Искатель. 1977. Выпуск №5

— Еду по делам своего подзащитного в Екатеринбург. — Небрежно, будто совсем не придавая этому значения, Дмитрий Дмитриевич достал из кармана телеграмму, передал ее французу. Тот взял ее как бы машинально и, мельком глянув, возвратил:

— О, я не любопытный. Вы меня не так поняли. Уверяю вас, месье. Но в России надо держать ухи на высоте. Так, кажется, по-русски? На прошлой неделе погиб мой друг. Железнодорожная катастрофа. Партизаны разобрали путь. Сколько напрасных жертв. Здесь, в России, нужна большая культурная работа, чтобы поднять край из варварства и дикости. Правда, кое в чем наша пресса преувеличивала. Медведи и волки не гуляют свободно по улицам сибирских городов. Но сибирский мужик — чалдон — страшнее свирепого зверя. Он не делает разницы между солдатами верховного правителя и нашими, несущими чисто культурную миссию.

— В этом вы совершенно правы, — кивнул Дмитрий Дмитриевич.

Послышался стук, и, прежде чем кто-либо ответил, дверь открылась. На пороге стоял колчаковский офицер. За ним двое солдат. Увидев француза, поручик козырнул:

— Экскюзе муа, капитан… — И, очень, довольный, добавил тоже по-французски: — На войне как на войне.

Француз покровительственно улыбнулся:

— Долг прежде всего!

— Документы! — бросил офицер Буровым.

Придирчиво ознакомившись с бумагами Буровых, офицер лишь взглянул на какое-то удостоверение Антуана де Монтрё, даже не взяв его из рук капитана экспедиционных войск Французской республики. Откозырял, вышел.

— И все-таки даже адмирал Колчак не проявляет, по мнению союзников, достаточной твердости. Мой отец был адъютантом генерала Галифе. Вот кто умел расправляться с мятежниками! «Пощада только мертвым!» А вы и без меня знаете, что в России, а особенно в Сибири, пролетарской черни два человека на сотню.

— Ох уж эта политика, господа, — зевнула Елена Алексеевна. — Я где-то читала… У Тургенева, в «Дыме», что стоит сойтись двум русским, как они начинают обсуждать проклятые вопросы! Вы, капитан, в России недавно. Но она уже испортила вас.

— Вы правы, мадам.

Пока Елена Алексеевна устраивалась на ночь, Буров и капитан курили в коридоре. Сын адъютанта генерала Галифе продолжал развивать свою мысль об усмирении Сибири.

Дмитрий Дмитриевич чувствовал оскомину на зубах и тошноту, словно он ехал не в поезде, а на пароходе по мертвой зыби.

Его вторая поездка в Москву мало чем напоминала первую, такую спокойную, почти прогулку. Тогда, в июле восемнадцатого, Сибирь, словно шкуру, пытались растащить добрый пяток всяческих «правительств»: уфимская директория, ставшая впоследствии печально знаменитой омской, дальневосточное, иркутское, читинское, атаманское, да всех не перечтешь. Каждое из них имело свои оттенки, но отличались они одно от другого только степенью побеления, оставаясь по сути буржуазными, преследовавшие оголтело, но еще недостаточно организованно большевиков и им сочувствующих. Еще продолжались бои Красной гвардии на Даурском фронте, которым командовал бывший прапорщик и бывший левый эсер-максималист Сергей Лазо.

Белочехов кое-где в деревнях еще встречали хлебом-солью как избавителей от совдепии, да и в городах обыватели верили в Учредительное собрание, свободу торговли и прочие яркие тряпки слов эсеро-меньшевистской «платформы».

Однако Бурова уже не хмелили пышные фразы широковещательных программ.

В июне он по делу своего подзащитного был «За Ушаковкой», в уголовной тюрьме. Окно камеры, где он беседовал с подзащитным, выходило во внутренний двор. Неожиданно двор наполнился шумом голосов, свирепыми криками конвойных. Дмитрий Буров подошел к окну. И в ту же секунду послышалась пулеметная очередь. Он видел, как десятка два полураздетых, избитых людей медленно, по-разному стали оседать, дико кланяясь и тыкаясь головой в булыжник, откидываться… И падать, падать под строчную дробь пулемета. Потом конвойные погнали к стене новую группу арестованных. Их били прикладами, пинали сапогами…

«Смотри! — твердил себе Дмитрий Дмитриевич. — Вот что творится за ширмой пышных фраз, в которые ты тоже верил! «Третий путь»! Нет его! Революция альтернативна: да или нет. Третьего не дано!..»

