 1914 г. пойти на такой шаг было невозможно, но сегодня следует трезво признать, что эти реверансы и уступки Ленина были далеко не безобидны — на его текстах учились партийные кадры, особенно уже в стабильный период. Все это вышло из голов партийной элиты КПСС в виде гноя перестройки, который отравил общественное сознание и погубил советский строй. 

Глава 21. Дискуссии по национальному вопросу в связи с войной (1914-1915 гг.) 

С началом Первой мировой войны перед русскими марксистами встала сложная задача — определить свои стратегические установки в условиях краха II Интернационала. Ситуация ставила фундаментальные вопросы. Ленин писал: «Крах II Интернационала выразился всего рельефнее в вопиющей измене большинства официальных социал-демократических партий Европы своим убеждениям… Но этот крах, означающий… превращение социал-демократических партий в национал-либеральные рабочие партии, есть лишь результат всей исторической эпохи II Интернационала, конца ХIХ и начала ХХ века» [154, с. 262].

Первое из этих утверждений Ленина является, можно сказать, политическим, а не аналитическим. Ленин говорит о «вопиющем» факте — иначе говоря, о крупном общественном явлении. А объяснять его приходится изменой  , категорией нравственной, сводимой к личным качествам. На деле же речь идет о принципиальном выборе  множества людей, целого социального слоя — левой политической элиты всей Европы. Эту элиту составляли люди не просто воспитанные в марксизме и его прекрасно знающие, но и люди, воспитанные в личном контакте с Марксом и Энгельсом, их ближайшие ученики и соратники.

«Вопиющая измена своим убеждениям» такого масштаба представляется совершенно неправдоподобной. Другая, более логичная версия заключается в том, что все эти люди как раз и следовали  своим марксистским убеждениям. Национал-либеральный и шовинистический характер, проявление которого Ленин называет изменой, изначально был присущ рабочим партиям Запада, он лишь был идеологически оформлен и подогрет всей совокупностью утверждений Маркса и Энгельса по национальному вопросу. В более спокойные времена он был прикрыт классовой риторикой и повседневными проблемами классовой борьбы, а при глубоком общеевропейском кризисе вышел на первый план — без всякой «измены» установкам марксизма.

Эта вторая версия Лениным не просто отметается, но даже и не оглашается. Это понятно, потому что в противном случае он должен был бы открыто порвать с марксизмом в ряде его фундаментальных положений. Но тогда у него не осталось бы возможности даже вести дискуссию, его бы просто не стали слушать, и он сразу оказался бы в ситуации Бакунина и был бы исторгнут из социал-демократической среды внутри и вне России. Начать собирать III Интернационал и продолжать укреплять фракцию большевиков в российской социал-демократии можно было только под знаменем марксизма, объявив практически всех действительных марксистов ренегатами .

Но и это означало полный разрыв почти со всей левой интеллигенцией России и Европы, которая реально знала и понимала марксизм и следовала его установкам. После этого разрыва Ленин мог опираться только на ту массу «красных», которые усвоили в марксизме лишь общий освободительный пафос («ценности равенства и справедливости») и десяток лозунгов — и, будучи полностью заняты злободневными задачами политической борьбы, уже не имели времени, чтобы заняться изучением марксизма (вплоть до 60-80-х годов ХХ века, после которых и произошла вторая «вопиющая измена своим убеждениям» всей европейской и советской марксистской элиты, уже «коммунистической»).

Разрыв с марксистской элитой, на который пришлось пойти Ленину в 1914-1915 гг., был настолько глубок и непримирим, что не будет преувеличением считать его неявным объявлением той Гражданской войны, которая состоялась в 1918 г. между большевистским и национал-либеральным крыльями русской революции.