Потом произошел другой случай. Но к нему Дмитрий Дмитриевич был готов. Внутренне готов, подобно оружию наизготовке, когда лишь за незначительным движением пальца неотвратимо следует выстрел.

Тот день походил на многие. Уже даже тишайших обывателей перестала смущать стрельба за окном, трупы на улицах. И в тот день, проходя по одному из переулков вслед за пронесшимися верховыми и жесткими ударами выстрелов, Буров увидел у калитки труп рабочею и рядом девочку. Она держала руку отца, видимо, еще теплую, и со слезами тянула: «Пап! Па-па! Ну встань! Встань. Пошли домой! Пап!..»

Под испуганными, затравленными взглядами обывателей Буров отнес убитого домой.

А вечером стрельба поднялась около их дома. Глянув в окно, Дмитрий Дмитриевич увидел, что из переулка выскочил, пригибаясь, человек и скрылся в их подъезде. Буров быстро подошел к двери и открыл ее. Тут же на площадку взбежал молодой человек. Дмитрий Дмитриевич кивком пригласил его в квартиру. И узнал Сашу Привалихина, большевика, входившего в состав городского исполкома.

— Скорей, скорей! — Буров провел Привалихина на кухню, открыл дверь черного хода. — Вот ключ от сарая. Уже темно. Никто не увидит. Позже зайдете. Дверь будет открыта.

Едва Привалихин успел уйти, как забарабанили в дверь. Открыла Елена Алексеевна. В прихожую ворвались офицер с запыхавшимися солдатами. На шум вышел и Дмитрий Дмитриевич. Ни слова не говоря, он попросил офицера пройти в комнаты. Офицер был знакомым, преподавал в юнкерском училище. Но тем не менее он очень придирчиво осмотрел квартиру. Постоял у выхода на черную лестницу. Однако Дмитрий Дмитриевич после ухода Саши поставил ведро с помоями как раз у двери, рассудив, что если бы ее открывали, то ведро отодвинули бы. Перехватив взгляд офицера, Буров сказал:

— От горничной нам пришлось отказаться. А сами не всегда успеваем с домашними делами.

— Ничего, — успокоил офицер. — Считайте, что новые времена будут лучше добрых старых.

И преследователи ушли.

После полуночи через черный ход в квартиру вернулся Саша Привалихин. Они прошли в кабинет.

— Как вы здесь очутились, Саша? Вы же эвакуировались.

— Кому-то надо вернуться. Мне посчастливилось. Нас белые и чехи прижали к Байкалу. Наших в плен не брали, раненых добивали. Только нескольким бойцам удалось пробиться к тайге.

— В таком виде вам, Саша, нельзя показываться в городе. Узнает первый встречный. А контрразведка…

— Она уже знает, Дмитрий Дмитриевич.

— Все равно надо загримироваться. У нас кое-что осталось от любительских спектаклей. Бороду, усы найдем. Кстати, кто из ваших есть в городе?

Привалихин нахмурился.

— Не знаю.

— Извините, я не то хотел сказать. Я прошу вас… Это очень серьезно. Поймите. Передайте товарищам, что я целиком в их распоряжении…

— Странно, Дмитрий Дмитриевич… Ваши… ну, соратники захватили власть, а вы — к нам.

— Согласитесь, Саша… Можно годы верить словам и в день разувериться от дел, которые совершают, прикрываясь красивыми фразами. Поверьте. Сказанное мною серьезно. Я не остановлюсь перед любым делом, которое мне поручат товарищи.

— В городе коммунистов почти нет. Вы же это знаете…

— Я не думал, что мое искреннее признание…

— Нет, нет, Дмитрий Дмитриевич! Теперь вы не поняли меня. Уверен, нам очень-очень нужны люди. И пожалуй, именно такие, как вы. Вне подозрений.

— Спасибо, товарищ Привалихин. — Дмитрий Дмитриевич протянул Саше руку. Тот крепко пожал ее и тепло, по-братски улыбнулся.

Загримированный Саша ушел черным ходом, предупредив, что он поднимется на чердак и выйдет из другого подъезда, за углом. И приходить будет тем же путем.

— Вот ключ.

— В случае чего я его выброшу.

Саша пришел на третий день. Он назвал адрес конспиративной квартиры, где Бурову предстояло встретиться с оставшимися в городе коммунистами. Но когда Дмитрий Дмитриевич пришел по адресу и назвал пароль, его препроводили в другой дом. Буров правильно оценил предосторожность.

В небольшом домике в Знаменском рабочем предместье Бурова встретили трое незнакомых людей и Саша. Они поздоровались, сели за стол, на котором стоял кипящий самовар, чашки, сушки.

— Товарищей интересует, как вы относитесь к текущему моменту, — сказал Саша.

— Я бы уточнил, — вступил в разговор несколько косноязычно сюсюкающий бородач. — Как вы относитесь к возможной коалиции между большевиками, социал-демократами и социал-революционерами.

Буров внимательно оглядел присутствующих:

— Странный вопрос. Вернее, добавление, уточнение. Согласитесь, что говорить о коалиции между революционерами и предателями революции по меньшей мере опрометчиво. Все сибирские и дальневосточные «правительства», в кои входят представители от кадетов до «народных социалистов», перечеркнули все завоевания революции. Меня удивляет подобная постановка вопроса. Согласитесь…

— Это личное мнение товарища Серого, — сказал Саша.

— Очень рад, — серьезно заявил Буров, — что подобная точка зрения лишь личное мнение.

— А каким образом без них можно продолжать борьбу? — спросил Серый, присюсюкивая. Буров догадался, что в целях конспирации Серый держит под языком шарик, изменяющий его произношение, но тембр его голоса показался Дмитрию Дмитриевичу знакомым. — Большевистские организации разгромлены. Связей нет. Не разумнее было бы консолидироваться в республиканско-демократический фронт? Не все меньшевики и эсеры — предатели. Вот вы…

— Я не считаю себя эсером! — резко ответил Буров.

— А кто же вы? — усмехнулся Серый. — Большевик?

— Если мне окажут честь так называть себя.

— Странное вы выбрали для этого время…

— Считаю, что партия большевиков именно сейчас, в это «странное», как вы говорите, время, нуждается в работниках. Не напрашиваясь на комплимент, скажу: людей, сознающих это всем сердцем, будет день ото дня все больше.

Серый оглядел сидящих за столом, сцепил пальцы рук:

— Я отказываюсь посылать Бурова нелегально в Москву для — доклада ЦК.

— Я за это предложение, — сказал Саша Привалихин.

— Поддерживаю, — кивнул третий.

— Неофиты все видят в розовом свете, — твердо выговорил Серый.

— Мы тоже, — сказал Саша.

…В ночной тьме за окном полыхнул рыжий всполох. Тотчас тревожно загукал паровоз, тонко, испуганно.

Буров подался к стеклу. Где-то впереди и сбоку над тайгой поднималось зарево. Буров вынул из жилета часы. По времени они должны были подъезжать к станции Зима. Дорога здесь делала поворот, и именно в стороне станции занимался пожар. Состав резко дернулся, замедляя ход.

Поезд выехал на открытую местность. Стали видны силуэты станционных построек и рядом на путях полыхающие вагоны, рассыпавшиеся фейерверком искр и падающих обломков.

«Партизаны! — подумал буров. — Партизаны подорвали состав с боеприпасами! Может быть, это дело рук Митрофана Евдокимовича с товарищами? Тогда понятно, почему он не появился на перроне. Ему пришлось уехать из Иркутска на несколько часов раньше…»

— Что такое? — послышался хрипловатый спросонья голос француза.

— Ах, опять какое-нибудь досадное происшествие, — проговорила Елена Алексеевна. — Дмитрий!

— Да, что-то случилось.

— Очередная глупость партизан, — сказал Антуан де Монтрё. — Что они могут сделать, если союзники ежедневно поставляют верховному правителю столько боеприпасов и снаряжения, сколько хватило бы для боевых операций под Верденом.

— Так много, господин капитан?

— Боюсь, что я даже приуменьшил нашу помощь.

Поезд остановился примерно в километре от станции и стоял до утра. Из окна вагона было видно, как вокруг огненного состава метались фигурки людей, пыхтели паровозы, растаскивая вагоны. Доносились звуки то ли стрельбы, то ли перестрелки. Лишь с рассветом пассажирский поезд миновал станцию.

Через день, подъезжая к Красноярску, их состав снова задержался на несколько часов: партизаны подорвали мост, и несколько воинских эшелонов простояли трое лишних суток на перегоне.