Перед Лениным стояла почти неразрешимая задача — порвать с марксистской элитой, сохранив знамя марксизма  в своих руках и представив предателями именно действительных марксистов. Не пойти на этот разрыв он также не мог, ибо марксисты выложили на стол именно те «национал-либеральные» и убийственно антирусские   установки марксизма, которые до этого момента удавалось спрятать от революционного поколения, вышедшего на арену в России уже в ХХ веке. «Старая гвардия» по главе с Плехановым в момент смены поколений спрятала эти установки Маркса и Энгельса в архив, но когда началась война между «пролетариями всех стран» и встал вопрос об историческом выборе, эта «старая гвардия» нарушила негласное соглашение и вытащила тему «войны народов, а не классов» для дебатов. Потому-то Ленин и покрыл Плеханова и Каутского всеми ругательствами, которые только терпела бумага.

В этот момент не порвать на деле  с ортодоксальным марксизмом было невозможно. Это значило бы порвать с русским народом  и поставить крест на пролетарской революции в России. Ведь теперь, когда Плеханов размахивал текстами Маркса и Энгельса, где черным по белому говорилось, что мировая пролетарская революция сотрет с лица земли русский народ и даже само его имя, никаких шансов возглавить русскую революцию у ортодоксальной  марксистской партии не было. Поэтому Ленину пришлось от «старой гвардии» грубо отмежеваться, а тем пришлось всеми средствами удерживать свои организации от поддержки советской революции, ограничиваясь участием лишь в той революции, которую санкционировали Маркс и Энгельс, то есть только в свержении царя и развале Российской империи.

Задача Ленина реально была исключительно сложной. Нужно было выставить изменниками  марксизма тех, кто как раз исходил из принципиальных положений марксизма, не отступая ни от его буквы, ни от его духа. Ленин был вынужден даже отбивать порочащие Маркса формулировки со стороны эсеров, которые оправдывали свою позицию во время войны ссылками на установки Маркса 1848 года. Здесь Ленин оказался в очень затруднительном положении — ему пришлось принять неприемлемые  установки Маркса, и здесь его аргументы выглядят неубедительно.

Он писал: «Гарденин [В.М. Чернов] в «Жизни» называет «революционным шовинизмом», но все же шовинизмом со стороны Маркса, что он стоял в 1848 г. за революционную войну против показавших себя на деле контрреволюционными народов Европы, именно: «славян и русских особенно». Такой упрек Марксу доказывает только лишний раз оппортунизм (или — а вернее и  — полную несерьезность) сего «левого» социал-революционера. Мы, марксисты, всегда стояли и стоим за революционную  войну против контрреволюционных  народов. Например, если социализм победит  в Америке или в Европе в 1920 году, а Япония с Китаем, допустим, двинут тогда  против нас — сначала хотя бы дипломатически — своих Бисмарков, мы будем за  наступательную, революционную войну с ними. Вам это странно, г. Гарденин? Революционер-то вы вроде Ропшина!» [154, с. 226].

Ленин понимал, насколько рискованным будет для его позиции любой реалистичный пример, и привел в качестве аргумента совершенно фантастическую ситуацию — в США в 1920 г. происходит социалистическая революция, Китай пытается ее задушить при помощи дипломатического давления «на нас», и тогда «мы» начинаем против Китая войну! Наверное, г. Гарденин с Ропшиным немало удивились.

Лучше взять реальную ситуацию: февраль 1917 г., Российская империя распадается, в Грузии происходит революция, к власти приходит марксистское социалистическое правительство, которое стремится в «европейскую семью народов», а против него новая «реакционная азиатская деспотия» в лице советской России, руководимой Лениным, посылает свои войска, чтобы эту революцию задушить. Это будет ситуация, структурно близкая 1848 году. В обоих случаях речь идет о «революционном шовинизме» прозападных элит — в Австрии они угнетали славянских крестьян, а в Грузии грузинских. В случае Австрии за них горой стоял Маркс, а в случае Грузии — марксисты типа Аксельрода.

А как оценить «наступательную, революционную войну» против русской деспотии прогрессивных супер-революционных поляков под командой социалистического вождя Пилсудского? Это уж почти точно 1920 год — только не в США, а прямо на наших глазах. Интересно, что бы написал по этому случаю Энгельс.

Защищая Маркса, Ленин вынужден нести большие теоретические и политические потери. Ему приходится вставать на защиту буржуазного национализма и расистской концепции реакционных народов. И ради этого выдвигать очень уязвимый тезис о том, что раньше буржуазия была прогрессивной, значит, и ее войны были прогрессивными: «Кто ссылается теперь на отношение Маркса к войнам эпохи прогрессивной  буржуазии и забывает о словах Маркса «рабочие не имеют отечества» — словах, относящихся именно к эпохе реакционной, отжившей буржуазии, к эпохе социалистической революции, тот бесстыдно искажает Маркса» [74, с. 321].

Тут неточность уже в том, что «пролетарии не имеют отечества» сказано в 1847 г., а «войны эпохи прогрессивной буржуазии», на которые ссылается Ленин, велись в 1854-1855, 1870-1871 и 1876-1877 гг. Второй по меньшей мере сомнительный пункт — утверждение, будто российская буржуазия была «реакционной, отжившей». Буквально через три года после написания Лениным этих строк эта самая «реакционная, отжившая» буржуазия организовала Февральскую революцию, которая сокрушила Российскую империю и ее монархию. Да и считать Крымскую войну 1854-1855 гг. прогрессивной войной прогрессивной западной буржуазии было очень большой натяжкой.

Делая реверансы «знамени марксизма» и, разумеется, будучи еще под его большим влиянием, Ленин не мог избежать необходимости делать антироссийские утверждения. Подкрепить их логикой и здравым смыслом было невозможно, и если бы они в тот момент стали известны широким слоям даже революционной интеллигенции, то сильно повредили бы большевикам (а советскому строю в 70-80-е годы повредили реально). Например, называя европейских социал-демократов ренегатами марксизма, Ленин делал упор на том, что они совершили измену, «игнорируя или отрицая основную истину социализма, изложенную еще в «Коммунистическом Манифесте», что рабочие не имеют отечества» [155]. Называя этот двусмысленный тезис «Манифеста» основной истиной социализма , Ленин входил в противоречие с практическими условиями пропаганды социализма в России — объяснить этот тезис русским рабочим и крестьянам было бы невозможно, этот тезис приходилось «прятать».

Более того, Ленин называет «основной истиной социализма» совершенно неверное положение, навеянное утопическим представлением о народах и нациях, принятом на ранних этапах Просвещения. Постулат «Коммунистического манифеста» — «пролетарии не имеют отечества» — представляет пролетариат как некий лишенный этничности глобальный избранный народ . Что этот постулат неверен, история показывала раз за разом, начиная с франко-прусской войны и до сего дня. Более того, и во времена написания «Манифеста» пролетариат Англии не мог «не иметь отечества», поскольку эксплуатировал пролетариев Индии и других колоний. Есть основания допустить, что в «Манифесте» имеются в виду «пролетарии всех цивилизованных  стран», а вовсе не всяких.

Сейчас, когда об этой проблеме заходит спор в кругу марксистов, большинство соглашаются с тем, что этот постулат неверен в приложении к реальным  пролетариям, но речь, мол, идет о «модели пролетария», созданной Марксом и Энгельсом. Модель эта полезна, надо только не забывать, что речь идет именно о модели. Такой подход не годится. Если в модель вводится заведомо неверный элемент, которым нельзя пренебречь, то модель становится неадекватной и приводит к неверным выводам. В данном же случае речь идет о ключевом элементе модели («основной истине социализма»).

К тому же хорошо известно, что смелые (или заведомо неверные) допущения, вводимые в модель, забываются  почти моментально. Поэтому автор модели обязан предусмотреть блокирующие механизмы, запрещающие  применение модели без сознательного учета этих исходных допущений. Никаких оговорок и тем более автоматически действующих сигналов тревоги в «Манифест» Марксом и Энгельсом введено не было. Это — недопустимый дефект модели, тем более создаваемой как идеологический инструмент. Положение осложняется еще и тем, что попытки произвести «раскопки смыслов» марксизма с целью обозначить границы применимости его моделей многими марксистами рассматривались и рассматриваются как святотатство, так что мало у кого возникает желание с этим связываться.