Тем временем Елена Алексеевна взапуски болтала с капитаном экспедиционного корпуса, а Дмитрий Дмитриевич углубленно, от доски до доски читал все колчаковские газеты, какие только удавалось заполучить на промежуточных станциях. Проходя по вагону, Буров каждый раз отмечал про себя, что Зарубина в купе не было. Он где-то пропадал. В Иркутске об этом уговору не было. Буров начинал не на шутку нервничать. Подозрения — одно, а уверенность в правильности подозрений — совсем другое. И главное — уже ничего нельзя изменить. Их должны встретить в Екатеринбурге с этим поездом. Их и Зарубина. А потом состоится свидание перед отъездом на север, где через лесничество они выйдут к Перми. Вот на этом отрезке и нужен будет третий, который при необходимости прикроет их, а потом встретит на обратном пути. И тогда они уже поедут вместе. Судя по всему, из Москвы они повезут большой багаж. В прошлый раз они втроем едва-едва справились.

В Омске поезд снова задержался на двое суток. Где-то совсем неподалеку партизаны пустили под откос воинский эшелон. На станции, забитой составами, царило напряженно-истерическая обстановка.

Стало известно, что две поездные бригады от машиниста до кондукторов расстреляны якобы за связь с партизанами. Вокзал наводняли филеры и переодетые контрразведчики. Пассажиры и вокзальный люд, пытавшиеся куда-то уехать, с недоверием и опаской косились друг на друга.

Буров вышел за свежими газетами. Купленные по пути издания необходимо было не только прочитать, запомнить главное, но и сохранить, довезти до Москвы.

Мальчишки-газетчики в длиннополых, с чужого плеча пиджаках и разбитой обуви ломкими голосами оглашали привокзальную площадь. Выкрикивали новости. Колчаковцы снова потеснили красных.

Накануне была оттепель, и, ступая по хрупким льдинкам вчерашних вымерзших луж, Буров купил газеты и собрался вернуться в вагон, когда в дверях вокзала возникла суматоха, послышались крики, ругательства. Толпа подалась на шум, но тут же отхлынула. И в освободившемся круге Буров увидел «фартового мужика». Двое филеров с трудом удерживали его, заломив руки за спину. Мужик был без шапки, волком смотрел вокруг, явно отыскивая кого-то глазами. Из разбитого лица на грязный, заляпанный мазутом снег капала кровь. Буров подался за спины невольных зрителей.

Но тут мужик дернулся с такой силой, что здоровенные филеры не смогли его удержать. Мужик кинулся на толпу, охнувшую, попятившуюся. Однако он словно никого не видел, кроме одного: усатого, с холеной бородкой господина в котелке — Зарубина.

Опомнившиеся филеры настигли мужика в двух шагах от Зарубина, скрутили ему руки. Но мужик, выпрямившись, харкнул кровью в морду человека в котелке:

— Иуда! Душегуб!

Зарубин ловким и точным ударом в скулу сбил мужика с ног. Тот повис на руках филеров.

Все произошло удивительно быстро. В одно мгновенье, а в следующее толпа загородила от Дмитрия Дмитриевича и «фартового мужика» и Зарубина, который, кажется, не заметил Бурова за спинами. У Дмитрия Дмитриевича на какую-то долю секунды появилось ощущение, что не «фартового мужика», а его ударили по лицу.

Передернув плечами, Буров сбросил с себя это ощущение и быстро пошел к вагону.

«Зарубин — провокатор!» — билось в мозгу. Теперь в этом не оставалось ни малейших сомнений. Да, Митрофан Евдокимович не стал бы теперь улыбаться на щепетильную предосторожность Бурова, когда тот потребовал, чтобы помощник, сопровождающий их, не связывался с ними, пока он не понадобится им самим.

Той же фланирующей походкой, будто ничего не случилось, Буров с газетами под мышкой отправился к своему составу, который стоял на запасных путях.

У своего синего вагона второго класса Буров увидел охрану. Двое солдат стояли у одной двери, двое у другой. Запахнув пальто, Буров сжал в руке пачку газет и, не замедляя шага, подошел к подножке. Солдаты не остановили его, даже вроде не заметили.

«Так, мышеловка: впущать и не выпущать, — с тревогой подумал Дмитрий Дмитриевич, поднимаясь по ступенькам. — Но почему сейчас, здесь?»

В коридоре он увидел троих пассажиров, стоявших спинами к окнам и около каждого по солдату.

«Так, — рассудил Буров, проходя мимо них в свое купе. — Эти пассажиры сели в Иркутске и едут дальше Омска… С ними пятеро. Контрразведка нервничает. Или уверены в успехе?»

Елена Алексеевна сидела в своем купе как ни в чем не бывало и болтала с французским капитаном и колчаковским офицером, видимо, из контрразведки.

— Вот и мой муж! — обернулась к нему Елена Алексеевна. — Говорят, есть необходимость нас побеспокоить.