Надо сказать, что следуя необходимости остаться в лоне марксизма, Ленин был вынужден делать утверждения не просто неверные и не просто антироссийские, но и противные русской культуре. Это проявляется в его поддержке «прогрессивных буржуазных войн». Он пишет: «Прежние войны, на которые нам указывают, были «продолжением политики» многолетних национальных движений буржуазии, движений против чужого, инонационального гнета и против абсолютизма (турецкого и русского). Никакого иного вопроса, кроме вопроса о предпочтительности успеха той или иной буржуазии, тогда и быть не могло: к войнам подобного типа марксисты могли заранее звать  народы, разжигая  национальную ненависть, как звал Маркс в 1848 г. и позже к войне с Россией, как разжигал Энгельс в 1859 году национальную ненависть немцев к их угнетателям, Наполеону III и к русскому царизму» [74, с. 226].

Тут мы имеем яркий образец пропаганды буржуазного национализма  как антипода пролетарского интернационализма  — со ссылкой на Маркса и Энгельса. Но ведь русская культура отвергала буржуазный национализм! Не разжигал русский просвещенный слой национальной ненависти  к французам в 1805-1812 годах, не разжигал Лев Толстой национальной ненависти к англичанам в «Севастопольских рассказах», не разжигали в России национальной ненависти к туркам в 1877 г. — и даже к немцам в 1914 г. Когда группа виднейших немецких ученых в 1914 г. издала совершенно русофобский и антифранцузский манифест, российский министр просвещения поставил вопрос об исключении из числа почетных членов Императорской Академии наук конкретно поставивших свои подписи немецких ученых (Нернста, Планка и др.). Французы их из своей Академии исключили моментально, а русские академики решили этого не делать. Зачем, мол, разжигать национальную ненависть. Немцы есть немцы, им иначе нельзя, а нам-то зачем так поступать! И царь не стал настаивать на исключении.

И ведь всего через пять лет сам же Ленин принимал меры к тому, чтобы в советско-польской войне не возникало национальной ненависти. В мае 1920 г. он пишет в Секретариат ЦК РКП(б): «Предлагаю директиву: все статьи о Польше и польской войне просматривать ответственным редакторам под их личной ответственностью. Не пересаливать, т.е. не впадать в шовинизм, всегда выделять панов и капиталистов от рабочих и крестьян Польши» [156, с. 193].[40]

Ленин продолжает свою мысль в оправдание Маркса: «Нельзя быть марксистом, не питая глубочайшего уважения к великим буржуазным революционерам, которые имели всемирно-историческое право говорить от имени буржуазных «отечеств», поднимавших десятки миллионов новых наций к цивилизованной жизни в борьбе с феодализмом» [там же].

Но ведь на глазах у Ленина происходила именно великая буржуазная революция в России, программа которой и предполагала поднять «десятки миллионов к цивилизованной жизни в борьбе с феодализмом». Где же уважение к этим революционерам — Милюкову и Савинкову, Корнилову и Колчаку, Керенскому и Аксельроду? Почему им отказано в праве «говорить от имени буржуазных отечеств»? Потому что это революция в России, а не во Франции? Или потому, что Ленин уже не марксист?  

Глава 22. Конфликт с марксизмом и лозунг поражения своего правительства в войне 

Самой трудной задачей для Ленина в 1914-1915 гг. было найти приемлемую формулу разрыва с социал-шовинизмом марксистов II Интернационала. Проблема определения позиции партии большевиков в условиях мировой войны вставала впервые. И тут главный конфликт возникал уже вовсе не из-за «измены» марксистов, которые в каждой стране решили поддержать свои национальные буржуазные правительства в большой «войне народов».

Большевики оказались в зоне столкновения двух уровней массового сознания самого русского народа — его чаяний  (коллективного бессознательного) и расхожих мнений , настроений момента. Пойти против чаяний — значит потерпеть стратегическое поражение, оскорбить возбужденные настроения — значит потерпеть поражение тактическое, которое в быстротекущей обстановке может стать непоправимым.

Ленин верно понял народные чаяния и сделал радикальный и небывалый выбор — принял установку на поражение своего правительства в империалистической войне  и на превращение войны империалистической в войну гражданскую . Дело тут не только в интуиции, а и в наличии достаточных признаков для надежного прогнозирования хода событий. Крестьянство России не одобрило войну, тем более что вся тяжесть издержек и потерь от войны легла именно на крестьянство русских областей. Государство входило в войну в состоянии общего кризиса и сплотить общество патриотическим проектом не могло. Раскол с течением времени мог только углубляться, и шансы монархического режима «выйти живым» из этого кризиса были очень невелики.

Режим попал в порочный круг: для ведения войны он был вынужден поставить под ружье огромную армию — 15 миллионов крестьян и рабочих. В эту армию пришло и получило оружие поколение, которое подростками пережило большие и малые «кровавые воскресенья» 1905-1907 гг. Обговорив в армии все свои проблемы и организовавшись, это поколение неминуемо повернуло бы оружие против «белой кости», поддержав начавшуюся «молекулярную» гражданскую войну в тылу. Это в те годы всем было очевидно, и все обдумывали свой выбор в грядущем столкновении.

Предвидение Ленина осуществилось — война империалистическая превратилась в гражданскую сама собой, без всякого «заговора». М.М. Пришвин записал в дневнике 21 мая 1917 г.: «По городам и селам успех имеет только проповедь захвата внутри страны и вместе с тем отказ от захвата чужих земель. Первое дает народу землю, второе дает мир и возвращение работников. Все это очень понятно: в начале войны народ представлял себе врага-немца вне государства. После ряда поражений он почувствовал, что враг народа — внутренний немец. И первый из них, царь, был свергнут. За царем свергли старых правителей, а теперь свергают всех собственников земли. Но земля неразрывно связана с капиталом. Свергают капиталистов — внутренних немцев» [6].

Таким образом, надо без эмоций признать, что выдвижение революционной программы в самом начале войны было стратегически  правильным выбором. Направление массивных, «тектонических» процессов в изменении массового сознания народов России было определено верно.

Рациональные, основанные на расчете основания для этого выбора Ленину дала также работа над книгой «Империализм как высшая стадия капитализма», которую он закончил в 1916 г. в Цюрихе. Эта работа показала, что переход капитализма в стадию империализма сделал развитие мировой системы, построенной по типу «центр—периферия», крайне неравновесным . Центр получил возможность «сбрасывать» кризисы на периферию. Россия в конце XIX и начале ХХ века была именно страной периферийного  капитализма. А внутри нее крестьянство было как бы «внутренней колонией» — периферийной сферой собственных капиталистических укладов. Это сделало Россию «слабым звеном» в системе мирового капитализма. Отсюда следовал надежный вывод, что кризис, порожденный мировой войной, станет для сословной России невыносимым.

Второй вывод заключался в том, что при углублении российского кризиса западные союзники по военной коалиции будут не только «сбрасывать» в России часть своего кризиса, но и обязывать Россию продолжать войну, «тратя» ее ресурсы и население. Выход из войны станет для России вопросом жизни и смерти, и выход этот будет возможен только через революцию.

Так и произошло, «западники» (кадеты и меньшевики), которые требовали продолжать войну и выполнять свои обязательства перед Антантой, полностью потеряли поддержку крестьянства, и выход из войны оказался логично сцеплен с советской революцией. Она отвечала общенациональным   интересам.

Виднейший русский химик и государственный деятель генерал В.Н. Ипатьев в своем большом двухтомном труде пишет о том времени: «Продолжение войны угрожало полным развалом государства и вызывало крайнее раздражение во всех слоях населения… [Либеральные и почти все левые партии требовали продолжения войны]… Наоборот, большевики, руководимые Лениным, своим лейтмотивом взяли требование окончания войны и реальной помощи беднейшим крестьянам и рабочим за счет буржуазии… Надо удивляться талантливой способности Ленина верно оценить сложившуюся конъюнктуру и с поразительной смелостью выдвинуть указанные лозунги, которым ни одна из существовавших политических партий в то время не могла ничего противопоставить… Можно было совершенно не соглашаться со многими идеями большевиков. Можно было считать их лозунги за утопию, но надо быть беспристрастным и признать, что переход власти в руки пролетариата в октябре 1917 г., проведенный Лениным и Троцким, обусловил собой спасение страны, избавив ее от анархии и сохранив в то время в живых интеллигенцию и материальные богатства страны» [157].

Но в 1914 г. для массового сознания, возбужденного началом войны и призывом в армию, идея поражения в войне  была, конечно, шокирующей. А ведь этот выбор был сделан Лениным уже в сентябре 1914 г. Он писал тогда: «Для нас, русских с.-д., не может подлежать сомнению, что с точки зрения рабочего класса и трудящихся масс всех народов России наименьшим злом было бы поражение царской монархии, самого реакционного и варварского правительства, угнетающего наибольшее количество наций и наибольшую массу населения Европы и Азии» [155].

Но это же государственная измена! В официальной советской истории вся эта коллизия освещалась скороговоркой, как что-то несущественное. На деле политический риск при принятии этого решения был очень велик. Даже сейчас наши марксисты и патриоты-коммунисты стараются смягчить его остроту, говоря, что речь шла о лозунге «поражения всех правительств». Это не так, сегодня нам не надо смягчать и упрощать противоречий того времени. Работа Ленина «О поражении своего правительства в империалистской войне» [158] была написана 26 июля 1915 г., через два месяца после работы «Крах II Интернационала», в которой было зафиксировано, что ни одна   европейская социал-демократическая партия не заняла пораженческой позиции. Поэтому Ленин и пишет, что «русские социал-демократы должны были первыми выступить с «теорией и практикой» лозунга поражения».

Надо признать, что лозунг поражения в войне  был предельно радикальным, так что и сегодня вряд ли найдется человек, который легко с ним согласится. Речь шла о том, чтобы не просто желать поражения своему правительству, но и содействовать такому поражению . Ленин объясняет: «Кто пишет против «государственной измены», как Буквоед, против «распада России», как Семковский,[41] тот стоит на буржуазной, а не пролетарской точке зрения. Пролетарий не может  ни нанести классового удара своему правительству, ни протянуть (на деле) руку своему брату, пролетарию «чужой», воюющей с «нами» страны, не совершая  «государственной измены», не содействуя  поражению, не помогая распаду  «своей» империалистской «великой» державы» [158, с. 290].

Другое дело — формы «содействия». Речь идет не о «вредительстве», а об отказе от классового мира, о продолжении революционной деятельности. Ленин уточняет: «Превращение империалистской войны в гражданскую не может быть «сделано», как нельзя «сделать» революции, — оно вырастает  из целого ряда многообразных явлений, сторон, черточек, свойств, последствий империалистской войны. И такое вырастание невозможно  без ряда военных неудач и поражений тех правительств, которым наносят удары их  собственные угнетенные классы» [158, с. 289].

Как прогноз , эти представления оказались верными — через полтора года все именно так и произошло. Никакого практического влияния на ход событий в России эти работы Ленина не оказали и, будучи опубликованными в Швейцарии, не были доведены до сведения даже политически активной левой интеллигенции в Петербурге (насколько можно судить по воспоминаниям некоторых революционных студентов, эти работы до активистов партии не дошли). Это, видимо, было наилучшим выходом из сложного положения, ибо идея содействовать поражению России в 1915 г. наверняка оттолкнула бы от большевиков значительную часть интеллигенции и рабочих.

Но, конечно, идея способствовать поражению своей страны в войне привела к душевному конфликту у части партийного актива — патриотическое чувство столкнулось с идеологической доктриной. Это расщепление сознания впоследствии привело к разногласиям и столкновениям уже внутри сообщества старых большевиков. Гражданская война устранила с политической арены либералов-западников, которые вели идеологическую борьбу против империи , но космополитическое крыло большевиков, которое приняло у них эстафету, продолжало разрушение символов империи. Ненависть этой части большевиков к государству России была во много навеяна той доктриной марксизма, которой они были искренне преданы. Хотя после Октября большевикам пришлось заняться государственным строительством и ввести в свою риторику понятие социалистического отечества , инерция антигосударственных установок была очень велика.